Дочь Снейпа

      Она открыла глаза и не поняла, где находится.       Потолок был чужим — низким, деревянным, с трещинами, которых она не знала. Не её комната. Не потолок Дурмстранга. Эйлин моргнула, пытаясь сфокусироваться, и вдруг вспомнила всё.       Вспышка. Боль. Кровь. Его крик. Её крик. Тьма.       Она приподняла голову — и тут же зашипела от боли, которая прокатилась по позвоночнику, отдалась в шее, в плечах, в каждой мышце, которая только существовала. Всё болело. Всё, кроме одной руки.       Эйлин повернула голову влево и замерла. Левая рука была перемотана новыми бинтами — странными, серебристыми, почти светящимися в полумраке. Они не давили, не жгли, не тянули. Шрам под ними молчал. Эйлин пошевелила пальцами — легко, без боли. Чудо. Чудо, которое стоило ей чуть не собственной жизни.       Она медленно повернула голову в другую сторону — и увидела его. Альвисс лежал на полу. Не на диване, не в кресле — на полу, на жёстких досках, подстелив под голову свой снятый пиджак. Его ноги были вытянуты, руки сложены под щекой, голова — почти у самого края дивана, так близко, что Эйлин могла бы дотронуться до его волос, если бы протянула руку. Почти лицом к лицу.       Он спал. Сопел почти по-детски, чуть надув губы, и в этом было что-то нелепое, трогательное, совсем не вяжущееся с его обычной насмешливой улыбкой и хищным взглядом. Таким беззащитным она его никогда не видела.       Эйлин улыбнулась. Сама не заметила, как. А потом нахлынуло. Вчера. Это вчера. Она вспомнила, как магия вырвалась из неё — не заклинание, а что-то живое, тёмное, неудержимое. Как она не могла остановиться. Как смотрела на него, на его испуганное лицо, и не могла ничего сделать. Как билась в эту проклятую стену собственной силы.       Как ей было хорошо сначала.       Странно, но первые секунды — когда она закрыла глаза и отпустила всю боль, всю злость, весь страх, — были... приятными. Словно кто-то снял с неё тяжёлый груз, который она тащила годами. Она помнила, как прикрыла веки, как внутри разлилось тепло — ровное, спокойное, почти эйфорическое. Ей казалось, что она плывёт.       А потом всё рухнуло.       Тепло превратилось в жар. Жар — в огонь. Огонь — в ад. Она кричала, но не слышала себя. Только чувствовала, как Круциатус — нет, хуже, чем Круциатус, — разрывает её изнутри. Сон, из которого нельзя проснуться. Боль, у которой нет предела. Она разливалась по венам раскалённым свинцом и в конечном итоге почти добила её, насытившись всеми соками.       Как Альвисс кричал её имя. Как он пытался пробиться сквозь её магию. Как он упал. Встал. Упал снова. А потом... ничего. Только эта тишина. И его лицо рядом. Эйлин сглотнула, чувствуя, как горло саднит. Осторожно, стараясь не потревожить ноющее тело, она протянула руку и слегка дёрнула его за рукав.       — Альвисс, — прошептала она. Голос был хриплым, чужим.       Он не проснулся. Она дёрнула сильнее.       — Альвисс.       Он встрепенулся. Резко, будто его ударило током. Глаза распахнулись, секунду в них было — страх, непонимание, потом — осознание. Он сел, едва не стукнувшись головой о край дивана, и сразу оказался рядом, схватив её за плечи, заглядывая в лицо.       — Эйлин! — Голос его был сорванным, будто он сам не спал, а кричал. — Ты… ты как? Что болит? Голова кружится? Ты помнишь, что было?       — Тихо-тихо, — она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Я жива. Наверное.       — Наверное? — он выдохнул, и в этом выдохе было всё — и облегчение, и злость, и что-то ещё, что она не умела называть. — Ты была почти мертва, Эйлин. У тебя пульс остановился. Я… — он не договорил, прижал её ладонь к своему лбу, закрыл глаза. — Я думал, что не успею.       Эйлин чувствовала, как его пальцы дрожат. Он не отпускал её руку. Сжимал так, будто боялся, что она исчезнет.       — Ты почти убил меня? — спросила она, и в её голосе скользнула шутка — слабая, но живая.       — Я почти убил тебя, — ответил он, и голос его предательски дрогнул. — Если бы у меня не хватило сил… если бы я чуть замешкался… ты была бы мертва, Эйлин.       Он отстранился, посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то, от чего у неё сжалось сердце.       — Прости, — сказал он. — Я идиот. Не надо было тебя заставлять. Не надо было…       — Стоп, — перебила Эйлин. Она накрыла его руку своей — бледной, исхудалой, но твёрдой. — Я сама согласилась. И я… я тоже виновата. Я не смогла остановиться.       — Ты не должна была останавливаться, — он покачал головой. — Я должен был найти другой способ.       — Но не нашёл.       — Найду, — сказал он твёрдо. — У нас ещё две недели до дуэли. Я найду. Слышишь?       Эйлин смотрела на него, на его осунувшееся лицо, на тени под глазами — он не спал, наверное, всю ночь, следил за ней. Ей стало тепло. Не от магии. От чего-то другого.       — Хорошо, — ответила она. — Найдём.       Он улыбнулся — устало, облегчённо, совсем не так, как обычно. И вдруг наклонился и поцеловал её в лоб.       Так легко, так невесомо, что Эйлин не успела испугаться, не успела отстраниться. Только замерла, чувствуя, как его губы касаются её кожи.       — Чтобы больше так не делала, — сказал он, отстраняясь, и в его голосе снова появились привычные нотки, но глаза были другими. — А теперь вставай. Нас ждёт директор.       — Директор? — Эйлин опешила.       — Ты вчера чуть не убила себя на его территории, — Альвисс встал, протянул ей руку. — Конечно, он хочет с тобой поговорить.       Кабинет директора встретил их холодной тишиной.       Он сидел за столом — седой, суровый, с лицом, на котором невозможно было прочитать эмоции. Альвисс стоял чуть позади Эйлин, не касаясь её, но так близко, что она чувствовала его дыхание.       — Мисс Снейп, — директор поднял глаза. — Вы выглядите… живей, чем я ожидал.       — Спасибо за комплимент, — ответила Эйлин, стараясь держаться ровно, хотя ноги всё ещё дрожали.       Директор перевёл взгляд на Альвисса — долгий, тяжёлый, изучающий. Эйлин почувствовала, как тот напрягся за её спиной.       — Профессор Нильсен, — сказал директор. — До меня дошли определённые слухи о вас и мисс Снейп. Я не придал им значения. Но вчерашнее…       Он сделал паузу, посмотрел на Эйлин, потом снова на Альвисса.       — Я видел следы на площадке. Кровь. Разрушения. Это была магия сильного уровня, — он помолчал. — Уровня, который я редко встречаю даже у выпускников. Не говоря уже о пятикурснице.       Эйлин молчала.       — Я не знаю, что вы делаете, — продолжил директор, — и, честно говоря, не хочу знать. Но одно ясно: эта девочка — особенная. Такая сила не должна пропадать впустую. Он встал, подошёл к окну.       — Через две недели состоится дуэль. Мисс Снейп будет сражаться с Ингрид, — он повернулся к ним. — Если она выиграет — отбор будет считаться пройденным. Если проиграет…       — Я не проиграю, — сказала Эйлин.       Директор усмехнулся — беззлобно, но с сомнением.       — Посмотрим. А теперь ступайте. И постарайтесь больше не устраивать… взрывов на территории школы.       Они вышли в коридор.       — Я провожу тебя до комнаты, — сказал Альвисс.       — Не надо, — ответила Эйлин. — И так уже достаточно слухов.       Он хотел возразить, но она покачала гол6овой.       — Я справлюсь.       В комнате было тихо. Анна сидела на своей кровати, листая журнал. Увидев Эйлин, она подняла голову — и на её лице расцвела та самая сладкая, приторная улыбка.       — О, смотри-ка, живая, — протянула она, откладывая журнал. — А мы уж думали, Нильсен тебя совсем доконал.       — Анна, — устало сказала Эйлин, проходя к своей кровати, — у меня нет сил на твои игры.       — А кто играет? — Анна приподняла бровь. — Вся школа говорит, что ты из его кабинета теперь не вылезаешь. А вчера он тебя на руках нёс — все видели. Окровавленную. Красиво, да?       Эйлин села на кровать, прислонилась к стене, закрыла глаза.       — И что же говорит школа?       — Да разное, — Анна пожала плечами. — Кто-то думает, что ты наркоманка. Кто-то — что он тебя истязает. А кто-то… ну, ты понимаешь. Романтика.       Эйлин открыла глаза. Посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — А ты что думаешь? Анна улыбнулась, встала, подошла ближе.       — Я думаю, что тебе плевать, что я думаю. Тебе всегда было плевать. Ты живёшь в своём мире, где ты — героиня, а все остальные — статисты. Но знаешь что, Снейп? — она наклонилась. — Статисты тоже умеют говорить. И они говорят.       — Пусть говорят, — Эйлин не отвела взгляда. — Мне всё равно.       — Конечно, тебе всё равно, — Анна усмехнулась. — Ты же у нас бесчувственная.       Эйлин чувствовала, как внутри закипает злость. Шрам под новыми бинтами чуть дрогнул — но не заболел. Только напомнил о себе. Она сжала кулаки, заставила себя дышать ровно.       — Анна, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — если ты ещё раз скажешь что-то о моей жизни или о Нильсене, я…       — Что? — Анна прищурилась. — Ты что сделаешь? Опять меня отбросишь магией? Пожалеешь?       Эйлин встала. Медленно. Аккуратно. Посмотрела на неё сверху вниз.       — Нет, — сказала она. — Я просто больше никогда с тобой не заговорю.       Она отвернулась, легла на кровать лицом к стене.       Анна постояла ещё минуту, потом фыркнула и вернулась к себе.       — Бесчувственная, — повторила она уже тише.       Эйлин не ответила.       Она смотрела на стену, на трещины в штукатурке, на свет от лампы, который дрожал от сквозняка. И думала о том, что сказал Альвисс: «У нас ещё две недели». Две недели, чтобы научиться дышать в такт своей крови. Две недели, чтобы не умереть в следующий раз. Две недели, чтобы вернуться домой.       Утро следующего дня встретило Эйлин не рассветом, не тишиной, а грохотом. Она не поняла сначала, что случилось — только почувствовала, как что-то тяжёлое шмякнулось о подоконник, а следом раздался истошный крик Анны и треск разбитого стекла.       — СНЕЙП! Твоя тупая сова чуть не выбила нам окно!       Эйлин с трудом разлепила веки. Голова была тяжёлой, словно налитой свинцом, тело — чужим, неслушающимся. Она спала весь предыдущий день — провалилась в темноту, как только голова коснулась подушки, и не слышала ни звонков, ни голосов, ни шагов. Но сил всё равно было не много. Слишком не много. На подоконнике, гордо встряхивая перьями, сидела крупная серая сова. В клюве она держала два конверта — толстых, увесистых, почти неподъёмных для такой птицы. Анна, растрёпанная, в одной ночной рубашке, сжимала в руке тапок и явно собиралась запустить его в сову во второй раз.       — Анна, не смей, — прохрипела Эйлин, с трудом приподнимаясь на локтях. — Это мои письма.       — Мне плевать! — Анна махнула тапком, но сова, умная птица, уже взлетела и аккуратно опустилась на спинку кровати Эйлин, подальше от разъярённой соседки. — Твои зверюги выбили раму! На улице холодно! А я тут мёрзни из-за тебя!       Эйлин вздохнула, потянулась к конвертам. Пальцы дрожали, но она списала это на утреннюю слабость и на то, что спала почти сутки. Письма были от Гарри и от Драко. От Аарона, Сэма и отца — пока ничего. Ну и ладно. Хоть эти дошли. Она хотела развернуть первое, но дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Альвисс. Анна, которая как раз стягивала рубашку, чтобы переодеться, взвизгнула, прижала ткань к груди и закричала снова — на этот громче прежнего:       — Вы что, с ума посходили?! Здесь женская спальня!       Альвисс даже не глянул в её сторону. Не моргнул. Не извинился. Его взгляд был прикован к Эйлин — бледной, растрёпанной, сидящей на кровати с письмами в руках.       — Ложись обратно, — сказал он. Коротко. Без приветствий.       — Что? — Эйлин опешила.       — Ложись. Обратно, — повторил он, делая шаг в комнату. — Ты на больничном, Эйлин. Поняла? Все эти две недели никаких тренировок, никаких уроков, никаких вставаний с кровати. Твоя задача — лежать, есть, спать и набираться сил.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.       — Никаких «но». Сегодня ты справишься с этим заданием? Лежать?       Эйлин хотела огрызнуться, сказать, что она не ребёнок, что сама решит, что ей делать. Но внутри вдруг разлилась странная, тёплая усталость. Потому что он был прав. Она едва сидела. Уроки с прямой спиной — это было сейчас за пределами её возможностей.       — Справлюсь, — буркнула она и откинулась на подушку.       — Я буду проверять, — сказал Альвисс, развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.       На секунду в комнате повисла тишина. А потом Анна взорвалась.       — СНЕЙП! Научи своего любовника манерам! Врывается в спальню, глазеет на голых девушек, командует, как у себя дома!       Эйлин прикрыла глаза, чувствуя, как начинает болеть голова.       — Он не любовник, — устало сказала она. — И он на тебя даже не посмотрел. Так что не льсти себе.       — Ах, не посмотрел?! — Анна натянула рубашку, подскочила к ней. — А должен был? Ты совсем? Это женская спальня! Третий этаж! Я сейчас пойду к директору…       — Иди, — перебила Эйлин. — Только дверь с той стороны закрой.       Анна фыркнула, схватила сумку и вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что сова на подоконнике вздрогнула и сердито ухнула.       Эйлин осталась одна. Развернула первое письмо — от Гарри. "Эйлин Снейп. Ты так и не рассказала, каково это — быть в Дурмстранге. Неужели всё настолько плохо? Или ты просто не хочешь писать об этом? Я понимаю. Я тоже не люблю писать о плохом. Но знай: если захочешь поделиться — я здесь. В Хогвартсе уже вовсю говорят о трёх победителях отбора. Кто они, откуда, какие у них способности. Ученики обсуждают, делают ставки, спорят. А я… я надеюсь услышать там твою фамилию. Я знаю, ты справишься. Не пропадай надолго. Жду вестей. Поттер».       Эйлин усмехнулась, перечитала последнюю строчку. «Жду вестей». Сказал бы он, как она чуть не умерла вчера. Что бы написал тогда? «Сочувствую»? «Береги себя»?       Она отложила письмо Гарри, взяла второе — от Драко. «Снейп. Ты не представляешь, что случилось. Этот идиот Теодор Нотт зашёл в нашу с Клиффордами комнату, когда я переодевался. И, конечно, увидел эти твои дурацкие носки с оленями. Знаешь, что он сказал? «Малфой, ты с ума сошёл? Шерсть? С оленями? С бубенчиками?» Весь вечер ржал. Потом Аарон ему рассказал, что это подарок от «той самой Снейп из Дурмстранга». Теперь вся школа знает, что я ношу подарки от девушек. Ты довольна? Если честно, я не злюсь. Смешно, конечно, но даже приятно. Потому что эти носки — единственное, что напоминает мне о тебе. Ты, Снейп, не даёшь мне покоя. Даже во сне. И если честно — в формате того, что умираешь. Не знаю, почему мне это снится, но это отвратительно. Береги себя. Пожалуйста. Драко».       Эйлин долго смотрела на последнюю строчку. «В формате того, что умираешь». Если бы он знал, как близко это было к правде. Если бы знал.       Она сложила оба письма, убрала под подушку. Решила пока не отвечать. Ни Гарри, ни Драко, ни другим. Мало ли — может, она скоро вживую скажет им всё, что хотела. А письма… письма пусть подождут.       Эйлин прислушалась к своим ощущениям. Тело ныло, но не так сильно, как вчера. Голова была яснее. И рука — удивительно! — почти не болела. Она осторожно размотала серебристый бинт. Шрам был на месте — такой же тёмный, глубокий, почти живой. Но края выглядели чуть светлее, чуть спокойнее. Эйлин коснулась его пальцем — шрам дёрнулся, отозвался слабой, терпимой болью. Не той, от которой хочется кричать.       Просто напоминание.       Она намотала бинт обратно — туго, привычно. И снова легла, глядя в потолок. «Восстанавливаюсь слишком быстро», — подумала она. — «Что это? Магия? Бинты? Или просто организм понял, что если не выкарабкается — умрёт?»       Ответа не было.       В следующие два дня она почти не вставала с кровати, но и не лежала без дела.       Альвисс запретил тренировки, но не запретил учиться. Эйлин притащила в комнату книги, пергаменты, перья. Ингрид — вот её цель. Она изучала всё, что нашла об этой девушке: записи дуэлей, заметки преподавателей, сплетни студентов (иногда они бывали полезны). Ингрид не была сильнейшей из тройки — но она была умнейшей. Она читала соперников, как раскрытые книги. Просчитывала их ходы на несколько шагов вперёд. И никогда, никогда не ошибалась.       — Никогда, — повторила Эйлин, глядя на схему, которую набросала на пергаменте. — Значит, нужно сделать то, чего она не ждёт. То, чего не может прочитать.       Она выпросила у Альвисса разрешение посмотреть на тренировку Ингрид вживую. Сказала, что это важно. Что ей нужно увидеть врага.       — Ты не должна выходить на улицу, — сказал он.       — Я надену всё тёплое. С головой укутаюсь. Она меня не увидит.       — Дело не в ней. Дело в тебе.       — Я справлюсь, — упрямо ответила Эйлин.       Он посмотрел на неё — долго, тяжело.       Потом вздохнул.       — Одна тренировка. Полчаса. И ты идёшь в комнату.       — Идёт.       Эйлин стояла за ограждением, закутанная в толстый шарф и тёплую мантию, и смотрела, как Ингрид репетирует с партнёром. Двигалась она плавно, почти лениво, но каждое её движение было выверено до миллиметра. Щит вставал не блоком — волной, гася атаку, а не отражая её. Заклинания били точно, но не сокрушительно, а точечно — в самые уязвимые места противника.       — Она не тратит лишней силы, — прошептал Альвисс, стоя рядом. — Каждое заклинание — как выстрел снайпера. Один раз — и всё. Противник обезврежен.       — Как с ней бороться? — спросила Эйлин.       — Быть непредсказуемой. Делать то, что она не заложила в свой сценарий. Эйлин кивнула. Доставала пергамент, начала записывать — движения, заклинания, паузы.       — А ты могла бы не писать, а просто запоминать? — усмехнулся Альвисс.       — Могла бы, — ответила Эйлин, не отрываясь от бумаги. — Но письмо тренирует память. Папа говорил.       Альвисс хмыкнул, но не стал спорить. Он тоже начал запоминать — молча, сосредоточенно, иногда бросая короткие комментарии.       — Сейчас она сделает ложный выпад. Смотри, слева.       Ингрид действительно сделала выпад слева — и тут же ударила справа.       — Вижу, — прошептала Эйлин. — У неё шаблон. Она меняет стиль, но внутри — шаблон.       Тренировка закончилась. Ингрид отряхнула мантию, поправила волосы и вдруг — случайно или нет — посмотрела прямо в их сторону. Эйлин замерла. Альвисс положил руку ей на плечо.       — Она тебя заметила, — сказал он.       — Да, — ответила Эйлин.       Она не стала ждать, пока Ингрид подойдёт — сама шагнула вперёд, откинула капюшон, показалась.       — Снейп, — сказала Ингрид, даже не удивившись. — Я слышала о тебе. Ты та, кто хочет сразиться с одним из нас.       — Да, — коротко ответила Эйлин. Ингрид улыбнулась — не зло, не насмешливо, а почти… грустно.       — Знаешь, я в тебе сомневалась, когда услышала. Пятикурсница. Из Дурмстранга — всего полгода. Слухи, скандалы, бинты на руке… — она пожала плечами. — Не внушало доверия.       — А теперь? — спросила Эйлин.       — А теперь… я знаю, что ты не сдалась. Что ты была на грани и выжила. Это важно.       Она сделала шаг ближе, посмотрела прямо в глаза.       — Желаю удачи, мисс Снейп. Буду рада видеть своим противником.       И ушла.       Эйлин стояла, чувствуя, как внутри поднимается странное тепло. Не от магии. От уважения.       — Какая… приятная девушка, — сказал Альвисс, когда Ингрид скрылась за поворотом.       — Заткнись, — ответила Эйлин. — Идём. Мне нужно пересмотреть записи.       Ночью ей приснился Хогвартс. Она бежала по коридору — знакомому, освещённому факелами, пахнущему старым камнем и магией. Сердце колотилось где-то в горле, ноги несли её вперёд, к Большому Залу, где, она знала, её ждали. Она влетела в распахнутые двери — и замерла. Зал был пуст. Столы стояли, свечи горели, еда дымилась на тарелках. Но не было никого. Ни студентов, ни преподавателей, ни домовиков. Тишина давила на уши так, что хотелось закричать. — Папа? — позвала она. Голос сорвался, упал в пустоту. — А тебе говорил, — раздался знакомый голос. Эйлин резко обернулась. Северус сидел за преподавательским столом — один, прямой, бледный, с пустыми глазами. — Что здесь опасно, — продолжал он. — Все мертвы, Эйлин. Все, кого ты любила. Все, ради кого ты боролась. Все мертвы. — Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста… — Пора просыпаться, — сказал он.       Эйлин открыла глаза. Сердце колотилось, лоб был мокрым от пота, простыни сбились в комок.       Она села на кровати, тяжело дыша, чувствуя, как шрам напоминает о себе — тупой, мерный пульс. Сон. Это был просто сон.       — Только сон, — прошептала она себе. — Все живы. Все живы.       Но в груди остался холод.       Пять дней прошло с того момента, как Эйлин впервые разрешили тренироваться после того страшного вечера, когда её сердце остановилось на снегу. Пять дней, которые превратились в мучительное, тягучее ожидание. Оставалось всего чуть больше недели до дуэли — до того дня, когда она должна была выйти против Ингрид и доказать, что достойна вернуться домой. Семь дней, чтобы научиться контролировать то, что чуть не убило её. Семь дней, чтобы стать сильнее. Семь дней, чтобы не умереть в следующий раз. Эйлин считала их почти как секунды до взрыва — каждый новый рассвет отдавался в груди глухим, тревожным стуком.       Она ждала. Ждала следующей тренировки, ждала, когда Альвисс снова выйдет на площадку, снова будет гонять её до седьмого пота, снова будет холодным и безжалостным. Ждала его команд, его насмешек, его редкого «хорошо», которое стоило больше, чем чужие похвалы. Потому что только так, через его жёсткость, она могла стать сильнее. Только так, через его безжалостную требовательность, она могла победить. Альвисс был её зеркалом — если он злился, значит, она делала что-то не так. Если молчал — значит, была близка к цели. А если кивал — это было лучше любых слов. И сейчас ей нужен был именно он. Но Альвисс словно исчез.       На шестой день Эйлин подошла к нему после завтрака — он стоял у окна в коридоре, задумчивый, с чашкой кофе в руках, и смотрел куда-то вдаль, на заснеженный двор. В его позе было что-то отстранённое, почти неживое, будто он сам был частью этого холодного, серого утра. Эйлин подошла ближе, остановилась рядом — он не обернулся.       — Когда тренировка? — спросила она без предисловий, даже не поздоровавшись. Голос прозвучал резче, чем она хотела, но внутри всё кипело от нетерпения и тревоги.       Альвисс даже не посмотрел на неё. Отмахнулся рукой — небрежно, почти раздражённо, как отгоняют надоедливую муху. В этом жесте было что-то чужое, непривычное, отчего у Эйлин кольнуло в груди.       — Не сегодня, — сказал он глухо. — У меня дела.       И ушёл. Быстро, почти бегом, скрылся за поворотом, даже не допив кофе. Чашка так и осталась стоять на подоконнике — чёрный кофе остывал, покрываясь тонкой плёнкой. Эйлин осталась одна в пустом коридоре, чувствуя, как внутри поднимается странное, липкое беспокойство. «Дела», — повторила она мысленно. — «Какие у него могут быть дела в такой ранний час?». Она не поверила. Но решила не давить. Мало ли — действительно занят. Может, директор вызвал. Может, бумаги срочные. Может, просто не хотел говорить.       На седьмой день она застала его в кабинете. Дверь была приоткрыта — щель в палец шириной, и Эйлин, проходя мимо, случайно заглянула внутрь. Альвисс сидел в своём любимом продавленном кресле, положив ноги на стол, и пил кофе. Не читал бумаги. Не готовился к занятиям. Не рылся в древних книгах, которые могли бы помочь ей. Просто пил кофе и смотрел в потолок. Его лицо было расслабленным — слишком расслабленным для человека, у которого «дела».       Эйлин толкнула дверь, вошла без стука.       — Ты сказал, что у тебя дела, — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она планировала — скорее удивлённо, чем зло.       Альвисс медленно опустил ноги, поставил чашку на стол, но не поднял голову. Пальцы его задержались на фарфоровой ручке чуть дольше, чем нужно, будто он не хотел отпускать эту маленькую, ничего не значащую вещь.       — Дела были вчера, — ответил он, наконец поднимая взгляд. В его глазах не было привычного блеска — только усталость. — Сегодня выходной.       — Но мы должны тренироваться! — Эйлин сделала шаг вперёд, сжав кулаки. — Ты сказал, что найдёшь другой способ. Что научишь меня.       — Мы будем тренироваться, — он поднялся, подошёл к окну, встал спиной. Его плечи были напряжены, руки сжаты в карманах брюк. — Не сегодня.       — Тогда когда? — Эйлин почти кричала. Она чувствовала, как внутри закипает злость — несправедливая, глупая, но от этого не менее сильная. — У нас осталась неделя! Неделя, Альвисс! Я не могу ждать!       — Скоро, — ответил он, и это «скоро» прозвучало так неубедительно, что Эйлин захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым.       Она стиснула зубы, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что стёкла в шкафах жалобно звякнули.       На восьмой день она снова пришла. Дверь его кабинета была открыта настежь — он ждал или просто забыл закрыть, она не знала. Альвисс сидел в кресле с книгой — не учебной, не древней, а какой-то старой, потрёпанной, с выцветшей обложкой и пожелтевшими страницами. Он водил пальцем по строчкам, но взгляд его был расфокусированным — он не читал. Просто смотрел в одну точку.       — Ты избегаешь меня, — сказала Эйлин, прислонившись к дверному косяку. Она устала ходить вокруг да около.       — Нет, — ответил он, переворачивая страницу.       — Тогда почему мы не тренируемся?       — Потому что тебе нужно восстановиться.       — Я уже восстановилась! — Эйлин шагнула в кабинет, остановилась прямо перед его столом. — Посмотри на меня. Я стою. Я не падаю. Я готова.       Альвисс поднял наконец взгляд, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не равнодушие, не раздражение — сожаление. Такое густое, чёрное, что у неё самой заныло под ложечкой.       — Нет, — сказал он. — Не полностью.       И снова уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен.       Эйлин постояла ещё минуту, чувствуя, как внутри поднимается волна — обиды, страха, отчаяния. Потом развернулась и ушла. Молча. Без истерики. Потому что если бы она заговорила, то точно бы разревелась.       В кровати, лёжа лицом к стене, она смотрела на трещины в штукатурке и думала. «Может, он устал от меня. Может, я ему надоела. Может, он пожалел, что связался со мной. Может, понял, что я безнадёжна, и просто не хочет говорить об этом прямо». Мысли роились, как потревоженные осы, жалили, не давали уснуть. Эйлин перевернулась на спину, уставилась в потолок. Анна спала на своей кровати, тихо посапывая, и в этой безмятежности было что-то обидное — кто-то мог спать спокойно, а она ворочалась, как загнанный зверь.       Но он обещал. Обещал, что она не ударит в грязь лицом. Обещал, что поможет. Помнил ли он вообще об этих словах? Или они были сказаны на эмоциях, под влиянием момента, когда она лежала на снегу, и он думал, что она умирает? А теперь, когда она жива — уже не важно? Эйлин сжала подушку, прижала к лицу, сдерживая крик.       На девятый день она не выдержала. Эйлин знала, что кабинет Альвисса был и его спальней. Небольшая комната в дальнем крыле, куда студентам вход был запрещён. Но она плевала на запреты. Она плевала на слухи, которые ползли за ней по пятам уже вторую неделю. На косые взгляды, которые она ловила в коридорах. На шёпот за спиной. Она плевала на всё, кроме одного — возможности вернуться домой. Только это имело значение. Только ради этого она готова была унижаться, просить, требовать, умолять. Даже если ради этого ей придётся выставить себя дурой в очередной раз.       Она шла по коридору быстрым, решительным шагом, не глядя по сторонам. Портреты провожали её любопытными взглядами, но Эйлин не обращала внимания. Остановилась перед дверью, подняла руку — и, не постучав, толкнула её. Нагло. Бесцеремонно. Как хозяйка, которая пришла забирать своё.       И замерла на пороге.       Альвисс стоял посреди комнаты, спиной к ней. Он был без рубашки — только брюки, только босые ноги, только влажные волосы, собранные в низкий хвост. Эйлин никогда не видела его таким. Без привычных слоёв одежды, без защитного панциря сарказма и улыбок, без маски, которую он носил при посторонних. Просто он. Худой, бледный, с острыми лопатками, которые двигались под кожей, когда он поворачивался. На ключицах блестели капли воды — он только что из душа.       Она засмотрелась. Не могла отвести взгляд.       Он был худым. Очень худым — даже худее, чем она себе представляла. Рёбра проступали под кожей — не резко, а мягко, составляя странный, почти болезненный рельеф. Ключицы были острыми, как лезвия. Позвоночник вырисовывался под тонкой кожей, впадина между лопатками казалась глубокой, почти неприличной. Но руки — жилистые, крепкие, привыкшие держать палочку — придавали ему какой-то странной, хищной гармонии. Он не был красивым в привычном смысле. В нём не было ничего от картин богов, которыми украшали стены старых замков. Но в нём было что-то настоящее, живое, почти животное. От этого у Эйлин перехватило дыхание.       Альвисс даже не удивился. Не вздрогнул. Не попытался прикрыться. Только медленно повернулся, посмотрел на неё через плечо — спокойно, без осуждения, будто она заходила к нему в таком виде каждый день. Уголок его губ дрогнул.       — Спасибо, — сказал он, не повышая голоса, — что хоть дверь закрыла. Эйлин развернулась к двери, схватилась за ручку, захлопнула створку — и только тогда прижалась к ней спиной, чувствуя, как щёки заливает жаром. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Взгляд заметался по комнате — на окно, выходящее во двор, где уже темнело зимнее небо, на книжные полки, забитые старыми фолиантами, на потолок с трещинами — куда угодно, только не на него.       — Я… я не знала, что ты… что ты переодеваешься, — выдавила Эйлин. Голос дрожал — она ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать.       — Уже догадался, — ответил он. За его голосом слышался шорох ткани — надевал рубашку, кажется, медленно, не торопясь. — Могла бы и постучать. На всякий случай.       — А ты мог бы и не избегать меня целую неделю! — выпалила Эйлин, всё ещё не глядя в его сторону. Нашла взглядом люстру, уставилась в неё, делая вид, что изучает хрустальные подвески.       Тишина. Только шорох одежды и потрескивание свечей в камине. Потом вздох — глубокий, усталый, такой, каким выдыхают, когда несут на плечах непосильную тяжесть.       — Можешь повернуться, — сказал Альвисс. — Я более-менее приличен.       Эйлин перевела дух, отлепилась от двери и повернулась. Он сидел на краю кровати — не на той узкой, продавленной тахте, что стояла в кабинете, а на настоящей, широкой, с резными деревянными спинками. В домашних брюках и свободной рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы. Волосы, влажные после душа, он распустил — они падали на плечи, обрамляли лицо, делали его моложе, мягче, почти беззащитным. Эйлин заметила, что он заправил пряди за уши — и в этом жесте было что-то неожиданно интимное, почти болезненное. Она никогда не видела его полностью распущенным. Всегда — строгий хвост, собранные волосы, никаких лишних деталей. А сейчас он сидел перед ней в пижаме, с мокрыми волосами, и выглядел таким… обычным. Таким уставшим. Такими живым.       — Ты похудел, — сказала Эйлин вместо того, что хотела. Слова вырвались сами, и она пожалела об этом в ту же секунду.       — Ты тоже, — ответил он, и уголок его губ дрогнул. — Мы отличная пара — тощая и тощий.       Эйлин усмехнулась — неожиданно для себя, несмотря на злость и обиду. Усмешка вышла кривой, но настоящей.       — Ты впервые за долгое время не спрашиваешь разрешения войти, — заметил Альвисс, наклоняя голову.       — А ты впервые за долгое время прячешься от меня, — парировала Эйлин, скрещивая руки на груди.       Альвисс опустил взгляд. Потёр переносицу — жест, который она замечала у него только в минуты сильного напряжения, когда он собирался с мыслями или пытался спрятать то, что не хотел показывать. В этот раз он не прятал. Он просто молчал, и это молчание было громче любых слов.       — Я не прячусь, — сказал он наконец. — Прячешься. Ты уже пять дней находишь отговорки, чтобы не тренироваться. Сегодня я застала тебя за чтением книг, вчера — за кофе, позавчера ты убежал по «делам», которых на самом деле не было. Я проверила. В школе не было никаких срочных совещаний, — голос Эйлин зазвенел, она подалась вперёд, сжав кулаки. — Что происходит, Альвисс? Я имею право знать.       Он молчал. Долго. Так долго, что Эйлин уже решила, что он не ответит, что снова уйдёт в свою скорлупу, оставив её одну с вопросами, на которых не было ответов.       — Я боюсь, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти чужим. Она не ожидала этого. Не такого ответа.       — Чего? — спросила тихо, сама не узнавая свой голос.       — Всего, — он поднял глаза, и в них не было привычной усмешки, не было колючей защиты, за которую он прятался. Было что-то такое, от чего у Эйлин заныло в груди. — Тебя. Этого. Того, что будет дальше.       Он встал, подошёл к окну, встал спиной. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты на подоконнике так, что побелели костяшки.       — Ты чуть не умерла, Эйлин, — продолжил он, и голос его дрогнул. — В прямом смысле. Сердце останавливалось. Я не знал, успею ли. Я вливал в тебя магию и чувствовал, как ты уходишь. Как таешь. Как пустеешь. Ты была холодной, Эйлин. Не как снег — как камень. Как мёртвый камень.       Он резко повернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то — злость? отчаяние? страх? Она не могла разобрать.       — Я поклялся себе, что больше никогда не допущу такого. Что найду другой способ. Безопасный. И не нашёл. Ни в книгах, ни в архивах, ни в головах старых магов, которые уже забыли, как это — бояться. А время идёт. А ты требуешь тренировок. А я… я боюсь, что в следующий раз не смогу тебя вернуть. Что ты уйдёшь. Совсем. И я останусь здесь, в этом проклятом замке, с мыслью, что это я тебя убил.       Голос его сорвался на последних словах. Альвисс отвернулся, провёл рукой по лицу — быстро, резко, будто хотел стереть не слова, а что-то другое. Эйлин стояла, не двигаясь. Внутри всё замерло — злость, обида, страх. Осталась только боль. Чужая. Его.       — Значит, ты решил просто бросить меня? — спросила она тихо, и голос её не дрожал. — Не тренировать? Не помогать? Молча смотреть, как я проиграю? Как меня вышвырнут из программы обмена, и я навсегда останусь в этом проклятом месте?       — Я ищу, — он резко повернулся, и в его глазах снова вспыхнул огонь. — Я ищу другой способ. Читаю, анализирую, пытаюсь найти то, что позволит тебе использовать силу без риска для жизни. Я не спал три ночи, Эйлин. Три ночи. Я перерыл всю библиотеку, все архивы, все запретные секции. Я обращался к старым знакомым, которые даже не знают, что я всё ещё жив. И пока ничего. Ничего. Он замолчал. Выдохнул. И добавил тише, почти шёпотом:       — Но это не значит, что я бросил. Я не умею бросать. Меня бросали. И я знаю, каково это.       — Так не отстраняйся! — выкрикнула Эйлин, и голос её сорвался. — Не делай вид, что меня не существует! Не заставляй меня думать, что я тебе надоела, что ты устал от меня, что я… что я тебе безразлична!       Последние слова она выпалила и сама испугалась того, что сказала. Альвисс смотрел на неё. Долго. Внимательно. Почти больно.       — Ты думала, что я устал от тебя? — переспросил он тихо, и в его голосе не было насмешки.       Эйлин отвернулась, сжала пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони.       — А что мне ещё было думать? — сказала она, глядя в стену. — Ты избегал меня. Пять дней. Без объяснений. Я приходила — ты уходил. Я говорила — ты молчал. Я… я думала, что ты пожалел. Что понял, что я безнадёжна. Что связался со мной из жалости, а теперь…       — Я не из жалости, — перебил он. — Никогда.       — Тогда из-за чего?       Он молчал. Так долго, что Эйлин уже решила, что не ответит.       — Не знаю, — сказал он наконец. — Просто… ты. Ты — это ты. И этого достаточно.       Эйлин повернулась к нему. Внутри всё дрожало — не от страха, не от злости. От чего-то другого, чему она не умела давать имя.       — Ты дурак, — сказала она.       — Знаю, — ответил он.       — Я не передумал, — сказал Альвисс. — Я никогда не передумаю. Но я боюсь. И ты не имеешь права запрещать мне бояться.       — Имею, — ответила Эйлин. — Потому что я тоже боюсь. Каждый день. Каждую секунду. Я боюсь, что не выиграю. Что меня не возьмут. Что я никогда не вернусь домой. Что отец будет прав. Что все, кого я люблю, забудут меня, пока я здесь гнию. Бояться — это нормально. Но отступать — нет.       Альвисс смотрел на неё — долго, внимательно. И в его глазах что-то менялось. Напряжение уходило, уступая место чему-то другому — может быть, уважению. Может быть, чему-то более глубокому, чему она не решалась давать имя.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра начинаем.       — Почему не сегодня? — спросила Эйлин, чувствуя, как внутри разливается облегчение.       — Потому что сегодня уже поздно, — он посмотрел на часы — маленькие, карманные, которые достал откуда-то из кармана брюк. — И потому что я в пижаме, а ты… ты выглядишь так, будто готова убить меня взглядом. Не лучшие условия для тренировки.       Эйлин рассмеялась — неожиданно, звонко, почти по-настоящему. Смех вырвался сам, и она не стала его сдерживать.       — Ты в пижаме, — повторила она, оглядывая его фигуру — скрещённые на груди руки, распущенные волосы, босые ступни на холодном полу. — И скрестил руки на груди. Как рассерженный домовик.       — Я заместитель директор, — напомнил Альвисс, но уголок его губ дрогнул.       — И поэтому ты ходишь по замку в пижаме?       — Я не хожу. Я сижу в своём кабинете. В пижаме. Потому что имею право. Это моя комната.       — Твоя комната, в которую я ворвалась без стука, — кивнула Эйлин. — И застала тебя в неподобающем виде.       — Неподобающий вид — это если бы я был без штанов, — парировал Альвисс. — А так… вполне прилично.       Эйлин фыркнула, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает. Не до конца — но хотя бы перестало давить на грудь. Она посмотрела на него — на его усталое лицо, на тени под глазами, на распущенные волосы, которые делали его чужим и родным одновременно. И вдруг подумала: «Как же я по нему скучала. По этим дурацким разговорам. По его улыбке. По тому, как он смотрит на меня — будто я единственная во всём мире, кто может его понять».       Она отогнала мысль, не успев додумать.       — Иди уже, — сказал Альвисс, кивая в сторону двери. — В дуэльный зал. Я сейчас приду. Только штаны надену. Нормальные.       — Торопись, — ответила Эйлин, разворачиваясь. — Я не люблю ждать.       Она вышла в коридор, закрыв за собой дверь. Сердце билось ровно, сильно. В груди горело — не боль, не злость. Что-то другое. Тёплое. Живое.       В дуэльном зале было холодно и пусто — только серый свет из высоких окон, только пыль, танцующая в лучах вечернего угасающего солнца. Эйлин стояла в центре, сжимая палочку, и чувствовала, как внутри поднимается знакомый огонь. Не боль. Не страх. Решимость. Такую, какая бывает перед прыжком в пропасть — когда уже не важно, что там внизу. Важно, что ты летишь.       Дверь скрипнула. Альвисс вошёл — в пижаме, босиком, со скрещёнными на груди руками. Волосы он так и не собрал — они падали на плечи, и в этом было что-то неправильное, почти неприличное. Но он не обратил внимания. Просто встал напротив, и сказал, глядя прямо в глаза:       — Так. Показывай, чему ты научилась без меня.       — Я не училась, — ответила Эйлин. — Я ждала тебя.       Он усмехнулся — не насмешливо, не горько, а как-то тепло. Так, как улыбаются, когда понимают, что не один.       — Тогда начнём. Сначала — дыхание. Как я учил. Закрой глаза.       Эйлин закрыла. Вдох — удар. Выдох — удар. Сердце билось ровно, сильно, в такт её собственному ритму. Шрам под бинтом отозвался лёгкой пульсацией — не болью, а напоминанием. Она была жива.       — Открой глаза, — сказал Альвисс. Она открыла. Мир был чётким, ярким, настоящим. И он стоял напротив — в пижаме, босой, с распущенными волосами, готовый помочь ей победить. Несмотря на страх. Несмотря на то, что она чуть не убила его в прошлый раз. Несмотря ни на что.       — Атакуй, — сказал он.       Эйлин подняла палочку. Сделала первый выпад — и промахнулась. Заклинание ушло куда-то в сторону, ударило в стену, осыпав их градом каменной крошки. Эйлин стиснула зубы, перехватила палочку, попробовала снова. Ещё один выпад — и снова мимо. Альвисс даже не шелохнулся. Стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать — ни разочарования, ни насмешки, ничего.       — Ты целишься в меня или в стену? — спросил он наконец, когда её третье заклинание ушло в потолок, сбив люстру.       — Я целюсь в тебя, — огрызнулась Эйлин. — Ты просто слишком быстро двигаешься.       — Я не двигаюсь вообще, — ответил он. — Я стою на месте. Ты просто не попадаешь.       Эйлин хотела возразить, но не нашла слов. Потому что он был прав. Она злилась, спешила, вкладывала в атаку слишком много силы и слишком мало точности. Это было похоже на Магнуса — сокрушительная мощь без контроля. Но Ингрид была не Магнусом.       — Попробуем иначе, — сказал Альвисс, видя, что она закипает. — Я изучил тактику Ингрид. Пока ты… отдыхала, я тоже не сидел без дела.       — Отдыхала? — переспросила Эйлин, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Ты называешь это отдыхом? Я ждала тебя пять дней!       — Я знаю, — спокойно ответил он. — И я извинился. Но сейчас не об этом. Ингрид не атакует первой. Она ждёт. Она изучает. Она даёт противнику выложиться — и только потом бьёт в самое уязвимое место.       Эйлин сжала палочку, опустила руку.       — Значит, я не буду атаковать, — сказала она. — Я буду защищаться. Атака у неё так себе. Но она может лёгкой атакой попасть прямо в сердце с пяти метров.       — С трёх, — поправил Альвисс. — Я проверил. С пяти — надёжно, с трёх — смертельно.       — Откуда ты знаешь?       — Я стоял на месте мишени.       Эйлин посмотрела на него — на его бледное лицо, на тени под глазами, на то, как он говорил об этом буднично, как о погоде. И внутри что-то перевернулось. Он рисковал. Ради неё. Он стоял на месте, пока кто-то целился ему прямо в сердце. Пять дней, пока она ждала, он не сидел в своём кабинете с книгой — он изучал врага. Живого врага. Её врага.       — Ты невыносим, — сказала она.       — Знаю, — ответил он. — Теперь давай. Защищайся.       Они начали — медленно, осторожно, как кошки, которые примериваются друг к другу. Эйлин не атаковала. Она ждала. Наблюдала. Изучала. Альвисс копировал Ингрид — не полностью, не на сто процентов, но достаточно, чтобы она поняла, чего ожидать. Лёгкие, почти ленивые выпады. Движения плавные, экономные. Никакой лишней силы. Только точность.       — Слишком медленно, — сказал Альвисс после того, как она отразила третью атаку. — Ингрид быстрее. И хитрее.       — Я учусь, — ответила Эйлин, чувствуя, как пот стекает по спине.       — Учись быстрее.       Он атаковал снова — и на этот раз не сдержался. Заклинание ударило в плечо, Эйлин пошатнулась, но удержалась на ногах. Кожа горела, но кость, кажется, была цела. Она подняла палочку, вытерла лоб тыльной стороной ладони.       — Ещё, — сказала она.       — Ты устала, — заметил Альвисс.       — Я не устала.       Он смотрел на неё секунду, потом кивнул.       — Хорошо. Ещё.       Они продолжали. Час, два, три. Эйлин падала — не на снег, на холодные каменные плиты дуэльного зала. Вставала. Падала снова. Альвисс был безжалостен — он давил, заставлял её двигаться быстрее, защищаться плотнее, думать не на один, на три шага вперёд. Он кричал, когда она ошибалась, хвалил короткими, рублеными «хорошо», когда она делала всё правильно. Его голос был голосом Ингрид — холодным, беспристрастным, оценивающим.       — Ты раскрываешься слева, — бросил он, и заклинание просвистело у самого уха. — Ингрид это заметит.       — Я запомню, — выдохнула Эйлин, уворачиваясь.       — Запомни лучше.       Она отражала, уклонялась, ставила щиты один за другим. Но Ингрид была быстрее. И Альвисс — тоже. Он знал её слабые места, знал, куда бить, чтобы она споткнулась, чтобы её щит дал трещину. Он не жалел её. И она не просила пощады. В какой-то момент Эйлин почувствовала, что силы заканчиваются. Дыхание сбилось, руки дрожали, мир перед глазами начал расплываться. Она пропустила удар — заклинание ударило в ногу, и она упала на колено, не удержавшись.       — Вставай, — сказал Альвисс.       — Я… — попыталась подняться, но нога не слушалась.       — Я сказал, вставай!       Она встала. Пошатнулась. И тут он ударил снова — на этот раз всерьёз. Заклинание попало в бок, Эйлин вскрикнула не от боли — от неожиданности, упала на холодный пол, выронив палочку. Альвисс оказался рядом мгновенно — схватил её за плечи, заглянул в глаза.       — Эйлин, ты в порядке? Где болит? Покажи?       Она смотрела на него — на его испуганное лицо, на то, как он трясёт её, пытаясь понять, не слишком ли сильно ударил. И вдруг рассмеялась. Негромко, хрипло, почти беззвучно.       — Что? — он не понял. — Эйлин, ты…       — Отпусти, — сказала она, сбрасывая его руки. — Что с тобой, Альвисс? Неужели тебя моя «почти смерть» так подкосила? Он замер.       — Мы на тренировке, — продолжила Эйлин, поднимаясь на ноги. Она шаталась, но стояла. — На жестокой тренировке. А на этой тренировке ты — не Альвисс. Ты — Ингрид. Она не будет бросать палочку и бежать меня жалеть. Она будет добивать. Понял?       Альвисс смотрел на неё долго, тяжело. Потом поднялся, отошёл на исходную позицию, и лицо его стало чужим — холодным, непроницаемым, почти жестоким.       — Понял, — сказал он. — Палочку подняла. Продолжаем.       Они продолжали. До тех пор, пока Эйлин не перестала чувствовать ноги. До тех пор, пока её тело не покрылось синяками, ссадинами, ожогами от отскочивших заклинаний. Она не считала. Не жаловалась. Только падала, вставала, падала снова. И каждый раз, когда Альвисс смотрел на неё с сомнением, она поднимала голову и говорила:       — Я не сдалась. Атакуй.       Он атаковал.       В последующие дни Эйлин изменила всё.       Она начала есть. Не как раньше — кусок хлеба на бегу, чашку чая, когда вспомнит. А нормально, по-человечески. Три раза в день. Мясо, овощи, каши, супы — всё, что давали в столовой, и даже то, что она просила принести отдельно. Альвисс смотрел на неё с удивлением, когда она впервые наложила себе вторую порцию запеканки.       — Ты… ешь?       — Удивлён? — она отправила в рот кусок, прожевала, проглотила. — Я должна быть физически готовой. Если я упаду от голода в середине дуэли, никакая магия не спасёт.       Он не стал спорить. Только кивнул и пододвинул к ней тарелку с хлебом. Она ела. И с каждым днём чувствовала, как тело становится крепче, сильнее, выносливее. Кружилась голова? Уже нет. Дрожали руки? Только после тренировок. Темнота перед глазами? Исчезла. Эйлин смотрела на себя в зеркало и видела — не прежнее отражение, не ту бледную, истощённую тень. Всё ещё худая, всё ещё с синяками под глазами — но живая. Настоящая. Готовая.       Она готовилась. Усердно, со всеми стараниями, которые только могла выжать из себя.       Каждое утро — тренировка на выносливость. Бег по замку, лестницы, коридоры, пока лёгкие не начинали гореть. Каждый день — работа с палочкой, отработка щитов и уклонений, заучивание тактики Ингрид до автоматизма. Каждый вечер — разбор ошибок, изучение записей, придумывание новых стратегий. Альвисс был рядом. Он не избегал её больше. Не прятался. Он стоял напротив, атаковал, исправлял, направлял. И иногда, когда она не смотрела, — улыбался. Так, будто видел что-то, чего не видел никто.       Она замечала эти улыбки. И каждый раз сердце билось быстрее, и каждый раз она заставляла себя не думать об этом. Но по ночам, когда комната погружалась в тишину, а Анна посапывала на своей кровати, Эйлин лежала с открытыми глазами и думала. О доме. О Хогвартсе. О том, что осталось там — Гарри, Аарон, Сэм, Драко, Мари, даже её ворчливый, колючий отец. Она представляла, как войдёт в Большой зал, как увидит их лица, как засмеётся — впервые за много месяцев по-настоящему. Как сядет рядом с Драко, и он что-нибудь скажет, и она ответит колкостью, и он усмехнётся, и это будет так привычно, так тепло, так… дома. «Дом», — повторяла она про себя. — «Скоро. Уже скоро».       Но вместе с этими мыслями приходили другие. О нём. Об Альвиссе.       Она думала о том, что это последние дни, когда она его видит. Последние тренировки. Последние разговоры. Последние шутки — колкие, злые, тёплые. После дуэли — если она победит — она вернётся в Хогвартс. А он останется здесь, в Дурмстранге, в этом холодном, сером замке, где даже летом не бывает по-настоящему тепло.       Она думала о его лице — о том, как он улыбается, когда думает, что она не видит. О его руках — сильных, но такими осторожными, когда он вытирал кровь с её щеки после неудачной тренировки. О его голосе — насмешливом, резком, но таком родном. О том, как он называл её «милая» и как это слово отдавалось теплом где-то под рёбрами.       «Что я чувствую к нему?» — спрашивала она себя. И не знала ответа. Она знала, что не должна. Он — профессор. Временный директор. Взрослый. Она — ученица. Пятикурсница. Девчонка, которая чуть не умерла на его глазах. Между ними не может быть ничего. Но сердцу не прикажешь.       «Я буду скучать», — честно призналась она себе. — «Сильно. Очень сильно». И это было странно. Потому что она должна была думать о возвращении, о доме, о тех, кто ждёт. А думала о нём. О том, как он пьёт кофе по утрам — медленно, с закрытыми глазами, как будто это единственное, что помогает ему проснуться. О том, как он заправляет волосы за уши — машинально, будто не замечая этого жеста. О том, как он засыпал на полу рядом с её диваном, боясь, что она умрёт во сне.       «Что будет, когда я уеду?» — думала она. — «Он останется здесь. Один. В этой проклятой школе. Без меня. Без того, кто понимает его глупые шутки. Без того, кто злится, когда он слишком жесток. Без того, кто…»       Она не договорила. Не могла.       Эйлин перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку, сжала её руками. Внутри всё кипело — от страха, от надежды, от этого странного, непонятного чувства, которое она не умела называть. Она скучала по нему уже сейчас. Пока он был рядом. Пока могла видеть его каждый день.       — Дура, — прошептала она в подушку. — Ты думаешь о том, о чём не надо думать. У тебя есть цель. Ты должна вернуться домой.       Последние дни перед дуэлью превратились в нечто среднее между пыткой и безумием.       Эйлин вставала затемно — когда за окнами Дурмстранга ещё не было даже намёка на рассвет, только густая, липкая тьма, в которой тонули деревья и тропинки. Она не ждала будильника, не надеялась, что кто-то её разбудит. Просто открывала глаза ровно в пять утра, потому что тело уже привыкло к этому ритму — к боли, к холоду, к тому, что нужно вставать, когда хочется только лежать и смотреть в потолок.       Она шла в дуэльный зал. Всегда одна — по пустым коридорам, где эхо её шагов разносилось, как предупреждение. Иногда ей казалось, что стены наблюдают за ней, провожают любопытными, незрячими взглядами портретов, которые уже не спали, но и не говорили. Просто смотрели. Осуждали. Или восхищались — она не разбирала.       Альвисс ждал. Всегда. Стоял в центре зала, скрестив руки на груди, босиком, в свободной рубашке, с распущенными волосами, которые за ночь снова отросли и снова падали на плечи. Он почти перестал собирать их в хвост — говорил, что так проще, но Эйлин знала: он просто устал. Так же, как и она. И не хотел тратить силы даже на это.       — Ты сегодня поздно, — сказал он в первый из этих последних дней, когда она вошла на три минуты позже обычного.       — Я спала, — ответила Эйлин, пряча улыбку.       — Не надо спать. Надо побеждать.       — Я и побеждаю. Во сне.       Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной.       — Тогда давай, показывай, что ты там во сне победила.       Они начали. И с каждым днём тренировки становились всё жестче, всё безжалостнее. Альвисс больше не играл — он копировал Ингрид до мельчайших деталей. Её движения, её выпады, её манеру замирать на долю секунды перед атакой, чтобы сбить противника с толку. Её холодные, прицельные удары, которые не сокрушали, а калечили — били в ноги, чтобы противник упал; в руку, чтобы выбить палочку; в плечо, чтобы лишить возможности защищаться.       Эйлин падала. Снова и снова. Но теперь она падала иначе — не беспомощно, а просчитывая, как встать быстрее, как использовать падение, чтобы застать врага врасплох. Она училась падать правильно — так, чтобы минимизировать урон. Это было унизительно. Но необходимо.       — Ты всё ещё раскрываешься, — бросил Альвисс, когда её щит дал трещину от очередного удара.       — А ты всё ещё бьёшь в одно и то же место, — ответила она, уклоняясь от следующего заклинания.       — Потому что это работает.       — Потому что ты предсказуем.       Альвисс остановился, опустил палочку. На его лице мелькнуло что-то — удивление? удовлетворение?       — Повтори, — сказал он.       — Ты предсказуем, — повторила Эйлин, чувствуя, как внутри поднимается странное, пьянящее чувство. — Ингрид тоже предсказуема. У неё есть шаблоны. И если я знаю, какой шаблон она использует, я знаю, что она сделает в следующую секунду.       — И что ты сделаешь?       — Сделаю то, чего она не ждёт.       — Например?       — Например, не буду защищаться там, где она ждёт защиты. Ударю там, где она ждёт, что я отступлю. Сломаю её сценарий. Альвисс смотрел на неё долго, изучающе. Потом медленно, очень медленно улыбнулся.       — Наконец-то, — сказал он. — Ты начала думать как боец. А не как студентка, которая заучила учебник.       Это была самая большая похвала, которую она от него слышала за всё время.       Но путь к этому был вымощен синяками.       Её тело превратилось в карту — фиолетовую, жёлтую, зелёную, с тёмными пятнами, которые не успевали проходить. Синяки на руках, на ногах, на рёбрах — новые перекрывали старые, и Эйлин перестала считать. Ноги ныли после каждого выпада — Альвисс специально бил по ним, чтобы она училась падать и подниматься. Ладони горели — от неудачных отражений, от слишком сильных заклинаний, которые она пыталась блокировать, когда не успевала уклониться.       — Ты слишком сильно сжимаешь палочку, — сказал он однажды, заметив, как она разминает пальцы.       — Если я не буду сжимать, она выпадет.       — Если будешь сжимать — она выпадет от боли. Ингрид это знает.       Эйлин посмотрела на свои руки — покрасневшие, сбитые, с заусенцами, которые кровоточили.       — И что мне делать?       — Доверять себе, — ответил Альвисс. — Палочка — продолжение тебя. Если ты не веришь в свой удар, она тоже не поверит. Звучало красиво. На практике оказалось сложнее.       На третий день этой последней недели она впервые ударила Альвисса. По-настоящему. Не учебным заклинанием, которое он мог бы отбить с закрытыми глазами, а быстрым, острым, почти подлым выпадом — в тот момент, когда он ждал, что она будет защищаться. Заклинание ударило в плечо. Альвисс пошатнулся, но удержался на ногах. Посмотрел на неё — и в его глазах не было ни злости, ни раздражения. Был холодный, почти хищный блеск.       — Хорошо, — сказал он. — Ещё.       Она ударила снова. И снова. И снова. К концу дня Альвисс был в таком же состоянии, как и она — уставший, с ожогом на предплечье (Ингрид использует нестандартное заклинание, которое оставляет следы), с тенью отчаяния в глазах. Но он не жаловался. Никогда.       Только однажды, когда Эйлин, обессиленная, рухнула на пол и не могла встать, он сел рядом, протянул ей флягу с водой и сказал:       — Я тоже устал, знаешь ли. От того, что каждый день боюсь тебя убить.       Она сделала глоток. Вода была ледяной, обожгла горло.       — Ты не убьёшь, — ответила она. — Ты обещал.       — Я обещал, — кивнул он. — Но от этого не легче.       Они сидели на холодном полу дуэльного зала, прислонившись спинами к стене, и молчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной.       — Эйлин, — сказал он вдруг.       — М?       — Ты готова.       Это не было вопросом. Утверждение. Твёрдое, почти суровое.       Она повернула голову, посмотрела на него. На его измождённое лицо, на седые пряди, которые, кажется, появились только за эту неделю. На глаза — красные, уставшие, но живые.       — Думаешь?       — Знаю.       — Откуда?       Он усмехнулся — грустно, почти прощально.       — Потому что я больше не могу придумать, как тебя победить. Ингрид — тоже не сможет.       Эйлин хотела ответить, но слова застряли в горле. Она просто кивнула. И они снова замолчали.       Последний вечер перед дуэлью наступил неожиданно.       Эйлин сидела у Альвисса в кабинете, развалившись на его старом продавленном диване, и чувствовала, как всё тело ноет — в такт сердцу, в такт дыханию, в такт тиканью часов на стене. Она была измотана до предела, до того состояния, когда не можешь уснуть, потому что слишком устал. Смотрела в потолок, считала трещины, и думала о том, что это, возможно, последний вечер, когда она здесь.       Альвисс стоял у окна. Пил кофе — уже который по счёту, она сбилась со счёта. Смотрел за окно, в темноту, где даже луны не было видно. Молчал.       — Ты скоро уедешь, — сказал он не оборачиваясь. Голос был ровным, почти безразличным — но Эйлин знала его слишком хорошо, чтобы поверить в это безразличие.       — Если выиграю, — поправила она.       — Когда выиграешь.       — Ты так уверен?       Он повернулся — медленно, устало, прислонился плечом к оконному проёму.       — Я видел, как ты тренируешься. Я видел, как ты падаешь и встаёшь. Я видел, как ты учишься читать Ингрид — не как противника, а как человека. Ты готова, Эйлин.       — А если я проиграю?       — Не проиграешь.       — А если?       Он сделал глоток кофе, поставил чашку на подоконник, и только потом ответил:       — Тогда ты останешься здесь. Мы придумаем другой способ. Ты не застрянешь в Дурмстранге навсегда, я тебе обещаю.       Эйлин почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Не от страха — от чего-то другого. От того, что он сказал «мы». Не «ты», не «я». Мы.       — А если я выиграю? — спросила она, глядя в потолок, потому что боялась смотреть на него. — Мы с тобой… мы не увидимся больше, да?       Альвисс не ответил сразу. Молчание затянулось, стало тяжёлым, почти невыносимым.       — Скорее всего, нет, — сказал он наконец, и голос его дрогнул на последнем слове. — Ты вернёшься в Хогвартс. Я останусь здесь. У нас будет своя жизнь. Твоя — там. Моя — здесь.       — Это нечестно, — прошептала Эйлин. — Жизнь вообще нечестная.       Она села на диване, обхватила колени руками, и только тогда посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает край подоконника пальцами, побелевшими от напряжения.       — А если я не хочу? — спросила она. — Не хочу, чтобы мы больше никогда не увиделись.       Альвисс вздохнул — глубоко, почти с хрипом.       — Эйлин… — начал он, но она перебила.       — Я знаю. Ты — профессор. Я — ученица. Но это не значит, что я не буду скучать.       Он смотрел на неё долго, внимательно, почти больно. Потом подошёл, сел на край дивана — осторожно, будто боялся её спугнуть.       — Я тоже буду скучать, — сказал он тихо. — Больше, чем ты думаешь.       Они сидели рядом — почти касаясь плечами, почти дыша одним воздухом — и молчали. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Но Эйлин не хотела резать. Она хотела запомнить это — его запах (кофе, книги, что-то ещё, чему она не знала названия), его молчание, его дыхание.       — Альвисс, — сказала она.       — М?       — Ты думаешь, я готова?       Он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза — без насмешки, без защиты, без привычной полуулыбки.       — Определённо, — сказал он. — Ты готова, Эйлин.       Она улыбнулась — невесело, но искренне.       — Тогда… завтра я выиграю.       — Завтра ты выиграешь, — повторил он.       Эйлин поднялась, взяла палочку, посмотрела на неё — на старую, потрёпанную, с царапинами и потёртостями. Та, что была с ней все эти годы. Та, что видела её победы и поражения. Та, что сейчас должна помочь ей вернуться домой.       — Мне пора, — сказала она. — Завтра рано вставать.       — Да, — кивнул Альвисс. — Отдыхай. Она пошла к двери, но на пороге остановилась.       — Альвисс.       — М?       — Спасибо тебе. За всё.       Он не ответил. Только кивнул. Эйлин вышла в коридор, закрыла за собой дверь, прислонилась к стене спиной и выдохнула. Завтра. Всё решится завтра.       Она пошла в свою комнату, лёгкая, почти невесомая, несмотря на боль в каждой клетке тела. Завтра она выиграет. Или проиграет.       Но главное — она будет пробовать. До последнего. Как учил Альвисс.       День дуэли наступил слишком быстро. И слишком медленно одновременно. Эйлин открыла глаза за час до рассвета — не от будильника, не от шороха, а от того, что сердце колотилось где-то в горле, разгоняя кровь, не давая дышать. Она лежала на спине, глядя в потолок, и считала удары пульса. Слишком часто. Слишком громко. Слишком. Внутри было пусто и одновременно переполнено — такое странное, выматывающее чувство, когда все эмоции спрессованы в тугой комок, а разум отказывается их разбирать, потому что если начать — то уже не остановишься.       Потолок её комнаты в общежитии был таким, как всегда — трещины, повторяющие карты незнакомых стран, паутина в углах, следы от заклинаний, которые Анна запускала в надоедливых мотыльков. Эйлин перевела взгляд на соседнюю кровать. Анна не спала. Сидела на своей постели, поджав ноги, и смотрела на неё странным, неровным взглядом — в котором не было привычной злости, ядовитых ноток, вечной готовности укусить. Было что-то другое, почти… человеческое. От этого становилось не по себе.       — Ты сегодня выглядишь… — Анна запнулась, подбирая слово, и Эйлин заметила, как её пальцы теребят край одеяла — нервно, почти незаметно, — как не так, как обычно.       — Спасибо, — хрипло ответила Эйлин. — Ты вдохновляешь.       Голос прозвучал чужим — сухим, сломанным.       — Я не про то, — Анна закатила глаза, но без привычной ядовитости. Жест был скорее привычкой, чем желанием задеть. Потом вздохнула, отвела взгляд в сторону — к окну, за которым ещё было темно, — и добавила уже тише, почти шёпотом: — Знаешь… я желаю тебе удачи. Хотя, наверное, ты мне её не желаешь.       Эйлин села на кровати, обхватила колени руками. Руки дрожали. Не от холода — в комнате было тепло. От того, что внутри всё сжалось в тугую пружину. И от этого простого, почти человеческого жеста Анны становилось легче и тяжелее одновременно.       — Анна, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Ты — та ещё зараза. Анна усмехнулась — криво, нервно, уголком губ, которые дрожали.       — Знаю. Но ты тоже не подарок, Снейп. Поэтому… иди и выиграй эту свою дуэль. Чтобы я могла дальше тебя ненавидеть спокойно.       Эйлин не удержалась от слабой улыбки. Слабой, едва заметной — той, что появляется, когда боль и тепло смешиваются в одно, непонятное чувство.       — Договорились.       Она встала. Ноги дрожали, но она заставила себя сделать шаг, второй, третий — пока дрожь не унялась, или она просто перестала её замечать. Натянула форму — мантию Дурмстранга, тёмно-синюю, с глубокими карманами, куда она сунула запасной бинт и маленький флакон зелья. Запасной план. На всякий случай.       Она замотала шрам свежим бинтом.       Серебристым, как те, что дал Альвисс. Они не лечили, но успокаивали — магия внутри них будто шептала: «Ты справишься. Ты не одна». Эйлин провела пальцами по ткани, чувствуя, как тепло разливается по запястью, поднимается выше, к локтю, к плечу. Потом подошла к маленькому зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа. На неё смотрела девушка — бледная, с тенями под глазами, с запёкшейся кровью на скуле. Она не заметила, когда поранилась вчера — на последней тренировке, когда Альвисс в очередной раз не сдержался и ударил сильнее, чем планировал. Волосы растрёпанные, взгляд — слишком серьёзный для её возраста. Но сегодня, перед дуэлью, она казалась себе почти красивой. Не лицом — решимостью, которая горела внутри, освещая бледную кожу, делая глаза глубже, а губы — сжатыми в твёрдую линию.       Она достала из тумбочки маленький флакон из тёмного стекла, с мутной, почти чёрной жидкостью. Зелье, которое Альвисс дал ещё вчера, посоветовавшись с директором. Эйлин выпила не раздумывая. Оно было горьким, обжигало горло, оставляло послевкусие металла и полыни — тот самый вкус, который она ненавидела ещё с детства, когда отец впервые заставил её выпить укрепляющее зелье. Она зажмурилась, чувствуя, как жар растекается по телу — не магический, а живой, настоящий. Мышцы перестали ныть, голова прояснилась, даже дышать стало легче.       Она подошла к зеркалу снова. Синяки исчезли. Кожа стала живее, глаза — ярче. За эти дни она набрала немного веса — не много, но достаточно, чтобы рёбра перестали так страшно выпирать. Она всё ещё была худой. Но уже не похожей на смерть. Теперь она была похожа на бойца.       — Готова? — спросила Анна.       — Нет, — честно ответила Эйлин. — Но это неважно.       Она взяла палочку. Та была тёплой — будто тоже переживала, будто чувствовала, что сегодня решается нечто большее, чем просто победа или поражение.       — А если я не вернусь? — спросила Эйлин, не оборачиваясь.       Анна молчала долго. Так долго, что Эйлин уже решила, что не ответит.       — Вернёшься, — сказала Анна наконец. — Ты слишком упрямая, чтобы не вернуться.       Эйлин кивнула. Вышла из комнаты. Дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным щелчком.

      Дуэльный зал был полон.       Эйлин не ожидала такого количества людей. Студенты, преподаватели, даже какие-то посторонние — может, из министерства, может, из других школ, присланные наблюдать, оценивать, делать выводы. Они шумели, переговаривались, делали ставки — она слышала обрывки фраз: «десять на один», «она не продержится и пяти минут», «жаль девочку».       Гул голосов стоял такой, что, казалось, стены вибрировали, передавая эту чужую, липкую энергию ей самой, заставляя сердце биться быстрее, а ладони — потеть. Эйлин стояла за кулисой — небольшой занавес скрывал её от публики — и смотрела на зал. Колени дрожали так, что она боялась упасть. Руки дрожали тоже, мелко и противно, несмотря на то, что палочку, казалось, приклеили к пальцам. Она сжимала её, пытаясь унять эту предательскую дрожь — сжимала, разжимала, снова сжимала. Бесполезно. В зале, в первом ряду, сидел Альвисс. Он был бледнее обычного — таким бледным она видела его только один раз: когда очнулась на его диване, а он сидел на полу рядом, держа её за руку, будто она была единственным, что у него осталось. Его волосы были собраны в привычный хвост — аккуратный, строгий, под стать случаю. Но глаза выдавали его. Они были слишком внимательными, слишком напряжёнными, слишком живыми для человека, который должен сохранять спокойствие. Он заметил её взгляд — и скрестил руки на груди в жесте, который она уже знала. «Я здесь. Я с тобой. Даже когда не рядом».       Эйлин кивнула. Едва заметно. Он ответил тем же.       Ингрид уже была на месте.       Сидела на скамейке у противоположной стены, разминая шею — поворачивая голову влево-вправо, медленно, плавно, как кошка перед прыжком. На лице не было ни волнения, ни страха. Только спокойная, почти ленивая уверенность, которая бывает у тех, кто не сомневается в своей победе. Она поправила мантию, проверила палочку — лёгкое движение, почти незаметное — и снова замерла, глядя в одну точку на противоположной стене.       Эйлин почувствовала, как внутри поднимается злость — на эту невозмутимость, на её уверенность, на себя за то, что не может быть такой же спокойной, такой же собранной, такой же холодной.       «Она не боится, — подумала Эйлин, и мысль эта обожгла, как удар хлыста. — Она знает, что выиграет. Все знают. Даже те, кто делает ставки».       Но она отогнала эту мысль. Не сейчас. Не здесь.       — Выходи, — шепнула она себе. — Просто выходи. Не думай. Делай.       Она шагнула из-за занавеса.       Зал загудел громче — удивлённо, любопытно, осуждающе. Шёпот полетел по рядам, как сухие листья по ветру, закружился, впился в уши. «Это она?» — «Та самая Снейп?» — «Дочь того самого?» — «Слабовато выглядит». — «Бледная, как смерть». — «Смотри, как руки трясутся».       Эйлин шла медленно, стараясь не смотреть по сторонам. Только вперёд — на Ингрид, которая поднялась со скамьи, размяла пальцы и тоже шагнула в центр зала. Она была высокой, жилистой, с короткими пепельными волосами, которые не лезли в глаза, и серыми глазами, напоминавшими лёд — холодными, бездонными, ничего не выражающими. В них не было злости. Только холодное любопытство и, может быть, капля уважения. Или ей просто казалось.       — Мисс Снейп, — сказала Ингрид, когда они встали друг напротив друга. Голос её был ровным, без насмешки, без напряжения — как на обычной тренировке. — Я рада, что вы приняли вызов.       — Я не принимала, — ответила Эйлин, чувствуя, как колени перестают дрожать. Странно. Стоило оказаться здесь, перед ней, как страх отступил. Осталась только сухая, холодная решимость, такая же, как взгляд её противницы. — Мне пришлось. Ингрид усмехнулась — не зло, а почти одобрительно. Уголки её губ дрогнули, и на секунду в глазах мелькнуло что-то живое.       — Хороший ответ. Начнём?       Эйлин поднесла палочку к лицу — жест, означающий готовность. Палочка была тёплой, почти горячей, будто нетерпеливой.       — Начнём.       Судья — пожилой маг с длинной седой бородой и глубокими морщинами, в которых прятались годы и, возможно, не одна дуэль — поднял руку. Зал замолчал мгновенно, будто кто-то нажал на кнопку выключения звука. Тишина стала густой, почти осязаемой — её можно было резать ножом, можно было пить, как воду, можно было утонуть в ней. Эйлин слышала своё дыхание — слишком громкое, слишком частое. Биение сердца — где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Шелест мантии Ингрид, когда та чуть сместила вес на левую ногу, готовясь к атаке.       — Готовы? — спросил судья.       — Да, — ответили обе. Два голоса — один холодный, спокойный, другой — хриплый, но твёрдый.       — Начали.

      Судья опустил руку. И мир взорвался. Первое заклинание Ингрид прилетело мгновенно — без предупреждения, без замаха, почти беззвучно, как удар змеи. Тонкий, почти невидимый луч сорвался с кончика её палочки и устремился к плечу Эйлин. Эйлин успела только инстинктивно выставить щит — и что-то тяжёлое, плотное ударило в него, заставив отступить на шаг. По руке прошла вибрация — палочка чуть не выпала, но Эйлин удержала, сжала пальцы крепче, до хруста в костяшках. Заклинание отскочило, ударило в стену, оставив чёрную отметину.       — Быстро, — бросила Ингрид, и это было даже не насмешкой — констатацией факта, такой же холодной, как её глаза. — Но недостаточно.       Следующее заклинание пошло ниже — в ноги. Эйлин отскочила в сторону, почувствовав, как воздух разрезало прямо у колена. Если бы замешкалась на долю секунды, уже лежала бы на холодном каменном полу с пробитой артерией. Она перекатилась, вскочила, выставила щит снова — и снова удар, теперь в спину, там, где защита была слабее.       «Она проверяет, — поняла Эйлин, уворачиваясь от очередного заклинания. — Она не бьёт в полную силу. Она смотрит, что я могу. Оценивает. Высматривает слабые места».       Трибуны гудели. Эйлин слышала не слова — только общий шум, одобрительные выкрики, свист, редкие хлопки. Кто-то крикнул «Давай, Ингрид!», и этот голос перекрыл остальные — громкий, уверенный, властный. Никто не кричал «Давай, Снейп!». Никто не верил в неё. Никто, кроме одного человека.       Эйлин краем глаза увидела Альвисса. Он сидел в первом ряду, подавшись вперёд так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть — и он выпадет на арену. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели. Он не кричал, не жестикулировал — только смотрел. И этого было достаточно. В его глазах она читала не «не подведи», а «ты справишься». И в этом было больше сил, чем в любой похвале.       Эйлин выдохнула. И атаковала. Первое атакующее заклинание — то, которое отрабатывала с Альвиссом до кровавых мозолей, быстрое, почти незаметное, с хирургической точностью — сорвалось с её палочки, как стрела. Ингрид отразила, даже не моргнув. Её щит встал ровно в ту долю секунды, когда луч должен был коснуться её правого плеча. Идеально. Нечеловечески точно.       — У тебя хорошая техника, — сказала Ингрид, и в её голосе впервые за всю дуэль мелькнула нотка, похожая на уважение. — Но ты слишком предсказуема. Ты атакуешь ровно тогда, когда я жду атаки.       Эйлин стиснула зубы. Она знала. Она работала над этим каждый день, каждый час, каждую минуту последней недели. Альвисс твердил ей: «Будь хаосом. Делай то, чего от тебя не ждут». Но здесь, на глазах у толпы, когда каждая ошибка стоила так дорого, мышцы отказывались слушаться разума. Они помнили шаблоны. Они боялись ошибиться.       «Дыши, — напомнила она себе. — Не в такт сердцу — в такт крови».       Она закрыла глаза на секунду — безумие, в дуэли нельзя закрывать глаза, — и почувствовала, как кровь бежит по венам, горячая, живая, нетерпеливая. Вдох — удар. Выдох — удар. Шрам под бинтом отозвался лёгкой пульсацией — не болью, а напоминанием: ты жива. Ты сильна. Ты можешь.       Эйлин открыла глаза. И больше не атаковала.       Она ждала.       Ингрид нахмурилась — впервые за всю дуэль. Её брови сошлись к переносице, на лбу пролегла тонкая вертикальная складка. Она явно не ожидала, что Эйлин перестанет нападать. Её стиль — чтение противника, просчёт, игра на опережение. Она знала, что ты сделаешь, до того, как ты сам это решишь. Но если противник не делает хода, то и читать нечего. Пустота. Белый шум. Тишина.       — Ты не будешь атаковать? — спросила Ингрид, делая шаг вперёд. В её голосе впервые зазвучало нетерпение.       — Буду, — ответила Эйлин, и уголок её губ дрогнул в полуулыбке, которую она украла у Альвисса. — Когда ты устанешь ждать.       Зал загудел — кто-то засмеялся, кто-то возмущённо зашипел, кто-то крикнул «Добей ее!». Но Эйлин не обращала внимания. Она чувствовала только пульс — свой, ровный, сильный. И шрам, который пульсировал в такт, как второе сердце. Ингрид атаковала снова. Серия быстрых, почти безостановочных ударов посыпалась градом — каждый был рассчитан на то, чтобы сбить с ног, выбить палочку, заставить ошибиться. Эйлин уклонялась, ставила щиты, падала — и вставала. Она падала трижды. Трижды её колени ударялись о холодный камень. Трижды она чувствовала вкус крови на языке — закусила губу, когда очередное заклинание задело лицо. Но каждый раз она вставала быстрее, чем в прошлый. Тело запоминало. Тело училось.       Кровь стекала по рассечённой скуле, щипала, заливала глаз. В ушах звенело — так сильно, что она едва различала голоса. В левом плече что-то хрустнуло при неудачном падении — резкая, острая боль, за которой последовало онемение. Но она не обратила внимания. Сейчас было не до боли. Боль была роскошью, которую она не могла себе позволить.       — Ты цепляешься, — заметила Ингрид, переводя дыхание. Даже она начала уставать — Эйлин видела это по лёгкой испарине на лбу, по чуть более частому дыханию. — Но этого недостаточно.       — А мне и не нужно, чтобы было достаточно, — ответила Эйлин, вытирая кровь тыльной стороной ладони, размазывая её по щеке, делая лицо ещё более диким. — Мне нужно, чтобы ты ошиблась.       Ингрид промолчала. Только сжала палочку крепче.       Они кружили по залу — два хищника, две тени, два воплощения магии, древней и живой. Ингрид наступала, холодная, расчётливая, экономная — каждое её движение было выверено до миллиметра. Эйлин отступала, падала, вставала, уклонялась — и иногда, очень редко, отвечала. Её удары были не такими точными, не такими красивыми, но в них была ярость. Та самая, что копилась месяцами.       Ингрид взяла паузу. Отступила на шаг, опустила палочку, впервые за всю дуэль позволив себе слабину. Эйлин не поняла, зачем — может, хотела выдохнуть, может, провоцировала, может, просто допустила ошибку, ту самую, которую Эйлин ждала всё это время.       Эйлин ударила.       Не так, как учил Альвисс. Не по шаблону, не так, как отрабатывали на тренировках до седьмого пота. Она ударила всей своей болью — той, что копилась годами. Обидой на отца, который отправил её в эту проклятую школу, не спросив, не объяснив, просто бросив, как ненужную вещь. Усталостью от тренировок, от синяков, от крови, от бесконечных падений и вставаний. Страхом перед этой дуэлью — перед тем, что она может не выиграть, что не вернётся домой, что все её жертвы окажутся напрасными. Отчаянием от того, что никто, кроме одного человека, в неё не верит. И любовью — той, которую она не умела называть, не смела признавать, но которая была внутри, живая, тёплая, почти болезненная.       Шрам взорвался.       Эйлин почувствовала это всем телом — не боль, нет. Жар. Плотный, тяжёлый, почти физический, как огонь, который разгорается в груди и пожирает всё на своём пути. Он шёл из сердца, из руки, из шрама, который пульсировал в такт её дыханию, разгоняя кровь, заставляя её гореть. Магия вырвалась сама — не заклинание, а поток. Тёмный, плотный, почти живой, пульсирующий, как второй пульс. Он был прекрасен и страшен одновременно. И он ударил в Ингрид. Та отлетела назад, как тряпичная кукла, брошенная невидимой рукой. Не смогла удержать палочку — та выпала, откатилась в сторону, звякнув о каменный пол. Ингрид попыталась подняться, оперлась на локти, но магия Эйлин продолжала течь, плотным, горячим коконом окутывая её, не давая двигаться, не давая дышать. Зал ахнул. Кто-то вскрикнул. Кто-то вскочил с места.       — Это… — кто-то крикнул с верхних рядов. — Что это?!       — Не может быть…       — Смотрите на её руку!       Эйлин не слышала. Она смотрела на Ингрид — на её расширенные глаза, на её лицо, на котором впервые за всю дуэль появился страх. Настоящий, животный страх, который не спутать ни с чем. Не уважение. Не удивление. Страх. И ей это понравилось, до дрожи в коленях, до сладкой, жгучей боли в груди. Ей понравилось, что эта холодная, уверенная, непробиваемая девушка боится. Что её палочка выплёвывает судорожные, хаотичные заклинания — мелкие, беспомощные, неспособные пробить эту тёмную волну. Что её идеальная техника рассыпается в прах перед силой, которую нельзя прочитать, предугадать или отразить.       — Ты… — прошептала Ингрид, пытаясь встать на колени, её голос сорвался, превратился в хрип. — Как ты...       — Дикое желание уехать туда, откуда приехала, — ответила Эйлин.       Голос её звучал чужим — глубоким, низким, почти мужским. Она сама не узнавала его. Слова вырывались сами, без её воли, из того самого места, где жила эта сила.       И ударила снова.       Эйлин не знала, как это делает. Не понимала механизма. Не могла бы объяснить словами. Просто чувствовала — внутри неё открылся шлюз, и всё, что копилось годами — боль, обида, надежда, отчаяние, любовь, страх, злость, — рвалось наружу, требуя выхода, требуя свободы. Она давала ему выход. Снова и снова.       Магия лилась из неё, как из прорванной плотины. Не заклинания — потоки. Не лучи — волны. Тёмные, плотные, почти материальные. Они били в стены, в пол, в потолок, разбивали светильники, осыпали публику каменной крошкой, заставляли людей кричать и прятаться за скамьями. Эйлин не контролировала это. И не хотела контролировать.       Она сыпала ударами — дикими, первобытными, рождёнными из её тела, а не из учебников. Они были прекрасны в своей разрушительной силе. И каждый раз, когда очередной поток магии ударял в очередной щит Ингрид, заставляя ту отступать, падать, терять равновесие, Эйлин чувствовала странную, почти болезненную эйфорию. Будто каждая выпущенная ею искра забирала часть боли. Будто она избавлялась от груза, который тащила на себе всю жизнь. Ингрид терпела. Она уклонялась как могла — перекатывалась, ползла, пряталась за обломками скамеек, поднимала щиты, которые Эйлин разбивала один за другим. Её лицо было бледным — бледнее обычного, — на лбу выступила кровь из рассечённой брови, губы были сжаты в тонкую линию. Но она не сдавалась. И Эйлин, ослеплённая своей силой, не заметила, как иссякает.       Это было похоже на бег по тонкому льду. Сначала ты чувствуешь под ногами твёрдую опору — уверенность, мощь, контроль. Но с каждым шагом лёд становится тоньше, трещины расходятся в разные стороны, а ты продолжаешь бежать, потому что остановиться страшнее, чем упасть. И ты не замечаешь, как вода уже подступает к щиколоткам.       Удар. Ещё удар. Ещё.       Ингрид кружила вокруг неё, ища брешь, ища момент, когда Эйлин выдохнется. Она не атаковала — она ждала. Терпеливо, как хищник, который знает, что его жертва скоро устанет. И её терпение окупилось. Эйлин не заметила, когда это случилось. Сначала только лёгкое головокружение — такое, когда встаёшь слишком быстро после долгого сидения. Потом слабость в коленях — они стали ватными, непослушными, отказывались держать вес. Потом тяжесть — во всём теле, будто кто-то налил ей в вены свинец. Палочка выскользнула из мокрых, дрожащих пальцев, упала на пол, звякнула, и этот звук показался ей оглушительным, как удар колокола.       Мир перед глазами поплыл, закачался, распался на цветные пятна — серые, жёлтые, красные. Эйлин моргнула, пытаясь сфокусироваться, но не смогла. В ушах зашумело — не звон, а белый шум, как старая радиочастота, на которой никто не говорит.       «Нет, — подумала она, и мысль эта была вязкой, медленной, как патока. — Нет, только не сейчас. Не сейчас, когда я так близко».       Она попыталась поднять палочку, но рука не слушалась. Пальцы дёрнулись, сжались в воздухе, хватая пустоту. Ингрид это заметила.       Она поднялась. Медленно, неуверенно, опираясь на стену, шатаясь, как после долгой болезни. Её палочка была в руке — Эйлин не поняла, когда она успела её поднять. Может, пока мир плыл перед глазами. Может, она подобрала её, когда Эйлин ослепла от своей силы.       — Ты выдохлась, — сказала Ингрид. Не зло. Не насмешливо. Просто — констатируя факт, такой же холодный, как воздух в этом зале. — Жаль. У тебя был шанс.       Эйлин хотела ответить, но не смогла. Губы не слушались — они дрожали, открывались и закрывались, как у рыбы, выброшенной на берег. Внутри всё плыло, проваливалось куда-то в темноту, в мягкую, тягучую пустоту, которая манила, обещая покой.       Ингрид ударила.       Сил у неё оставалось немного — заклинание вышло слабым, почти жалким, тусклым, как у первокурсника на первой тренировке. Но Эйлин не могла защититься. Не могла уклониться. Не могла даже поднять руки.       Луч ударил в грудь. Не больно — почти не больно. Просто — пустота. Как будто внутри что-то оборвалось, лопнуло, разжалось.       Эйлин упала на колени. Сначала на одно, потом на другое. Ещё секунда — и она уже лежала на спине, глядя в серый потолок дуэльного зала, где разбитые светильники моргали, как умирающие звёзды.       Последнее, что она увидела, — Альвисс.       Он бежал к ней. Сквозь толпу, которая расступалась перед ним, как вода перед кораблём. Его лицо было белым — белее, чем у неё. Глаза — огромными, полными ужаса. Это было последнее, что она увидела, прежде чем сознание выключилось, оставив её одну в тёплой, мягкой темноте.       И в этой темноте не было боли. Только покой. И тишина. И где-то очень далеко — его голос, зовущий её по имени, снова и снова, пока она не перестала слышать.