"Уроки Мастера"

      Я сбрасывал остатки сна, прелую листву, мелкие ветки. Древо выпускало своего пленника на волю, исторгая его, как утроба матери, желающей скинуть нежеланный плод какой-то неудачной ночи. Глаза привычно созерцали звездное небо ненавистного леса, ненавистного города. Лишь тихий шелест кроны, еще задержавшейся на ветвях листвой из-за теплой погоды.       Я прикрыл глаза, будто тот же младенец, учась заново дышать, чувствовать онемевшие за десяток лет конечности. Пробуждение было привычным… Болезненным, что давало мне хоть какое-то утешение, единственную мысль о том, что даже утратив жизнь когда-то, всё же мог испытывать хоть какие-то чувства. Боль, ненависть, жажду мщения… Месть — такое безудержно сладкое чувство. Она сделала меня тем, кто я есть… И я бы не стал менять ничего, даже если бы мог.       За десятки лет сна ко мне стекались мириады потоков силы, питая и усиливая, разрушая остатки сознания… Войны, эпидемии, катаклизмы, уродующие лица, тела, души… Всё это приносило пьянящую мощь, разрывающую остатки праведности и чистоты. Порой, это давало даже больше сил, чем набор «артистов» в мой убогий балаган.       К слову о них…       Пробуждающиеся уродцы выглядели еще отвратительнее, чем обычно. Даже несмотря на свой безобразный вид, я всё же испытывал отвращение почти к каждому из них. И это чувство подпитывалось во мне знанием их прошлого. Их грехов, изобличенных моими масками. Порождения преисподней, не иначе. Образы, созданные воспаленным ненавистью сознанием такого же уродливого Хозяина.       Когда вся эта зомбированная послушная колонна встала перед моими глазами, я сморщился, перебирая пальцами маску. Их умы еще больше потеряли за последнюю спячку. Воспоминаний всё меньше, злости всё больше — это то, что мне нужно. Их единственная задача — бездумный материал. Те, кого не страшно пустить в расход. Ведь Сентфор в этот раз, как и в десятки предыдущих, снова предоставит мне обширный выбор убогого контингента местных.       Я оставил своих пажей. Они знают где нужно ждать, когда формальности будут улажены. Ах, бюрократия… Её, как и мои способности, явно создали порождения ада. Прежде выросшему из-под земли цирку никто не удивлялся. Последнюю же сотню лет приходилось выбивать место под стоянку, включая всё обаяние, доступное моим силам, уговаривать, убеждать. Едва ли не пресмыкаться, что злило куда как больше.       Бредя безмолвной тенью по городу, еще спящему в ранний рассветный час, я рассматривал улицы, знакомые с юности. Всё менялось… Дома, природа, оформление города, вот только люди… люди неизменны. Неизменны не в лицах, не в образах. Та же гниль, те же пороки, те же изъяны и уродства, укрытые невидимыми масками добрососедства, сострадания, дружелюбия и еще черт знает каких благообразных вариантов, которые опадают с лиц, стоит им только перешагнуть пороги шатров. Шатров, которые принадлежат и подвластны лишь мне.       И тем забавнее знать, что где-то здесь находится та, что подпитала меня невольно еще во сне. Та, что убила два из трех элементов живого наследия ведьм Сентфора. Мощь картины, разделенная на троих, несла куда менее разрушительную силу. Теперь же… она вся сосредоточилась во мне. И она…пьянила. Да вот только какой смысл распылять её сейчас на уничтожение? Нужно набраться сил еще немного. Еще немного, чтобы осуществить давно вынашиваемую задумку, идею, десятки лет живущую в сознании…       Но прежде… прежде мне любопытно посмотреть собственными глазами на эту «погибель Сентфорских демонов». Это даже звучит смешно. Я видел образы, что исходили от Эйры и Вильяма. Ах, да… последний даже успел привязаться к ней. Выходит — девчонка молода. И скорее всего действует по наитию. Непонятно откуда только силы берутся. Юность так перманентна… Цепляется за жизнь, цепляется за примеренную святость, за созданный для кого-то образ не себя, а чего-то, что требует окружение. И тем забавнее знать, что уничтожала она не из ненависти. Да и уничтожала ли? Правильнее сказать — даровала свободу.       — Что ж, поглядим… — я усмехнулся своим мыслям.       Я не искал свободы. Не желал и не хотел её явно для себя. Быть может где-то глубоко, и очень давно, порой мелькала эта мысль, всё больше подпитанная одиночеством в толпе убогих уродцев. Но с годами такое случалось всё реже. Освобождение из навязчивой идеи перешло в разряд бездоказательных теорем, которые я знаю, но не в состоянии решить.              Я наблюдаю за ней. Казалось, что кулисы скрывают надежно. Темнота в темноте. Я проиграл первый бой, будучи обнаруженным. Цепкие глаза привлекательной девицы уже выделили мой силуэт из мрака и следили неотрывно. Забавно, но отвлекаться нельзя. Просматривая эти зомбированные лица, отмечаю первую цель пробуждения. Как иронично. Мать «избавительницы». Инфантильное создание, слабое, безвольное, ищущее перманентное счастье в руках иллюзорной любви. Мне ли не знать, что любви не существует. Есть лишь желания, лишь потребности тела. Всё прочее — обманчивая чушь, чтобы оправдать желание находиться рядом, касаться, совокупляться. Только и всего.       Девчонка буравит меня взглядом. Нет, не буравит. Изучает. Следит неотрывно, тянет носом воздух. В голове хоровод обманчиво взрослых мыслей, которые она не успевает додумать, отстреливая звонким голосом какие-то фразы в разговоре. Я невольно восторгаюсь ею. Обманчивость рассеивается. Она действительно пытается быть рассудительной и у неё выходит.       — …Мам, мне кажется, шериф тебя сегодня приглашал на ужин. Лучше подготовиться… Времени не так уж много. Я принесу твой подарок от директора домой…       Меня разрывает от злости и удивления. Злюсь, что цель утекает из рук, подгоняемая своевременным напоминанием. Удивлен, что её не трогают силы очарования, которыми я способен окутать каждого, кто находится в шатрах. И лишь сейчас вспоминаю, что и на уродцев она смотрит иначе. Жалость и любопытство. Очень-очень много любопытства. Она как живой магнит. Тянется к непонятному, наученная пережитым в этом ублюдочном городке, при этом опасаясь всего этого. Здраво опасаясь, следует заметить.       — …Могу лишь сказать, что красота — понятие растяжимое, эфемерное и непостоянное. Сегодня я прекрасна, а завтра… не знаю… на меня обрушится дом. И я перестану быть красивой…? Если вообще выживу…       Старательно одергивая себя, пытаюсь перекрыть поток её мыслей. Они слишком схожи с моими собственными. Слишком много хитрости в этой милой светлой голове. Слишком много ума в глазах цвета летнего неба. Настораживает, немного пугает, но невольно и я испытываю любопытство. Она притягивает совершенно неосознанно. Оставляя попытки понять её изнанку, позволяю себе слушать её голос, а не разум. Так легче и проще.       — …Обучите меня… созданию масок, подобных Вашей. Хотя бы каким-то основам, чтобы у меня был повод приходить сюда чаще…       И эти маленькие пальцы, от которых меня пробирает разрядами тока. Уже не первый раз. Они скользят по моей руке, ласкают. Я удивлен её храбрости. Согласен ли обучить? Почему бы и нет. Своего врага стоит знать в лицо. Особенно такого миловидного. Я с невольным восхищением смотрю на светлую кожу открытых плеч своей «ученицы». Не думал, что прежние интересы во мне оставались живы после стольких лет. Но эта белизна манила. Плечи, ключицы, шея… которую хотелось обхватить рукой. Я почему-то был уверен, что пальцы сомкнутся на ней в кольцо — такая изящная тонкость. Сдержался. Даже когда смотрела снизу-вверх льдинками голубых глаз. Даже когда по пальцам прошелся разряд от прикосновения к мягкой коже её лица. Лишь склонился, ловя дыхание на своих пальцах, отмечая закрывшиеся глаза девчонки.       И только когда ушла, когда приняла приглашение на ужин, понял, что так нелепо подставился. Черт, полог шатра опустился за её спиной, и я только тогда понял, что сердце слишком сильно колотилось. И она не могла это пропустить, касаясь меня. Интересно было бы знать, как расценила, но я уже пообещал себе, что не стану вторгаться в эту заманчивую голову. Так не интересно.       Следующим вечером снова обнаженные плечи. Не думал, что стал таким предсказуемым в своих предпочтениях. Девица упивается достигнутым эффектом, прекрасно зная, что попала в яблочко. Улыбка… скорее польщенная моим вниманием. Нелепая попытка пригласить на танец…принята? Обескураживает честностью и прямотой. Не понимаю, от чего идут эти разряды тока от прикосновения к ней. К открытой коже. Не одергивается, не пытается остановить. Решение спонтанное, но я снимаю маску, не показывая обезображенного огнем трехсотлетней давности лица. Губы скользят по гладкой коже шеи и плеча этого любопытного создания. Снова разряды и вкус, которому не подобрать сравнения. Её мысли пробиваются даже через блоки. Громко думает. Слишком громко. Я невольно улыбаюсь от разрывающего её желания. Всё же, такая же как остальные — прежде тело и плотские утехи, а уже после все прочие мысли. Но любопытно, крайне любопытно. И меня до каких-то позабытых мурашек, до исступления доводит движение её тонких пальцев в моих волосах… Я уже позволил ей касаться себя прежде. От этой невинной ласки вреда не будет… кажется…       — …Я бы хотела Вам вернуть… кулон. Это слишком дорогой подарок для двух дней знакомства…       «Девочка, ты недальновидна. В этих шатрах тебя разорвут без подвески до того, как моё внезапное любопытство будет удовлетворено в полной мере» — пролетает в моей голове. Терпеливо поясняю свои мотивы и резоны, не вдаваясь в детали. Оставляю ей возможность отступления, на случай если передумает. Всё принимает безоговорочно. И… внезапно целует губы моей маски. Уже даже не любопытно, уже удивительно. Меня пугает, что я и сам хочу того же. Но я знаю реакцию на свой безобразный облик, надежно, как мне казалось, скрытый маской и поцелуй невозможен… или возможен? Она покорно жмурится перед уходом по моей просьбе, вновь громко думая о собственном позоре, чем вызывает у меня очередную, уже зачастившую на лице улыбку, но я целую эти маленькие пухлые губы, невинно, непривычно для себя. Она на вкус — яблоко с корицей. Под холодом, что в ней живет с момента переезда в Сентфор — огонь, способный спалить всех и вся, кто встает на пути — только вынь его на поверхность.       Каждый последующий урок она проникает куда-то слишком глубоко под мою кожу. Куда-то, где давно я находил лишь тлен и отвращение. И провоцирует, чертовка… каждый день. Одеждой, словами, мыслями, непроизвольно выкрикиваемыми её сознанием. Затеиваю игры с перчатками, с маской. Позволяя ей получать больше желаемого и не позволяя в то же время и малой доли того, что сам хотел бы с ней сделать. Я не готов к её отвращению. Не готов. И при этом она неплохо осваивает основную цель уроков. Быть может, идея была не так уж плоха. Мне льстит, что эти вечноледяные руки могут при должном усердии сравниться по мастерству со мной.       «Я ведь действительно влюблена…» — проскальзывает в её сознании. Пока застегиваю рубашку — замираю. Четыре дня… да, я уже признал, что меж нами есть притяжение, но, чтобы любовь… Морщусь от одного лишь этого слова. Но её уверенность что-то царапает во мне, заставляя прислушиваться к себе. Это удивительно, но я с усмешкой действительно погружаюсь вечерами после её ухода в мысли, которые неизменно начинаются с: «а что, если бы?..». И я так же торопливо откидываю их, помня о цели своего пробуждения. Так отчего же я не движусь к этой чертовой цели, коротая вечера в мастерской, с девчонкой, которая одним своим приходом в шатры заставляет меня теряться как подростка, с волнением ждать — открыты ли эти белоснежные плечи, позволю ли я сегодня какую-то вольность себе?.. Я не знаю. Или не желаю себе признаться в том, что знаю слишком хорошо.       Отправляя её домой вспоминаю. Руки, поцелуи, её движения на грани моего дозволения. Удивляюсь её сдержанности и послушанию. Ей хочется получать куда больше, но согласна на малое. Хотя всячески заглядывает куда-то глубже, словно прикидывая — какой сделать следующий шаг, чтобы получить больше… чтобы отдать больше. Я с любопытством отмечаю, как эта хрупкость органично смотрится в моих руках. Затеяв очередную каверзу, она словно проверяет как далеко я готов зайти. И, черт возьми, я всякий раз ведусь на провокацию. Это смахивает на игру в поддавки. Кто-то из нас сдастся первым. И чем дальше, тем больше мне кажется, что сдаться придется мне. Она покорно не оборачивается, когда я снимаю маску со своего лица. Знает и уважает эту границу. Пока что. Разрядом по телу проходят воспоминания о её губах на крае шрамов, «украшающих» мою шею. Еще больше терзает вседозволенность, которую она мне даёт, стремясь получить что-то сверх того, что я готов дать.       — …Две пуговицы… всего две… пожалуйста!..       Она заходит слишком далеко. И я готов, кажется, почти готов открыться, чувствуя её желания, скальпелем терзающие моё самообладание, едва ли не криком вырывающиеся из её мыслей. Рассудок вопит, что она слишком юна, слишком чиста, слишком отличается от тех, кто побывал в моих руках прежде. Но эти покорно закрытые глаза, эти стоны, эти уже давно переставшие быть невинными ласки… Это кружит мне голову. Я дал волю рукам, своим желаниям. Сохранив лишь тонкий барьер, который она преодолевает словно по волшебству. Я называю её как других, но «моя» теперь имеет совершенно иную окраску.        — …Если Вам неприятно, я оденусь и уйду. Не стоит мучить себя… я Вам не интересна… …Мастер, Вы не умеете любить… …Кто же из нас более жесток?.. Тот, кто стремительно открылся, или всё же тот, кто боится переступить черту собственного доверия?..       Я любуюсь ею. Полностью нагая. Тонкая как прутик. Оформившаяся юность, уже почти раскрывшаяся. Почти. Миниатюрность, трепещущая под лаской моих губ, выгибающаяся, словно готовая сломаться. С ней приходится учиться всему заново. Учиться чувствовать и приносить удовольствие. Просто потому, что её удовольствие — абсолютно любое — имеет первостепенное для меня значение. Всего за неделю, которая еще не завершилась даже, она в моей постели. Добровольно. Терпеливо снося ограничения маской, лентой, не имея права касаться. Оставаясь наблюдателем действа, но всё же позволяет себе расслабиться и отбросить попытки переступить черту.       — …Я люблю тебя… слышишь?.. Любого люблю, как и говорила… Ничего не поменялось… ты зря боялся, понимаешь?..       Маски сняты с нас обоих. Я уже готов к отвращению. Но вижу в голубых глазах нежность и… да, всё-таки любовь… Прохладные, снова прохладные, пальцы скользят по моему лицу и телу без капли отторжения. И став с ней одним целым, я испытываю страх и эйфорию. Она пришла ко мне девушкой, чтобы… Черт… Но эта нежность… Плавное давление маленьких рук, побуждающих продолжить движение, в котором я замер после крика, знаменовавшего потерю её невинности. И скольких усилий стоит держаться, чтобы не навредить и не причинить боли свыше той, что я уже ей причинил… От неё, спящей после в моих руках — внутри впервые за сотни лет я испытываю покой и умиротворение. Маленькая прекрасная женщина. Моя маленькая женщина, и это осознание что-то во мне переворачивает. Однако, я не могу понять — что именно. Пока не могу, но время еще есть… Хоть оно и истекает неумолимо.       — …Тебе нравится, ответь?…       Она нежна и заботлива. Настойчива в своём желании раскрыть меня полностью. Преодолевает барьер за барьером. Она снова мыслит слишком «взросло», вслушиваясь в мои слова, делая какие-то выводы. Прежде казавшаяся мне прекрасной идея забрать в свой зверинец её друзей, чтобы наглядно продемонстрировать свою истинную сущность разлетается вдребезги. Я не смогу причинить ей боль. Не стану этого делать. Но слишком хорошо вижу их — трусливая завистница, извечный скептик и третий… который позже выводит меня из себя тем, что касается моего сокровища. Но он остаётся с ней. Он не бросает и не отвергает мою маленькую О’Нил. Как она не отвергает меня. Он не так уж плох. Смотрит на мир так же как она, только более осознанно, чувствуя опасность, но не пасуя. Это внушает мне уважение. Внушает надежду, что убогий Сентфор всё же способен измениться. Я ненавязчиво подкидываю в её голову мысль о том, что было бы не лишним проанализировать их поведение, отсеять тех, кто мешает ей становиться еще сильнее, меняться. Так же, как сейчас неуловимо меняюсь я. И она понимает это, обрывая связи, срывая «маски» с их лиц — я научил её этому. И не жалею.       Она становится избирательной. Мы влияем друг на друга, вытачивая для себя что-то новое из прежде незнакомых личностей. Ей не требуется примерять на себя какие-то образы. Она в каждом из них всё равно остаётся собой. Способная ученица, юная любовница, неуверенная пока еще Хозяйка моего убогого цирка, как бы она не отвергала эту свою часть.       Я знаю о событиях в лесу. Знаю кто и что пытался сделать с ней. Но есть её негласный запрет. Как единственный запрет - не носить при ней маску. Неприкосновенность близких ей людей. Какую бы грязь они не творили. Но я готов был его уничтожить. Никто не смеет касаться её так, как касаюсь я. Не смеет пытаться забрать ту, что сама, добровольно, решилась остаться в опасной близости к змеиному логову, ко мне. Я впервые задумался, что на этого выродка маску надел бы с затаённым мстительным восторгом. И тем приятнее знать, что прежде в цирке была его мать. Скрытая маска изобличала её желание бросить сына и мужа ради… ради кого-то. Я не вдумывался в ту историю, это было не нужно. В последний момент к ней пришло осознание, и молодая женщина слишком резво начала сопротивляться силе маски, пытаясь подставить меня и цирк.       — …Стой… не надо… оставь его… ты же его убьешь!.       И тем большую ненависть я питал к её сыну. Он смел покуситься на мою женщину. Смел касаться её наготы, сорвал чертову золотую подвеску, которая оберегала её в цирке. Я готов был избавиться от Мордогрыза. Если бы не её всепрощение и доброта — цирк стал бы слабее. Я стал бы слабее. Но плен прохладных пальцев и её умиротворяющий голос, поцелуи и просьбы заставляют меня покорно согревать и успокаивать эту бушующую в ней панику после пережитого за сутки кошмара. Я перебираю светлые волосы, разбросанные по подушке каждую ночь, что она остаётся рядом. Чувствую кожей глубокое сонное дыхание и стук её сердца. Хочу беречь её покой.       Я уже понимаю, что нужно начинать искать выход. Что исчезнуть из её жизни, как это было с другими, просто так не выйдет. Я сам этого не желаю. И не желаю забирать её с собой. Это невозможно, даже если бы я хотел. Оставить её ждать возвращения цирка… Она выдержит — очень сильная. Но я не выдержу. Десятки лет сознание живет, пока спит тело. Искать её оттуда, где я буду, не имея сил и возможности помочь, утешить, подсказать. Это будет еще хуже… для нас обоих. Я могу приходить к ней во снах. Но что они дадут, если она не будет в них верить…         — …Хотя бы подумай об этом… я смогу выдержать всё что угодно рядом с тобой… Цирк, дорогу, восхождение на Эверест, преодоление Ла-Манша вплавь… Что угодно… Пообещай, что подумаешь… Просто пообещай. Дай мне надежду, что будешь рядом. Хотя бы её…       Я, кажется, нашел лазейку, но не знаю, хватит ли мне сил… и, если нет… ей придется ждать. А мне — пытаться сохранить разум в достаточно сонном состоянии, чтобы не искать её оттуда, не наблюдать, не имея возможности дотронуться, отогреть извечную прохладу… В канун рождества она понимает всё слишком быстро. И нас обоих разрывает на части от предстоящей разлуки. Её мысли ранят меня. Снова… снова слишком громко, слишком отчаянно. Это невозможно заглушить и подавить, невозможно отодвинуть и абстрагироваться. Улыбка, о которой я просил и которую она послушно давит из себя, а под ней реки непролитых слёз, причина которых — я. Монстр остаётся монстром, даже не принося вреда. Он рушит то, что создано им, то что ему дорого.       Она встаёт на мою защиту. Моя маленькая героиня. От вида её крови, которой она жертвует, чтобы отвести подозрения и оправдать своё присутствие при разговоре, во мне клокочет гнев. Ослушалась. Всё же ослушалась, хоть и преследуя благую цель. Я благодарен, но больше зол. И тем страшнее, что она испугана. Панические мысли, гнев, горечь предстоящего расставания. Щерится на угрозу, изгибая губы в ядовитом агрессивном оскале. Взрослая юность, моя маленькая женщина, защищающая своё. Без преувеличения своё. Я лишь безмолвно наблюдаю за вспышками её гневной темноты под светлым желанием защитить нас обоих. Как только полиция уходит, её гнев поднимается облаком под купол шатра и рассеивается, словно не было. И вместе с гневом её покидают силы.        — …Я люблю тебя… люблю, слышишь?..       И снова слёзы, безмолвный плач. И даже близость с солёным привкусом её слёз. Прощание, которое ломает нас обоих, вымывая этими жгучими дорожками последние рамки, что сохраняют мои секреты от неё. Я лишь уповаю на то, что ей хватит сил принять всю правду. Но не сегодня, не сейчас. Ей нужно отдохнуть. Выдохнуть и выпустить из рук ситуацию, которая кажется поправимой. Но поправить её могу только я. Если мне только хватит сил…       Я открываюсь ей. В ночь, когда цирк уже почти готов погрузиться в сон. Я впервые за многие годы молюсь внутри себя, стоя на коленях, молюсь, чтобы ей, моей маленькой О’Нил, хватило сил принять мои грехи так, же как хватило сил принять уродства лица и тела. И она находит в себе эту храбрость, прося лишь быть честным, признаться в том, что я отбрасывал и отвергал прежде и что поменялось за две с лишним недели. За всё время, что она приходила в мою обитель, в моё сердце и всё еще, как оказалось, живую душу.       — …Я без тебя умру, слышишь?.. Останься со мной. Я сделаю всё что угодно… только не оставляй… Не бросай меня! Я не могу без тебя!..       Как ни прискорбно, погружаю её в сон. Не хочу снова видеть голубые глаза, переполненные болью и слезами. Не могу. Я оставляю ей записку… ведь больше оставить ничего не могу. Увы…       Я шел к месту своего последнего упокоения и пробуждения. К тому самому дереву, что прежде удержало ныне бессмертное тело на своём суку, ломая позвонки, душа, лишая жизни изгоя. Я сделал этот выбор прежде и сделал бы его снова, теперь уже по совершенно другим причинам. Проклятие опустилось после смерти, обращая смертную плоть во вместилище силы разрушительной и сокрушительной, питающейся уродством, как прежде питалось отвращением и ненавистью к себе от простого люда.       Дерево возвышалось надо мной и уродцами, безмолвной вереницей бредших следом. Ковчеги из корней и мягких листьев пустовали, ожидая своих ужасных постояльцев. Чудики торопливо занимали излюбленные места. Лишь сон… успокоительный сон, вырывающий из изуродованных тел память о прошлом, делающих их еще злее, еще сильнее. Подпитывая меня этой первозданной злостью и агрессией.       Корни поглощали артистов. Дерево вбирало в свою колыбель уродцев на десяток лет. Я был последним, как всегда. Добрый Хозяин, баюкающий чудиков, дарящий покой растерзанным масками телам. Тёмный кукловод, дающий новую жизнь, которая хуже любого проклятия. Картина в пальцах — немое напоминание о грехе, который привел меня в этот день. День где я, отверженный монстр, вынужден молиться. Молиться о том, чтобы нам обоим хватило сил.       И я делаю шаги к последнему пустующему ковчегу, таща следом проклятое полотно…       И я молюсь…