"Уроки Мастера"

      Суета началась с самого утра.       Я с тревогой покосилась в окно — шатры всё еще были на месте. Я хотя бы успею оставить свой подарок. Или, что еще лучше — передать его лично в руки Мастеру. Эта перспектива одновременно и радовала, и тревожила. Я опасалась, что снова начну поливать слезами цирк, как мим в кино. Вчерашних слёз хватило с избытком нам обоим.       «У всякого безумия есть цена. И я не готов платить её твоими слезами…» — произнес он, кажется, уже невероятно давно. Я не знала, в чем заключалась его ошибка. И уже была уверена, что никогда её не узнаю. Оставалось только ждать чуда. Малой надежды на него. Вспомнить про веру, о которой он упоминал в субботу… может, молитвы всё же хоть кто-то слышит… Если иного выхода нет.       Мама торопливо запихивала в меня завтрак, удивляясь моим припухшим глазам и отчаянно пытаясь приложить к отекам после слёз смоченные в заварке ватные диски. У меня не было желания говорить о вчерашнем посещении цирка. Боялась снова расплакаться. И, слава богу, мама, кажется, это понимала, стараясь не лезть с расспросами, выворачивая на изнанку мою душу.       — Какие идеи на день? И в котором часу мы должны быть у Никсонов? — вяло болтая ложкой в чашке с кофе, поинтересовалась я.       Мама неторопливо раскладывала посуду по шкафчикам:       — Планы предельно просты. Лёгкий шоппинг, с надеждой подобрать хоть какие-то приличные платья в этой дыре, потом в парикмахерскую — нам обеим не мешает привести себя в божеский вид. Ты со своими дополнительными уроками к сегодняшнему дню уже похожа на привидение. Ну, а дальше, надеюсь, ты поможешь мне подобрать подарок Джонатану. — Она смутилась. — Я понятия не имею — что подарить.       «Ага, а я прямо изучила его вдоль и поперек… Хотя-я-я, памятуя вчерашние события, ошейник и широкий кожаный ремень для напоминания Дереку о нормах поведения, вполне прокатят за подарок» — едва удержавшись от ядовитой улыбки подумала я. Мысль о том, что сегодня я буду вынуждена провести с ним праздничный вечер угнетала не меньше, чем мысль о скором отбытии Мастера. Я уже сейчас начала уговаривать себя не вестись на провокации, которых сегодня однозначно не удастся избежать.       — Ах, да… по пути к центру, подождешь меня у цирка? — Я посмотрела на маму несколько тревожно. — Мне нужно отнести подарок Мастеру.       Она кивнула, с удивлением покосившись в моё лицо:       — Что-то особенное? Я не думала, что вы настолько хорошо нашли общий язык…       «И язык общий нашли, и еще кучу всего общего, что даже вспомнить стыдно, хоть и безумно приятно», — внутренне вздохнула я.       — Инструменты. У него очень старый набор. Да, он к нему, безусловно привык, но существуют более современные аналоги того, чем он пользуется. Немного более… удобные. Хотя, возможно, ему придется долго под них подстраиваться…       Я задумчиво представила его реакцию. Безделица, вроде бы… но почему-то приятно осознавать, что он будет пользоваться в странствиях моим подарком. Длинные пальцы будут направлять инструменты, филигранно вытачивая узоры, полируя и обрабатывая края и пазухи. Я зажмурилась, вспоминая его властные направляющие мои руки движения. Уверенность в каждом скольжении инструмента по податливому материалу.       Такое же уверенное, как скольжение горячих рук и губ по моему телу в моменты единения. Пьянящая нежность и сладость глубоких, проникающих до самого сердца толчков, которые уже никогда не забудутся. Не сотрутся из памяти и будут жить со мной во сне. Одинокими ночами, в которые я не пущу никого.       — Детка… Пора собираться. Хватит витать в облаках.       «В цирке я витаю, мам… в шатрах, которые скоро свернут и увезут, под потолком, и ищу своего Мастера» — тоскливо подумала я.       Натянув вчерашнюю одежду, пахнущую любимым, я потерлась щекой о своё плечо и посмотрела на себя в зеркало. Существо возвращалось. Едва ожившая Сара снова уходила в глубины подсознания, так и не раскрывшись до конца. Снова забитая, трясущаяся теперь по другим причинам.       Я злобно посмотрела на себя в зеркало.       — Соберись, дура. Когда бы и как он не вернулся, ты будешь ждать. И дождешься. Рано или поздно. А теперь, просто будь тем, что он создал. Это поможет тебе выжить.       Сеанс самогипноза выглядел нелепо, но немного стало легче. Я сцепила зубы и перехватила пакет с подарком для мастера. С упаковкой возиться смысла не было. Оставлю прямо так. Становилось тревожно, я боялась, что, если встречу его — всё замкнется в петлю. Успокаивало то, что мама будет ждать снаружи, я не буду задерживаться. Мне нужно будет сделать всё быстро и вернуться. Времени будет слишком уж мало.       Я спустилась на первый этаж, торопливо натягивая куртку. Мама уже была собрана и рассматривала себя в зеркале, улыбаясь отражению. Счастливая женщина, которой я немного и по-доброму завидовала. Даже несмотря на то, что вчера произошло. Опять же — Никсон старший не виноват в том, что у него сын придурок. Никто кроме Дерека в этом не виноват.       Мы вышли из дома, направляясь к центральной улице, в начале которой располагалась цирковая стоянка. Я почему-то ждала, что будет идти какая-то работа по сворачиванию, и целостность громады как-то изменится. Но всё было, как и прежде. Безмолвный покачивающийся красно-белый дворец из плотной ткани.       — Я быстро.       Оставив маму на тротуаре, я двинулась к служебному входу по привычному маршруту. Почему-то я надеялась встретить хоть кого-нибудь из артистов. Так было бы даже проще. Попросить передать подарок и уйти с чистой… да ни черта не чистой совестью. Я хотела его увидеть. Хотя бы на секунду. На минуту. Прижаться и забыться, вдохнуть запах и ощутить теплые губы на виске. Но чудиков словно не существовало, словно они были где-то в другом измерении, стоило мне переступить порог цирка.       В мастерской было пусто.       Я выдохнула, подходя к столу. Пальцы пробежались по крышке из массива дерева, как в первую нашу встречу. Снова впитывая и запоминая текстуру. Я несмело поставила пакет с подарком напротив стула наставника.       «Идиотка, даже записку никакую не добавила. » — подумала я, оглядывая стол. Нашлись и бумажка, и карандаш, к моему счастью. Я наклонилась над столом, думая — что же написать?              «С Рождеством, моя любовь… До скорой встречи… С. О’Нил»              Положив листочек поверх упаковки, я стремительно покинула мастерскую, оглядев на прощанье место, принесшее мне столько счастья. Слёзы снова непроизвольно потекли, и я спешно смахивала их, не желая расстраивать маму.       — Привет.       Я обернулась к Жоззи.       — Привет…       На меня что-то нахлынуло, и я стремительно преодолела расстояние, обняв артистку. Она удивленно замерла, но спустя несколько секунд успокаивающе погладила мои лопатки.       — Спасибо вам. И… счастливого пути. С рождеством… — я отстранилась, неуверенно улыбаясь.       — Счастливого рождества, Сара. Удачи тебе. И не терзайся… «Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать…» — тихо проговорила она, впервые тепло мне улыбнувшись.       Я вздрогнула. Эти же слова мне когда-то сказал Мастер.       — Цитата Франсуа Рабле — французского писателя, — уточнила Жоззи, — ступай, тебя ждут.       Кивнув на прощание, я торопливо покинула цирк.       Мама стояла там же, где я её оставила, беседуя с кем-то из соседей. Иногда меня удивляло — как же она быстро заводит знакомства. Стоит оставить её одну на несколько минут, как тут же находится заинтересованный слушатель и собеседник. Она не умела долго скучать. Я невольно улыбнулась.       Увидев меня, мама вежливо распрощалась и одарила меня чуть хмурым взглядом:       — Опять плакала?..       Я вздохнула.       — Немного. Я буду скучать по ним. Спасибо… — я чуть улыбнулась, вспоминая первое посещение цирка, — если бы ты не уговорила меня посетить первое представление, ничего этого бы не было. Ни навыков, ни знаний, ни эмоций.       Она ласково потрепала меня по макушке.       — Если бы я знала, что тебя после расстроит их отъезд — не стала бы тащить. Но, раз у тебя остались какие-то приятные воспоминания об этом месте… что ж, я рада, что смогла как-то повлиять на эту историю и заставить тебя вынырнуть из своей уютной скорлупки…       Неторопливо прогуливаясь по магазинам, мы выбирали одежду на вечер. Я с легким раздражением разглядывала попугаистые подростковые платья, с тоской припоминая красное с почти неприличными разрезами, которое предложил мне Мастер. Всё было какое-то не такое… Цирк оставил во мне тысячи напоминаний и смену вкусов едва ли не во всём. От выбора предстоящих покупок одежды до… до всего, пожалуй. Я стала придирчивой. Памятуя позавчерашнюю покупку инструментов, мне даже удалось улыбнуться.       В очередном магазине я заприметила вещицу, которая почти сразу привлекла внимание. Черное платье по фигуре до колена с изящными чуть широкими плечиками и вырезом в форме сердца. Я неуверенно скользнула пальцами по ткани, с болезненным током под подушечками ощущая текстуру, немного похожую на рубашку Мастера. Сердце рухнуло куда-то вниз, и я зажмурилась, продолжая двигаться пальцами по материалу.       — Примеришь? — с улыбкой поинтересовалась мама.       Я взглянула на ценник и отступила.       — Дорого… это расточительство.       Мама усмехнулась, подзывая продавца и указывая на платье и меня.       — Мой тебе подарок на рождество. Хотя, признаться, я бы предпочла что-то менее… консервативное и… траурное что ли… Но, черный цвет всегда в моде и к месту. Так что, если всё сядет идеально — даже не думай — купим его. — Отмахнулась мама, потянув меня за руку к примерочным.       Я с удивлением оглядывала себя в зеркале. И без того неплохая фигура, обтянутая мягкой черной тканью, обрела женственную форму, изгибы больше подходящие молодой женщине, нежели подростку. Платье сумело показать мне то, чем я для себя стала после цирка. Взрослость перестала быть скрываемой. И почему-то мне это нравилось. Нравилось, что можно примерить этот образ, став на вечер кем-то другим, при этом продолжив быть собой.       Отодвинув шторку, я вышла из примерочной. Мама удовлетворенно кивнула. Себе она уже выбрала пурпурное платье с юбкой клёш до середины икр с фонариками и теперь с восторгом рассматривала швы.       — Мне нравится. Неси на кассу. — Резюмировала она.       Я чуть хитро улыбнулась. В голове начал вырисовываться красочный план предстоящего вечера. Ехидная молодая леди в черном изгибала в моём отражении тонкую бровь и чуть кривила губы в не менее ехидной усмешке. Сегодня Дерек Никсон несколько раз пожалеет о своих словах и действиях…       Еще через полчаса я терпеливо объясняла парикмахеру, что больше пятнадцати дюймов отрезать не позволю. Девушка стоически вынесла мой тяжелый взгляд и приступила к работе. Я отмечала, что мама немного нервно косится на меня, очевидно, чувствуя, что в моей «светлой голове» крутятся какие-то козни. Однако, ничего фатального я не планировала, разумеется, если мой вечерний оппонент будет вести себя прилично.       К удивлению, в парикмахерской оказывали даже услуги маникюра. Я с восторгом передала свои пальцы в заботливые руки маникюрщицы и удовлетворенно отметила, что даже порез стал болеть меньше. За него, кстати, утром, я получила взбучку. Мама с тревогой меняла повязку на руке и корила мою неосторожность на уроках в мастерской.       — Мам, я могу потом попросить немного денег? Позже. Мне нужно будет купить инструменты. Самые дешевые. На первое время этого хватит, чтобы набивать руку. — Аккуратно поинтересовалась я, наблюдая, как мои неровно опиленные ногти наконец обретают форму.       Мама чуть сморщилась, но кивнула:       — Только будь осторожна, детка. Я до сих пор не представляю, как должен был выскочить этот напильник, чтобы так повредить руку.       Я усмехнулась, автоматически поправляя её.       — Надфиль, мам, а не напильник.       Она отмахнулась, продолжая листать журнал, лежащий на углу стола.       У меня почему-то проплывали перед глазами похожие девичники с матерью в Балтиморе. Но тогда всё было иначе. Мы вели себя как два туповатых подростка, которым родители выдали двойную порцию карманных денег. Бездумный поход по магазинам с покупкой всяких не самого высокого качества и вкуса тряпок, такие же посиделки в салоне, в попытках сделать аляповатый яркий маникюр. И завершались они, как правило, в нашем любимом кафе на побережье. Мама о чем-то щебетала, а я, выдохшись за день просто слушала её как фон, не вникая в слова.       Кажется, в тот момент я и упустила наши с ней отношения. Не разграничив пространство между матерью и подругой, потеряв её на несколько лет в том образе, который мне был нужен больше всего. Зато теперь… Теперь в парикмахерской захолустного Сентфора в штате Мэн сидели мать и дочь. Взрослая сознательная мать и, увы, слишком рано повзрослевшая, но любящая и любимая дочь. И это невероятно грело меня где-то внутри.       Мама перехватила мой взгляд:       — Малышка, у тебя опять глаза на мокром месте. Что-то ты со вчерашнего вечера вся в сантиментах и грусти.       Я отмахнулась.       — Не обращай внимания. Просто за последние пару недель пришлось пересмотреть слишком многое. От наших отношений до учебы. И это, не считая принятых решений.       Мама задумчиво склонила голову на бок, но расспросов опять же устраивать не стала, чему я была безмерно рада.       Зато в голове уже выстраивался образ на вечер. И я была им крайне довольна.              К восьми часам я спустилась в прихожую, держа в пальцах за пятки красные лодочки. Мама присвистнула, чуть закусив губу и с нескрываемым восторгом оглядывая меня с ног до головы. Образ не портила даже забинтованная рука. На неё можно было вовсе не обратить внимания.       Собранные в высокий объемный пучок волосы, чуть подчеркнутые тушью и карандашом глаза, алые губы, которые я подкрасила маминой помадой. Завершала образ подвеска, дважды обернутая цепочкой вокруг шеи на манер чокера. Длина цепочки позволяла, и, за счет этого, рубиновая маска устроилась точно между ключиц. Платье обтягивало фигуру, очерчивая нужные изгибы и создавая утонченный образ для какой-то коктейльной вечеринки высшего общества, скорее, нежели «уютной семейной посиделки», которая была в планах у взрослых… но не у меня…       — Малышка, ты моё личное произведение искусства. Смотрю и схожу с ума. Юная леди — иначе не сказать.       Я оценивающе оглядела себя в зеркале, убирая сменную обувь в пакет и просовывая ноги в ботинки. Идти под снегом по улице в туфлях было не слишком разумно. На всякий случай я сунула в карман пальто ключи от дома. Что-то мне подсказывало, что долго торчать у Никсонов мне не придется.       Мы выдвинулись в сторону дома шерифа. Мама нетерпеливо крутила в пальцах коробочку с подарком для своего мужчины. Пораскинув мозгами, мы пришли к выводу, что в костюме его никто из нас не видел, а значит галстук, запонки и подобная дребедень отпадали. Сошлись на перьевых ручках. Выглядели они стильно и здорово. На работе и дома смотреться будут в соответствующей обстановке органично.       Я задумчиво плелась рядом, всё еще удивляясь наличествующим шатрам. Неужели он все же решился остаться?.. Верилось слабо. Уехать цирк должен был завтра. Шатры могут разобрать за ночь. Вздохнув, я бросила взгляд на служебный вход и афиши. Так странно… я побывала всего на двух представлениях, не считая того что смотрела из-за кулис. В первый раз я перекроила своё мышление, во второй перекроила мышление Бобби. Цирк изменял наши души, как и остальных жителей. Самым неожиданным образом. Просто у кого-то «маска» падала с лица, позволяя оценить происходящее трезвым взглядом, а у кого-то с глухим скрежетом, как забрало, опускалась, превращая людей в глупое помыкаемое стадо.       — Жаклин, Сара! Добрый вечер! — Никсон старший распахнул перед нами дверь, не дожидаясь стука.       Я натянуто улыбнулась, полоснув по нему взглядом:       — Добрый вечер. С рождеством, шериф.       Он сглотнул, но решил сохранять хорошую мину при плохой игре и не сбрасывать дружелюбие ради мамы.       Они неловко обнялись на пороге. Я не удержавшись, усмехнулась:       — Ну, как подростки, ей богу. Поцелуйтесь уже и закончим с этим фарсом игры в дружелюбных соседей.       Мама рассмеялась, обхватывая лицо шерифа ладонями и послушно тронув его губы своими. Я удовлетворенно хмыкнула, расстегивая пуговицы пальто.       За плечом шерифа мелькал таскающий тарелки Дерек. Я только сейчас отметила, что оба они были в отглаженных белых рубашках и брюках. Но если на шерифе это облачение выглядело органично и достойно, то Дерек смахивал на всклокоченного воробья, нанятого на работу официантом в круглосуточную забегаловку. Я судорожно подавила смешок.       — Давай помогу. — Никсон помог мне снять пальто. — Прекрасно выглядишь, Сара. Лучшее, что в тебе есть, явно досталось от матери.       Я чуть ехидно стрельнула в него глазами, растягивая губы в улыбке:       — Комплимент на грани, но спасибо.       В столовой всё уже было готово. Я собиралась плюхнуться на стул, перекусить и поддержать светскую беседу. Признаться, есть хотелось неимоверно. После завтрака я так и не смогла в себя ничего запихнуть и сейчас слушала «китовый вой» под диафрагмой.       — Сара, погоди. — Шериф чуть тронул меня за плечо, останавливая у стола. — Тут кое-кто жаждет принести извинения. — Он сурово покосился на сына.       Дерек ощерился, но сделал к нам несколько шагов, вперив в моё лицо хмурый взгляд. У каждого из нас были секреты. Он знал мой, за который мне максимум — влетит от родителей. Я знала его — за который его убьет и моя мама, и его отец, и Человек. И неизвестно кто из них просто свернет эту цыплячью шею.       — Прости, Сара, что рассказал правду. — Выпалил он.       Смачная затрещина от шерифа немного умерила его агрессию.       — Сынок, ты кажется не понял, что я просил тебя сделать… — Старший Никсон вздернул губу в гневном оскале, прожигая его взглядом.       Дерек вздохнул, продолжая буравить моё лицо со смесью гнева и отвращения:       — Приношу извинения за свой несдержанный язык. — Тихо проговорил он.       Наконец все расселись по местам. Текла неспешная беседа. Я сидела напротив Дерека, стараясь максимально кривить губы в натянуто вежливой улыбке. Беседовали в основном мама и шериф. Я лишь вяло дополняла какие-то рассказы, улыбаясь к месту и стараясь сохранять дружелюбную атмосферу. Никсон старший сумел приготовить весьма вкусную индейку. Стоит отдать должное, после первой порции я даже стала более живо оглядывать доступный взгляду интерьер. Просыпалось привычное вежливое любопытство.       — Думаю, можно перейти к десерту. Жаклин, поможешь мне в кухне? — Шериф протянул маме руку, сияя как начищенный таз от возможности наконец уединиться хотя бы на короткое время.       — Да-да! — Она, пунцовея, поднялась из-за стола, откладывая разложенную на коленях салфетку на спинку своего стула.       Я наблюдала за идиллической картинкой двух счастливых взрослых людей, обретших друг друга в нужный момент. В сердце было теплее. Я даже на время смогла скинуть маску сдерживаемого ехидства. Просто порадовалась за них, грея в сердце надежду на то, что их история любви будет продолжаться куда как дольше чем моя и Мастера. Они это заслужили. Мамин развод, смерть матери Дерека… им хорошо вместе… Любовь…       — Что, розовый ажур наконец упал, а? Сваливает твой любовник, Сара. — Ухмыльнулся Дерек, откидываясь на спинку стула и выдёргивая меня из любования нашими родителями.       Я перевела на него мгновенно ставший ледяным взгляд:       — Да, уезжает. К сожалению. А тебя это сильно заботит?       Он вскинул бровь.       — Меня? Нет… нисколько. Просто слухи… они такие навязчивые. Могут подпортить репутацию, которую ты себе создала за эти несколько неделек. — Улыбка стала шире. — Как забавно — недотрога О’Нил, которая даёт только приезжим.       Я ощерилась:       — А ты, надеюсь, себе что-то отморозил, пока в синей грусти лежал членом в сугроб? Мозги сместившиеся на уровень пояса поостыли?       Он вспыхнул.       — Бобби еще за это ответит.       — Только тронь его… Только еще раз открой свой помойный рот про то, что знаешь, или, о чем не имеешь и малейшего понятия… Я уговорю Тёрнера дать против тебя показания, найду придурка, который продал тебе выпивку и попрошу артистов цирка описать моё состояние после попытки изнасилования. — Мои губы изогнулись в приторной усмешке. — Знаешь, что делают с насильниками в тюрьмах этого штата?..       Дерек вздрогнул. Вот так, «дружище». Тузы в рукаве есть не только у тебя. Я тоже многому научилась за это время. И уж поверь, воробушек, лучше тебе просто молчать и унести все мои тайны с собой в могилу. Иначе, рассказав твой секрет, я приближу её на несколько десятков лет от старости к этому дню.       — Бобби не посмеет… — неуверенно произнес младший Никсон.       Я ухмыльнулась.       — Да ну что ты говоришь? Я бы не была так уверена… Сколько раз ты называл его трусом? Сколько раз тут и там всплывали мимолетные оскорбления? Под тобой качаются все стулья… — я упивалась его бессильным гневом, — а еще смешнее, что у тебя на столько все печально, что я даже ничего не почувствовала, пока ты пыхтел за спиной.       Я едва успела пригнуться, уклоняясь от полетевшей в лицо подставки для салфеток.       — Шлюха… — прошипел Дерек сквозь зубы.       — Короткоствол… — усмехнулась я, вспомнив пошлые шутки одноклассниц из разговоров про парней.       Из кухни выглянула мама:       — Что за грохот был?..       Я обернулась.       — О, прости, задела локтем салфетницу. Сейчас подниму…       Я встала со своего места, действительно поднимая подставку, изящно наклонившись, чтобы позволить своему оппоненту оценить все достоинства своего образа. Дерек неуютно заёрзал, сглатывая слюну и часто дыша. Я обошла стол, наклоняясь над ним, почти касаясь грудью вспыхнувшей щеки. Поставила салфетницу на стол, глянула на его пах и прошептала на ухо:       — Если это всё, что у тебя водится… соболезную, Никсон.       Он попытался влепить мне пощечину, в итоге только мазнул пальцами по виску, потому что я успела снова отклониться и перехватить его руку.       — Только тронь меня еще раз… Только растрепи что-нибудь кому-нибудь… Электрический стул в этом случае, покажется тебе самым желанным избавлением от мучений… — Тихо прошипела я ему на ухо, запуская ногти в кожу запястья.       Рука Дерека дернулась к моему горлу.       — Что тут происходит?..       Мы оба вздрогнули от голоса шерифа.       Я стремительно разжала пальцы, отпуская руку Дерека, он так же резко выпустил из захвата мою шею.       — Ничего… — я с трудом прочистила горло, всё еще ощущая хватку жестких пальцев, — всё в порядке.       Мама показалась за спиной шерифа. Слава богу, она только подошла и всей сцены не застала. Я выдохнула с облегчением, чувствуя, что начинает кружиться голова. От духоты и от витающей в доме ненависти. Напряжение не покидало ни на секунду.       — Дерек, марш к себе, и чтобы я тебя до утра завтрашнего дня не наблюдал. — С гневными нотками произнес старший Никсон.       Парень поднялся из-за стола, швырнув на стул салфетку. Когда грохот его шагов стих на втором этаже и послышался хлопок двери, я прикрыла глаза. Я ощутила, что мне действительно не хватает воздуха и уцепилась за спинку освободившегося стула, чтобы не потерять равновесие. Мама подошла ко мне, отставив на стол пудинг и тронула пальцами мой лоб.       — Жара нет… Детка, с тобой всё в порядке?       Я сглотнула накатывающую дурноту:       — Голова болит очень сильно. Мам, можно я домой пойду?..       Она оглянулась на застывшего в дверях кухни шерифа.       — Может таблетку? — поинтересовался он.       Я вздохнула:       — Ну что вы как маленькие опять?.. Повеселитесь вдвоём. «Семейный ужин» уже закончился. — Я по-доброму усмехнулась. — Проведите время вдвоём. А я просто лягу спать. И позвоню, чтобы отчитаться, как только окажусь дома.       Мама счастливо улыбнулась, обнимая меня за шею.       — Спасибо! — Шепнула она мне в ухо.       — Раньше завтрашнего обеда чтобы я тебя дома не видела… — прошептала я в ответ, обнимая её за талию. — Шериф, спасибо за вечер. Всё было невероятно вкусно…              Тихие улицы, стелящиеся под ноги, яркие отсветы и проблески рождественских елей в окнах домов. Уют везде, где только можно. И я по-доброму завидую тем, кто сейчас счастлив и радуется, находясь рядом с теми, кто ими любим. Это снова наполняет осколки моего сердца теплом, пытаясь их хоть немного залечить. Шатры на «т-образном» перекрестке уже не сияют, но всё еще покачиваются под порывами ветра, бросающим в лицо крупные хлопья падающих с неба снежинок.       Умиротворяющий пейзаж… Как же тянет снова оказаться там… с ним…       Я постояла, глядя на красно-белую громаду, прощаясь с ней. Двинулась дальше. Ноги несли к дому сами. Я сжимала в кармане ключи, стягивая свободной рукой ворот пальто, чтобы снег не касался обнаженной шеи. Кажется, только в моём доме окна пусты и безжизненны. Я лишь горько усмехнулась, улавливая болезненную аналогию. Ключ почти беззвучно входит в замочную скважину. Два поворота.       — Сара…       Я замираю, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Жмусь лбом к двери. Один оборот на сто восемьдесят градусов и стремительное движение к нему. Снова теплая колыбель любимых рук.       — Мастер… — Тяну его за руку в дом. — Холодно. Идем внутрь. У нас есть время…       Он покорно следует за мной, позволяя увести себя в тепло.       Едва закрывается дверь, срывая маску, приникаю к лихорадочно горячим губам в безмолвном вихре восторга, чувствуя, что осколки сердца вспыхивают жаром. Теплые пальцы скользят по моему лицу, стирая счастливые слёзы.       — Моя милая… — он прижимается губами к моему лбу, и я таю…       Чуть отстраняюсь:       — Мне нужно позвонить матери, сообщить, что я добралась до дома. — Касаюсь губами его подбородка, начиная стягивать пальто.       Торопливый разговор по телефону, слёзное обещание, что я вот-вот упаду спать. В душе распускаются цветы. Он снова рядом. Всего лишь сейчас. Не известно, как долго это продлится, но я, как наркоман, получивший новую дозу… Главное, что сейчас — хорошо. А то, что потом снова польются реки слёз… не важно, опять всё не важно.       Взлетая наверх завожу его в комнату, захлопывая дверь, снова прижимаюсь к любимой теплоте, вдыхаю запах и проваливаюсь… в темноту… даже не тянусь к включателю света.       — Нам нужно поговорить, моя маленькая мисс… — он неохотно отстраняет меня за плечи, вырывая из кружащей голову эйфории. — И от этого разговора зависит… слишком многое…       Мастер бережно усадил меня на постель, опускаясь коленями на пол, чтобы наши лица были на одном уровне.Я провела пальцами по его щеке, загипнотизировано глядя на любимые губы. Человек чуть сжал мои пальцы, поцеловал запястье, но всё же отстранил ладонь, уложив на моих коленях.       — Ты нашла в себе силы полюбить зло, моя маленькая О’Нил. Как ни прискорбно это говорить. Я часть его. Часть зла, некогда обрушившегося на Сентфор. Много-много лет назад… Череда предательств, совершенных первой «Святой Четверкой», в честь которой назван этот город началась с тех, кого ты уже успела уничтожить. Эйра, Вильям… — тихо проговорил он.       Я почувствовала, как спину покрыл холодный липкий пот.       — Ты ведь знаешь о картине… Таиться нет смысла, и я устал лгать тебе в глаза. Устал скрывать всё, что душит расцветшие в тебе чувства. Три с лишним сотни лет назад в костре сгорела последняя ведьма этого города. Ведьма лишь на словах. Её звали Аннет. Та самая, что некогда отвергла меня после трагедии, последствия которой ты созерцала не один раз. Мы ходатайствовали против неё в суде. Оболгали, чтобы отомстить. Каждый за своё. Я за предательство, Эйра из зависти, Вильям… ты знаешь его историю… Вы прежде встречались… — Мастер горько усмехнулся, — Я знаю всё, что происходило с тобой. С тех пор, как каждое десятилетие картина вытягивала нас из забвения, из сна… Я видел тебя их глазами, восхищаясь, но не принимая всерьез. Я не видел в тебе угрозы. И я… ошибался, моя милая…       — Картина… пожар у Морингов… — я сглотнула комок в горле, — ты сжег их дом???       Мастер болезненно сморщился:       — Картину пыталась сжечь девчонка. Адель, кажется... Но её невозможно уничтожить. Я лишь дал указания после пожара забрать её с пепелища. Этому ты и стала свидетелем ночью в цирке.       Черт с ней, с картиной. Зато теперь… Все его оговорки, все слова, оброненные не к месту, которые он спешно поправлял в разговорах… все оказалось правдой. Я прикрыла глаза, старательно перебирая воспоминания, выстраивая всё в логическую цепочку… в которой не было логики. Разве что… кроме…       — Метки на картине… — хрипло проговорила я, — Третья метка… она твоя…       Он опустил голову.       — Да…«И освежёванных животных положат так, чтобы вышел круг, дабы замкнуть всю темную силу. И в центре оставят волчье тело с человеческим разумом и глазами — как символ безжалостной людской натуры. Да ответят же народу за их деяния, в наказание, в напоминание. Да будет кара витать в воздухе, пока не найдет своё пристанище…» — проговорил он и в комнате, кажется, стало еще темнее, чем было, — последние ведьмы города создали проклятие, которое обрушилось на тех, кто заслужил его. Предателей. На таких, какими стали мы. Нищий художник запечатлел казнь, с точностью передав всё, что происходило на площади, детально закрепив образы «четверки» на своём полотне. Метка досталась каждому, кто был связан предательством с Аннет. Картина вобрала в себя наши души. Навсегда, даже в посмертии привязав их к городу… Когда мы умерли,. картина возродила нас теми, кто стал бичом этого города на несколько месяцев раз в десять лет. С той лишь разницей, что в отличие от Эйры и Вильяма мне нет нужды убивать. Чем больше чудиков — тем я сильнее. Тем крепче сон цирка и тем более сильным исчадием ада он возрождается. Убийственным кошмаром, выходящим на охоту перед рождеством… раз в десять лет.       Я неверяще смотрела в любимые глаза, чувствуя, что покрываюсь ледяной коркой. Внутри всё замерзало. Пальцы снова стали холодными. Слёзы катились беззвучно, падая на колени. Всё так… просто…       — В чем твоё проклятие?.. — тихо спросила я, судорожно втягивая воздух носом.       Он усмехнулся, не решаясь касаться меня. Только взгляд,.. всё еще любимый взгляд цвета шторма гладил каждую черту моего лица со всей ему одному известной нежностью:       — Разве не очевидно, милая? Обнажитель пороков человеческих душ… Моё наказание — видеть в человеческих душах гниль, собирать её, подпитывая себя, проклятие, мощь картины. Маски… Это не всегда просто изделия… Тебе знаком морозник. Адский цветок наделяет мои работы чудовищной силой, обнажая самоё темное, самое мерзкое, что есть в человеке. Еще более отвратительное, чем люди готовы в себе признать.Я хозяин безобразных созданий, бывших некогда жителями этого гнилого города. Облаченных в маски, пропитанные соком дьявольского цветка.       Снова ледяной панический кубик прокатился по позвоночнику.       — Мама… ты хотел ей подарить маску… Это было…       — Это была моя ошибка. — Он смотрел в мою душу, кажется, а не только в глаза. — Я был любопытен. К тому же… подростковые амбиции твоей матери играли мне на руку. Она была такой же, как все те, кого ты наблюдала в зале, стоя со мной за кулисами. В скрытой маске слабого, неспособного к заботе инфантильного создания. И я… собирался дать ей возможность показать свой порок. До одного момента... Пара слов… Всего пара твоих слов, и она ушла. При желании, я мог бы повторить этот опыт, но… Глаза цвета чистого речного льда и летнего неба оказались важнее...       Я замотала головой, чувствуя, что меня начинает снова трясти как эпилептика. «Я полюбила… монстра… я… полюбила… я полюбила!» — панически носилось в голове тревожа разорванное откровениями сознание. В тот же момент, всплыли воспоминания. Слишком давние воспоминания, первых нескольких дней нашего знакомства, которые подталкивали меня к заключению, что он читает мои мысли. Стало страшно. И стыдно. Невероятно стыдно, черт возьми. Я чуть не расхохоталась как последняя истеричка. Любить и отдаваться тому, кто видел меня насквозь каждую минуту, что я была рядом и строила из себя… я ничего из себя не строила. С ним я впервые была собой…       — Ты всё это время сидел в моей голове?.. — давясь слезами спросила я.       Он улыбнулся, очень тепло, очень… как прежде.       — Лишь в первый день. А после только в те моменты, когда от желаний или страха твои мысли невозможно было заглушить. В остальное время я не лез в твой разум. Мне хотелось… узнать тебя иначе… Понять тебя, почувствовать, а не подглядеть, словно преступнику, узнать. По-настоящему. Не перетряхивая сознание в поисках скрытой темноты. Я не хотел этого делать с тобой...       — Зачем?.. — Я всхлипнула, чувствуя, что испарина покрывает уже всё тело с ног до головы.       Вновь грустная усмешка и прищур серых глаз, знакомый с первой встречи в прорезях маски:       — От любопытства меня повело к другим, более сильным узам. Узам, которые отбросить мне уже не удавалось. — Он покачал головой, отводя взгляд. - Ты проникала слишком глубоко… Туда, где никто не бывал в остатках моего человеческого существа, с момента обрушения проклятия на головы первой «четверки».       Он нерешительно протянул ладонь, желая тронуть мои пальцы, но спешно одернул её, словно опасаясь, что прикосновение сейчас разрушит эту хрупкую напускную тишину моего сознания. Я наблюдала за мужчиной, которому отдала своё сердце, своё тело и всё, что у меня было именно своего. Внутри меня почему-то не было страха. Почему-то… ведь если бы он хотел уничтожить меня — сделал бы это уже очень давно. Он сам признал, что я опасна. Опасна тем, что две части, из трех появившихся в этом мире, после проклятия ведьм - были уничтожены мной.       Мастер поднялся на ноги:       — Моя исповедь окончена, милая Сара… Я говорил это прежде и повторю снова — я не стоил ни одной твоей слезы, ни одного признания в любви, ни одного доброго слова и ласкового взгляда. Но я получал их. Вбирал с жадностью, заполняя те дальние части своего существа, которые должны были давно прогнить и сгинуть. Они оказались живы, не позволяя выпустить тебя, оттолкнуть, отправить домой с первого же… урока… — губы Мастера изогнулись в горькой усмешке, — Я лишь попытался тронуть чистоту, а погрузился в неё с головой, привычно осквернив всё, к чему протянул свои нечестивые руки. Прости, моя маленькая мисс…       Тёплые губы тронули мой лоб. Прощание. Второй раз. Я выпала из тревожного оцепенения, судорожно хватая губами воздух от новой порции слёз. «Я ведь всё равно… люблю… даже после этого откровения, после признаний, которые разорвали меня только что на мелкие кусочки».       Мастер собирался открыть дверь, почти щелкнула пружина.       — Скажи… — я продолжала смотреть перед собой, вцепляясь пальцами в постель, — ты кого-то забрал… в этот раз?..       Я прикрыла глаза от знакомого судорожного вздоха, прокатившегося громом по спальне:       — Нет. Я предпочел твоё общество своей привычной... "охоте". И не… не стал бы ничего… менять. — Он прижался лбом к стене, продолжая держаться за дверную ручку.       Уже хорошо. Уже чуть легче. Но всё же больно… До сих пор - чертовски больно… И я пытаюсь. Пытаюсь его ненавидеть, но не выходит… Он — часть меня. Теперь почти открытая. Почти прозрачная часть с пороками куда более страшными, чем этот город...       — Я не знаю твоего имени…       — Оно так важно для тебя? Здесь не поможет экзорцизм, моя милая… Демона не изгнать, даже узнав его имя. Не этого демона… — он словно усмехнулся.       Я поднялась с постели, поворачиваясь к напряженной спине лицом, но всё еще не решаясь подойти. Но мне хотелось… невероятно хотелось.       — Ответь…       Мастер сглотнул, еще ниже опуская голову:       — Грэйсон. Грэйсон Альберт Мастэрс. Изгой Сентфора. Монстр, который не заслуживает… тебя…       Глаза закрылись. Я впитывала имя, переставляя все разговоры, снова перекраивая своё существо, чтобы принять его. Всё же принять, хотя рассудок и вопил в голове, что нужно забыть этот сладкий кошмар. Я не могла… не получалось, не выходило. Мастер… Грэйсон… Человек в Маске... Любимый...       — Что ты чувствуешь ко мне?.. — я сделала несколько шагов вперед и неуверенно тронула напряженную спину того, кого любила.       Он вздрогнул. Вновь тяжелый вздох. Волнами от него исходил… страх. Прежде удушливая ярость, страсть, которая выточила за две недели новую меня. А сейчас только страх. Страх быть снова отвергнутым…       — Ты знаешь ответ на свой вопрос не хуже меня… — тихо проговорил он.       Я покачала головой:       — Ты ведь не трус… Скажи это, глядя мне в глаза. Скажи правду, пока не стало слишком поздно… — я убрала ладонь, сжимая пальцы в кулак, желая и в то же время боясь услышать его ответ.       Он медленно обернулся. И снова знакомый разряд тока от ощущения теплых пальцев на моём подбородке. Обхватив моё запястье, он прижал ладонь к своему сердцу. Снова судорожно колотящемуся под моими пальцами, будто пойманный дикий зверь о прутья клетки. Громко, гулко, отчаянно, как вчера билось моё, когда я отпускала его с цирком, который никуда не уедет. А лишь уснет на десяток лет где-то в лесу… Сентфорском лесу, который кишит монстрами из прошлого и настоящего.       Серые глаза цвета громового неба утонули в чистой голубой лазури.       — Я люблю тебя, моя маленькая Сара. Сильнее, чем любил кого-то прежде. Сильнее чем когда-то любил… Аннет. — Имя первой возлюбленной он произнес едва ли не шепотом.       Голова кружилась, я ощутила новые жгучие дорожки на щеках и прикрыла глаза:       — Еще…       Шепот у самых губ.       — Я люблю тебя, Сара…       — Еще…       — Люблю, мой маленький чистый ангел, только тебя люблю… Всеми остатками человеческой души, что во мне оказалась жива… Люблю, моя Сара…       Я дернулась вперед, впиваясь в губы своей любви. Моя колыбель. Место моего покоя. Моя гавань и моя самая страшная кара за самонадеянность и желания, обретшие плоть в бессмертном и таком любимом теле. Руки живут уже своей жизнью, упоённо и привычно выщелкивая пуговицы одеяния возлюбленного. Платье падает к ногам, оставляя меня только в белье, которое не нужно, которое уже мешает.       Стеснительно нырнувшая за тучи луна погрузила комнату в непроглядную темноту, побуждая меня вспомнить первые уроки с черной маской. Первой. Что была создана Мастером… Грэйсоном… не для уничтожающего зла. Чувства обостряются до предела, только горячие руки, подхватывающие меня под бёдра, торопливые шаги к постели. Нависающий знакомый жар, стряхивающий с меня ледяные кристаллы страха, остатков едва зародившегося после его признания недоверия.       Губы вкуса сладкого пепла, скользящие по телу в исступлённом желании снова чувствовать и… любить. Взаимно любить меня. Он шепчет это в мою кожу. Чередуя слова с лихорадочными поцелуями. Осыпающиеся в темноте остатки белья и одежды.       Стон слияния, желанное движение теплоты. Я улыбаюсь в любимые губы. Улыбаюсь, потому, что не боюсь его, верю ему. Почему? Не знаю, но верю. Я приняла его монстра. Я люблю его монстра так же, как каждый шрам на теле, как каждый урок до преодоления последних рубежей его недоверия.       Он движется медленно, заполняя моё существо живительным огнем ожившей любви. И я лишь жалею, что луна не позволяет мне видеть его сейчас. Видеть счастье в серых глазах цвета бури, видеть улыбку, которую я чувствую губами. Я выгибаюсь от каждого его вхождения в своё тело, скользя грудью, отвердевшими от возбуждения сосками по рельефному контрасту кожи покрытой давно уже зажившими рубцами.       — Я люблю тебя… — льётся шепот в мою шею, заставляя снова хотеть жить.       Я перекатываюсь, оказываюсь сверху, чувствуя его каждым дюймом принимающей твердость глубины. Ищу свой ритм, а найдя, срываюсь в пленительный танец двух тел. Он вторит мне стонами, лаская тело крупными горячими ладонями, дарящими мне бесконечность, бессмертную любовь, нежность со вкусом вечности, которую я смогу подарить ему в отведенное мне время.       И я утопаю в счастье, вновь заливаясь слезами. Наслаждение становится невыносимо острым. Я ускоряюсь, двигаясь к вершине, пропуская его в себя, открывая ему остатки себя, если хоть что-то оставалось ему недоступно. Выгибаюсь, упираясь руками в напряженный пресс любимого мужчины, чувствуя пульсацию его тела в себе, второе сердце, заливающее всё внутри пламенем. Я разрываюсь неудержимым стоном, чувствуя свою порцию восторженного удовлетворения. И он принимает меня в свои теплые объятия. В мой персональный кокон безвредного для меня огня.       Едва обретя дыхание и силы, я переплетаю с ним руки и ноги прижимаясь так тесно, словно что-то всё еще возможно изменить…       — Моя любимая… — горячие пальцы скользят по моей спине.       Я улыбаюсь в его шею:       — Мой… любимый… Грэйсон…       Губы, касающиеся моего лба, снова трогает улыбка.       — Три имени на твоих губах и все звучат для меня музыкой, моя милая Сара…       Я вздохнула.       — И всё же… всё же, что нам делать? Ты можешь забрать меня?       — Исключено. Без маски невозможно. Я бы не стал её надевать на тебя, даже если бы мог. Ты слишком чиста. Морозник в масках изобличает достаточные пороки. В тебе же они душатся и не развиваются. А то, что могло бы стать ими… напускное, моя милая, как не крути.       — Мне придется… ждать? Чернить свою душу, чтобы остаться с тобой после? Через десять лет? — я поёжилась.       Пугало, на удивление, даже не то, что нужно обрести темноту. А время. Ожидание. Я знала, что выдержу, что проживу эти десять лет ожидания.       — Даже не вздумай. — Голос в темноте обрёл прежнюю строгость наставника.– Я ищу выход… Не знаю — найду ли, но ищу.       Я чуть горько усмехнулась. Его образы смешивались в моей голове в бесконечную вереницу. Я начинала теряться в осознании того, чьи руки сейчас обнимают меня. Снова и снова… маски… сколько их у него? Любовник, наставник, хозяин, Мастер, Человек в Маске, директор цирка… Грэйсон… я не могла привыкнуть… пока не выходило. Мне нужно было время. Да, я любила каждую из этих частиц, обретающихся в сильном бессмертном теле. «Это даже звучит… страшно — бессмертие, в картине, после предательства... Но, так ведь и его предали. Малодушно оставили. Забыли, словно вырванный листок календаря на стене, который перестал показывать нужные даты и картинки. Красивые картинки" - думала я.       — Я могу показать тебе… Если хочешь. — он тронул губами мой лоб.       — Снова в моих мыслях?.. — я нахмурилась, вглядываясь в серые бури.       Он улыбнулся. Тепло и нежно:       — Когда ты волнуешься и возбуждена, я не могу не слышать… Слишком… громко.       Я смутилась. Особенно после «возбуждена». Хотелось провалиться от стыда под землю. Вообще не могу припомнить дня, когда в мастерской не случалось бы чего-то такого, что не вызывало бы во мне бурю чувств или возбуждения.       — Нет… — тихо проговорила я, — мне не нужно знать твоё прошлое… Я знаю достаточно, чтобы суметь принять то… что есть. И меня не волнует каким ты был прежде. Важно только то, кем ты готов стать теперь. Если готов.       Он приподнял моё лицо за подбородок, словно в темноте мог разглядеть хоть что-то:       — У меня есть стимул. Всё прочее — не важно. А теперь — спи…       — Найди выход… придумай что-нибудь… забери меня, унеси хоть в сон… хоть куда… — я снова задыхалась от слёз, — я без тебя умру, слышишь?.. Останься со мной. Я сделаю всё что угодно… только не оставляй… Не бросай меня! Я не могу без тебя!..       Мягкие горячие губы касаются лба, и я проваливаюсь в сон. Сладкий сон в тепле любимого тела, которое будет рядом…              

«Рождество» 25 декабря 1986 года

      

      Пробуждение далось нелегко. Первые секунд пять…       Я резко села в постели. Пустой, как и прежде. Одежда заботливо сложена в ногах. Вся, включая бельё. Напоминанием о том, что всё, произошедшее прошлой ночью мне не приснилось, становится только белый тетрадный лист, сложенный вдвое. Я судорожно сглатываю, разворачивая его дрожащими пальцами…              

«Дождись меня, моя любимая маленькая Сара… Г.М.»

      

      Меня выбрасывает из постели волной ужаса и паники. Солнце заливает кроны деревьев, отбрасывая блики на белый, выпавший за ночь пушистый снег. Но за кронами деревьев больше нет громады цирковых шатров.       Я падаю на колени, не чувствуя и тысячной части боли от удара под той, что разливается внутри…       «Цирк засыпает на десять лет, моя дорогая…» — шептали любимые губы…