"Уроки Мастера"

      

«Рождество» 25 декабря 1986 года

      

      Пробуждение далось нелегко. Первые секунд пять…       Я резко села в постели. Пустой, как и прежде. Одежда заботливо сложена в ногах. Вся, включая бельё. Напоминанием о том, что всё, произошедшее прошлой ночью, мне не приснилось, становится только белый тетрадный лист, сложенный вдвое. Я судорожно сглатываю, разворачивая его дрожащими пальцами…              

«Дождись меня, моя маленькая Сара… Г.М.»

      

      Меня выбрасывает из постели волной ужаса и паники. Солнце заливает кроны деревьев, отбрасывая блики на белый, выпавший за ночь пушистый снег. Но за кронами деревьев больше нет громады цирковых шатров.       Я падаю на колени, не чувствуя и тысячной части боли от удара под той, что разливается внутри…       «Цирк засыпает на десять лет, моя дорогая…» — шептали любимые губы…       Мало что соображая распахиваю дверь своей спальни, стремительно проносясь в прихожую, сую ноги в ботинки, натягиваю куртку прямо поверх ночной рубашки. Дверь захлопывается за спиной на внутреннюю «собачку». Без ключа я её уже не открою. Но это сейчас не имеет значения. Я бегу по залитой солнцем улице к прежней цирковой стоянке. Я вижу, уже вижу, что она пуста, что там нет шатров. И лишь несколько вмятин от колес фургона кассы. Больше ни-че-го…       Он предупреждал. Говорил. Мы оба это знали. Он знал всегда, я узнала только вчера. Значит… значит у него не вышло. Не получилось. Как теперь быть?!       Я падаю на колени в стремительно тающий снег. Не чувствуя холода, сырости. Мне плевать на грязь. Я задыхаюсь. Снова. От ужаса. Слёз пока нет. Пока… Глаза выхватывают из воспоминаний прежнюю расстановку шатров на площадке. Мастерская была во-о-он там. Там я дарила ему себя. Там мне удалось познать все тайны своего тела, узнать, что такое желание и чем оно отличается от любви. Под пытками признать, что вожделение — это не любовь. Что любовь может обрушиться слишком резко на голову и остаться навсегда. И даже перестаёт быть важным тот факт, что… «Ты нашла в себе силы полюбить зло, моя маленькая О’Нил» — произносит внутри его голос, заставляя задрожать от желания услышать его снова.       Я обнимаю себя руками, чуть покачиваясь в каком-то трансе, убеждая начать дышать, встать из грязи. Идти домой. Но не выходит. Не получается. Ноги не слушаются, и голова кружится безумно. К горлу подкатывает тошнота. Такое бывает, когда я на грани. Сейчас я уже за гранью. Но рассудок мыслит трезво. Только тело не слушается.       — Детка!.. Сара!.. Господи… — Мама трясёт меня за плечи.       Что она здесь делает? Ах, да… точно, она же осталась у Никсонов. Увидела меня, когда возвращалась. Она тоже в шоке. Встрёпана, румяна, была счастлива до того, как застала свою дочь на коленях посреди опустевшей цирковой стоянки. Мама что-то кричит. Не мне. Кому-то другому. Я уже не соображаю… и мне почему-то снова холодно. Меня больше десяти лет будет некому согреть. Я ищу взглядом свои пальцы. Руки грязные… когда я успела их испачкать? И почему я лежу на боку? Снег тает под щекой, слишком быстро. Слёзы всё-таки потекли, они и растапливают его.       Снова крики. Голос мамы, которая зовет меня, просит что-нибудь сказать. А что сказать? Всё уже сказано… вчера и позавчера… Мамины пальцы убирают с моего лица волосы. И меня почему-то не слушаются губы. Становится еще холоднее, потому, что ночная сорочка пропиталась от снега и грязи, а талая вода затекла в ботинки.       Мужские руки поднимают меня из грязи и снега. Запах не тот. Руки не те. Высота не та. Не он. В лицо светит солнце, вынуждая закрыть глаза. А солнечные лучи, как его пальцы. Такие же теплые, гладят так же невесомо, как в те моменты, когда он думал, что я спала. Я улыбаюсь, или думаю, что улыбаюсь, кривя губы в безмолвном крике, который не слышу только я от шума крови в ушах. Оказавшись в полумраке прихожей, я чувствую, как меня относят в гостиную на диван. Мама заботливо протирает моё лицо влажным полотенцем. Вокруг встревоженным коршуном кружит Никсон. Без куртки в не зашнурованных ботинках.       — Может, скорую вызвать?.. — интересуется он.       — Н-не надо. — я с трудом начинаю ворочать языком.       — Детка… — мама смахнула слёзы со своего лица, — давай всё-таки вызовем врача. Мало ли что?..       Я сморщилась, пытаясь сесть:       — В итоге я все каникулы проведу в больнице… Нет. Не стоит.       В вертикальном положении головокружение вернулось. Всё вернулось, сторицей погружая меня в эмоциональную яму, до самых краёв заполненную тоской. Захотелось выть, свернуться в клубок и дать себе волю выплакаться наконец, не сдерживаясь по настоятельной просьбе Грэйсона, мне больше не нужно делать над собой «усилие».       С трудом поднявшись на ноги, я по стеночке поплелась наверх, по пути скидывая с себя куртку и обувь. Шатало страшно. По пути к ванной я, кажется, собрала все углы, нахватав кучу жизнеутверждающих синяков. Опустив лейку душа как можно ниже в фиксаторе, я стянула с себя ночнушку и бельё, села в ванну, включила почти обжигающий кипяток и залезла под упругие струи. Это не его руки, не его губы, не его тело. Но это лучше, чем ничего. И от этого становилось теплее. Хоть немного теплее того промозглого щемящего чувства холода внутри меня.       Кажется, предстоящее десятилетие будет для меня таким ежедневно — тщетные попытки найти нужное тепло без помощи других людей. Горячая ванна, горячие напитки, шерстяные вещи даже летом и… вечный холод.       Шум воды убаюкивал. Грязь, смытая с ног и рук, утекала в сток. Конечности медленно отогревались, награждая меня болезненными ощущениями возвращающейся чувствительности. В голове крутилась прошлая ночь. Он признался. Всё-таки нашел в себе силы сказать, что мои чувства взаимны. Мне удалось забраться достаточно глубоко в его сердце, чтобы заставить его биться ради меня, вместе со мной. Но ценой этому стало то, что он меня оставил.       Еще некоторое время просидев под горячими струями, я ощутила, что в ванной от пара уже нечем дышать. Пора было выбираться наружу. Отжав волосы и завернувшись в полотенца, я пошла к себе. Мама нервно мерила шагами мою спальню. Встревоженный взгляд остановился на моём лице:       — Как ты себя чувствуешь, малышка?       Я пожала плечами:       — Как сбитая автомобилистами белка, размазанная по трассе… но какое это имеет значение?       Мама картинно возвела глаза к потолку, но всё же выдавила улыбку.       — Если шутишь, значит всё не так уж плохо. Нам надо серьезно поговорить. И, думаю, стоит начать прямо сейчас. — Мама села за мой рабочий стол и торопливо показала глазами на постель, приглашая последовать своему примеру.       Я открыла шкаф, ныряя в ящик с бельём:       — Я вся во внимании. Только оденусь параллельно, если ты не против.       Мама вздохнула.       — Детка, я догадываюсь, что чувства к… Мастеру… у тебя не только ученические. С одной стороны, я рада, что ты узнала, что такое любить, с другой меня пугает, что разница в возрасте у вас… мягко говоря, великовата.       Я замерла, просунув в хлопковое бельё только одну ногу:       — Давно ты поняла?..       Мама поджала губы.       — То есть ты не отрицаешь, что между вами что-то было?       Я боднула головой дверцу шкафа: «счет один-ноль в пользу мамы».       — Между нами что-то было. Между нами было: я влюбилась во взрослого потрясающего мужчину. И между нами было больше, чем у многих не бывает за всю жизнь. Всего за две недели было и сладко от счастья и больно от разлуки. И я не жалею. — Выглянув из-за дверцы я посмотрела в глаза матери: — Жду осуждения, мам… Я тебя очень внимательно слушаю.       Она хмуро смотрела на меня, качая головой.       — Я не в праве тебя осуждать и судить. Только, пожалуйста, отсчитай с первой близости две-три недели и сделай тест, если вы не предохранялись. — Она поставила на мою тумбочку коробку с тестами на беременность.       Я чуть не рассмеялась. Вспомнилась история с покупкой противозачаточных. Удивление Грэйсона, когда чертова коробка выкатилась из сумки ему под ноги. И спокойная реакция на мою стремительно пунцовеющую от стыда физиономию — достойная и спокойная. Он не посмеялся надо мной в тот раз, хотя мог бы. Уважение к чужим страхам — этому он тоже смог меня научить. Что ж, раз мама хочет, чтобы я убедилась, что беременности нет — сделаем. От того, чтобы помочиться на тестер, еще никто не умер. Однако… это было бы иронично — ребенок от… черт, я до сих пор не могла поверить в то, сколько ему было на самом деле лет.       Однако, теперь хотя бы было понятно, что процесс обычной человеческой жизни для меня теперь не существенен. Противозачаточные можно выкинуть — за десяток лет срок годности истечет. Применять их нужды не было и прежде, но я об этом не знала. Теперь же… они мне просто не пригодятся. В моей постели до его возвращения будут спать только черные кожаные перчатки.       — Хорошо, я сделаю. Но не думаю, что в этом есть нужда. Он… как бы так сказать… стерилен. — Я пожевала губы и вытянула от стенки шкафа коробку с противозачаточными. — И предохранением я озаботилась. Возьми, может, тебе пригодится. Мне они теперь ни к чему.       Мама шокировано молчала, глядя на меня. У неё в голове не укладывалось всё происходящее.       — Сара, ты меня убиваешь без ножа. Предусмотрительность на грани фола. — Она взяла из моих пальцев коробочку. — Ты в курсе, что без назначения врача их принимать опасно?       — Угу. — Я вытащила теплую пижаму, натягивая её на себя.       — Детка, мне жаль, что тебе приходится через это проходить. Я готова оказать тебе всяческую поддержку. И очень надеюсь на твоё благоразумие. — тихо проговорила мама.       Я вздохнула:       — И всё? Ни скандала, ни криков, ни ругани за потраченную «непонятно с кем» невинность? Неужели даже ругать не будешь?       Мама усмехнулась.       — А есть смысл? Что-то изменится? Я рада, что удалось избежать ошибок, если тест это подтвердит — буду спокойна. Твой выбор… он для меня странен. Но не более того. Зная твою взрослую рассудительность, развитую не по годам, я могу лишь предположить, что этот выбор ты сделала сознательно. И если этот мужчина не причинил тебе боли и смог сделать счастливой за отведенное вам время… я тебе немного завидую. — Она помолчала, словно изучая незнакомку, оглядывая меня с ног до головы. — Просто постарайся и дальше быть благоразумной и найти себе ровесника…       Я не удержалась и расхохоталась. Истерически и уже не в состоянии сдерживать слёзы своей горечи. Ну как ей объяснить, что после Мастера уже не хочется никого? Не захочется, даже если мне предложат принца с половиной королевства в приданном. Что уж говорить про ровесников. Как бы то ни было…       — Я не смогу никого впустить в свою жизнь. Уже не смогу. После него всё будет не то. Его не заменит ни один парень или мужчина.       Мама отмахнулась:       — Я так же думала про твоего отца. И что в итоге? Единственное, что он мне в этой жизни сделал хорошего — стала ты. И за это я ему благодарна. В остальном же… Не мне тебе рассказывать. Ты всё знаешь и так. Видела и была непосредственным свидетелем краха нашей с ним семейной жизни. Винить в этом, кроме нас самих, разумеется, некого… Но всё же не стоит отбрасывать мысль о том, что в твоём сердце рано или поздно появится уголок для кого-то еще.       — Нет у меня больше сердца. — Я размазала по лицу очередную порцию слёз. — У меня сейчас даже эмоций нет. Ничего нет, понимаешь? Мне сегодня утром отрезали руку и ногу, кусок головы и половину грудной клетки. Ту самую, где сердце должно быть. Я сейчас ничего не чувствую, кроме промозглого холода, который он согревал. А теперь некому меня греть. Не-ко-му… понимаешь?       Я легла на кровать, подтягивая колени к груди. Слёзы бесшумно текли из глаз. Даже мыслей в голове не было. Только пустота. И бесконечная тяжесть от осознания — что теперь делать? Как дальше двигаться вслепую? Какой путь выбрать и что, черт побери, делать когда его нет и не будет десять лет?       Мама легла позади меня, повторяя позу, поглаживая меня по голове. Стало чуточку теплее, легче. Она просунула руку под мой бок, обнимая, почти как он, поперек живота, прижимая к себе, перебирая волосы и поглаживая тонкими пальцами мой лоб. Я наконец всхлипнула, переходя на протяжный жалобный вой. Я слишком долго давила его в себе, боясь показаться слабой. Сейчас стало можно. Мама поняла меня, и я была благодарна за это, позволяя себе показать эмоции, которые рвали на куски всю меня ледяными крючьями. Силы оставались только на этот вой, выворачивающий наизнанку саму мою суть.       Не знаю, сколько это длилось. Мама умудрилась залить в меня чай с успокоительным, запихнуть овсянку и всё это время старалась быть поблизости. Я была благодарна за заботу. Сейчас она была крайне уместна. Потому что я действительно испытывала слабость. Морально и физически.       Уже ближе к ночи я внимательно оглядела опустевшую комнату. Мама ушла к себе, позволив мне побыть наедине с мыслями, взяв обещание ничего с собой не делать. Я не собиралась накладывать на себя руки и лишаться последней надежды на встречу с ним. Просто… просто надо было привыкнуть жить без него, оставив себе только воспоминания.       Я заметила сверток с подарком Грэйсона. Я так и не распаковала его. Переместив увесистую упаковку к себе на колени, я потянула узелки бечевки и развернула бумагу. Две формы для масок — мужская и женская, и набор инструментов. Его старых инструментов. Тех самых, которыми он учил меня пользоваться. Щетки, кисти, надфили, шаберы и еще куча мелочей, которые могли пригодиться в обучении и тренировке. И записка:              «Je t'aime, mon petit ange. Un jour, nous nous reverrons certainement. Et je crois que cela arrivera…»              — «Я люблю тебя, мой маленький ангел. Когда-нибудь мы обязательно встретимся снова. И я верю, что это произойдет…» — прошептала я. — Я верю.       Чуть улыбнувшись, я вытащила из тумбочки потрепанную тетрадь с выцветшими чернилами. Пальцы скользили по ровным строчкам убористого почерка с изящными завитками. Его почерка. Теперь я знала это. Старомодный почерк, выведенный длинными пальцами, которые гладили моё тело и лицо ни один раз за две недели, что мы были вместе.              

«26 декабря 1986 года»

             Моя бессмертная нежность. Во сне он рядом. Просто обнимает, просто гладит. Целует мой висок, позволяя поливать черную рубашку слезами. Во сне я вцепляюсь в него, молясь о том, чтобы не пробудиться. Не хочу просыпаться. Здесь он рядом.       «Я люблю тебя, моя маленькая мисс…» — шепчут любимые губы.       И я верю ему. Я тоже люблю его. Пальцы скользят по узору шрамов любимого лица. Во сне оно гладкое, наверное, такое же, как было до встречи с огнем. Я вижу рубцы, но не чувствую их под пальцами, ведь это только сон. Как прежде, когда он приходил ко мне до первой близости. Кружил голову, заставляя истекать от желания и желать-желать-желать… только его. Моя неизменная константа. Четвертое правило моего наставника — после ношения подвески, повиновения и принятия всех его подарков. Однако, самый главный для меня подарок — его любовь, его доверие. И вот сейчас, во сне, мне просто спокойно. Наконец-то спокойно.       «Пора, моя милая, уже утро… Просыпайся…» — он скользит пальцами по моей щеке и нежно касается губами лба.       И я послушно открываю глаза в пустой постели. Подушка промокла едва ли не насквозь. Но в голове нет больше тяжести. Он собрал её губами. Быть может, там, где он спит… он пытается дотянуться до меня хотя бы так?.. А я так глупо потратила этот сон на слёзы. Могла бы попытаться поговорить. Рассказать ему, как скучаю. Всего за сутки без него… безумно скучаю.       Я неторопливо поплелась в ванную. Умывание, чистка зубов. Глаза припухшие. Мысли привычно выстраиваются в логическую цепочку. Я начинаю потихоньку приходить в себя. И я знаю, что сегодня пойду снова на стоянку цирка. Просто… просто чтобы опять закрыть глаза и вспомнить всё, что было там. И я буду делать так едва ли не каждый день. Пока не хватит сил отпустить хотя бы часть тех воспоминаний.       Завтрак. Мама беззаботно хлопочет у плиты. Блинчики. Она знает, чем меня сейчас можно немного взбодрить. Щедро смазываю их шоколадной пастой. Хочу, чтобы прямо слипалось всё. Хочу сладкого. Зато кофе без сахара. Жадно впиваюсь зубами в угощение.       — Детка, не торопись. Я ведь не отбираю.       — Шнаю… — я с трудом проглотила горячий блинчик, облизывая шоколад с пальцев, — вчера толком не ела ведь. Сейчас могу буйвола проглотить и переварить.       Мама улыбнулась:       — Какие планы на день?       Я вздохнула.       — Честно? Скорее всего снова пойду туда. Надо подумать. Нужно собраться с мыслями и выстроить план на… — я чуть не обмолвилась про десятилетие, но поспешно притормозила, — на какое-то время.       Мама хмуро посмотрела на меня, явно не одобряя план действий.       — Стоит ли? Опять будешь как выжатый лимон и реветь всю ночь. Сара, я понимаю, что больно. Догадываюсь, что тебе действительно очень и очень больно, но изводить себя воспоминаниями — не самая мудрая мысль.       Я чуть сморщилась, отпивая кофе:       — Там мне будет легче разложить все по полочкам. Гр… Мастер положительно влиял на мои… мысли. Думаю, там я смогу лучше сосредоточиться. И еще… он оставил мне инструменты. Свои.       Я только сейчас подумала о том, что он отобрал лучшие из них для меня. Пусть они и потрёпаны временем, но он держал их в своих руках… это… вдохновляло. Я уже знала, чем буду заниматься завтра весь день. Буду заполнять формы. Сделаю заготовки и приступлю к созданию. Он бы этого хотел. Я этого хочу. К тому же… это поможет отвлечься.       Площадка была пуста. Я всё же где-то внутри себя надеялась, что шатры вернутся, и я снова пролечу по переходам меж ними, оказавшись в мастерской. Но не всем надеждам суждено сбыться. Я вытянула из-за шиворота подвеску с рубиновой маской, наблюдая, как солнце переливается в гранях. Это успокаивало. И мне даже хватило сил вымучено улыбнуться. Его главная защита для меня, главный рубеж доверия.       Артисты боялись меня, но на деле мы с Мастером были как кнут и пряник. По крайней мере мне хотелось в это верить. Я бы не смогла даже под угрозой собственной жизни причинить кому-то из чудиков сознательный вред. Применить «наказание». Он говорил, что это жители города — самые грешные из них. Самые тёмные изгнившие души. Когда-нибудь я обязательно спрошу о том, что именно они натворили, что получили свои наказания.       К своему удивлению, я приняла эту мистическую часть его жизни даже слишком быстро. Прежде… я сопротивлялась всему подобному. И это приносило куда больше вреда, чем принятие. Я лишь не думала, что морозник может обладать до такой степени чудовищной силой, чтобы искажать черты, впитывать маски в лица. Впрочем… Мне еще очень и очень многое предстоит узнать, когда он вернется. Нам больше не нужно будет привыкать и исследовать друг друга заново. Я усмехнулась — разве что, ему придется встретиться со мной изрядно более повзрослевшей. Интересно, как быстро он смирится с тем, что «маленькая мисс» станет просто «мисс»?.. Или, он всё же будет считать меня извечно юной? В его годы это не будет смотреться странным, даже когда мне будет основательно за пятьдесят.       — Какая трогательная картина…       Я вздрогнула, оборачиваясь к Кэнди:       — И тебе не болеть.       Она усмехнулась, склонив голову набок.       — Вот так, О’Нил, и разбиваются мечты… ты так же, как и я, изобразила себе долго и счастливо, попробовала сблизиться, раздвинула ноги… и всё равно его потеряла… — она ядовито искривила губы, ожидая моей реакции.       Я вздохнула, внутренне призывая всех богов, отвечающих за терпение:       — Мне показалось, что тебе и сблизиться не удалось… Ведь он проводил со мной каждый свой вечер с тех самых пор, как ты уговорила меня пойти в цирк. И это было… — я прикрыла глаза, мечтательно улыбнувшись, копируя её манеры, — восхитительно.       Я заметила, как Кэнди тряхнуло гневом. Не знаю, что бесило её больше — моё передразнивание или понимание, что он действительно предпочел меня ей. Её взгляд прожигал насквозь, но… я не так легко воспламенялась.       — Я почти сразу прокляла тот момент, когда уговорила тебя пойти со мной. Ты вечно всё поганишь, к чему не притронешься. Впрочем, из нас двоих больно теперь тебе, а не мне. И я даже не испытываю сочувствия к тебе, Сара. Шлюхи не заслуживают сочувствия… — фыркнула Кэнди, морща нос.       Я закатила глаза:       — Шлюхой меня называет дама, сменившая трех партнеров, как минимум. И это за прошедшие… сколько? Год? Полгода? Вообще, кстати, я бы посоветовала пойти к Дереку. Ему сейчас пригодится утешительная… кхм… интимная поддержка. Но, памятуя одну печальную историю… ты будешь разочарована. — Мои губы тронула усмешка от воспоминаний о маленьком бугорке в брюках младшего Никсона.       «Надеюсь, маме повезло больше» — хихикнул внутренний голос.       Кэнди непонимающе хлопала глазами. Господи, до чего же она была бестолковая, когда теряла почву под ногами и не понимала — что происходит. И что интересно… они ведь с Дереком пробовали сойтись. Как раз перед тем, как пропал Бобби. Я невольно вспомнила веселые беззаботные деньки. И внезапно поняла, что всё это было… фальшивкой. Показное дружелюбие Кэнди, обособленность Дерека. Только Бобби, который, как и я, в какой-то мере, плохо подпускал к себе незнакомцев, оказался правдив с начала до конца. Я ему не понравилась, но спустя время мы нашли точки соприкосновения, чтобы сохранить достаточно тёплые отношения и не предавать интересов друг друга.       Я вздохнула, взглянув на Кэнди:       — Мне тебя жаль. Правда, жаль… Вариться в фантазиях, но быть до того трусливой, чтобы только смотреть издалека, представляя себя ночами под ним на месте кого-то другого. Например, вместо меня… И, знаешь… он — невероятный. Такого ты не встретишь. И он — мой. Без преувеличения.       Кэнди насмешливо фыркнула:       — У него в каждом городе такая как ты, которая считает, что он только её.       Я рассмеялась, с жалостью глядя в глаза бывшей подруги.       — Не уверена. Ты его не знаешь так, как знаю его я. Слишком оказалась труслива, чтобы узнать. Он не утратил понятия чести и верности. И у меня есть сотни причин верить ему. И так же хранить верность. До возвращения в Сентфор цирка или самого Человека. И, знаешь, я дождусь. Мне хватит сил. А ты бы дождалась? — я улыбнулась и пошла к дому, не оборачиваясь на летящие в спину оскорбления и ругательства.              

«27 декабря 1986 года»

             Ночью мне снилась мастерская и крепкие горячие руки, гладящие спину под одеждой. Знакомые губы, порывисто сминающие мои. Без вкуса, но я помнила их и было не сложно представить. Я привычно сидела на его коленях, прижимаясь к теплой груди Грэйсона, вслушиваясь в гул сердца. Он тоже был в памяти. Мерный стук, не тревожный. Спокойный, уверенный, убаюкивающий, словно колыбельная.       Я снова скользила губами по шероховатому шраму на его шее, улыбаясь в кожу, чувствуя бесконечный восторг его доверия, его нежности. Вспоминала, как в первый раз после прикосновения к этим мягким узелкам под моими губами участился его пульс, как он нервничал, боясь, что я начну слишком активно перешагивать возведенные им границы.       Жалела ли я, что он так долго тянул с тем чтобы открыться? Уже нет. Зная всё от начала до конца, понять его опасения не составляло труда. Не верить в существование любви после того, через что ему пришлось пройти в одиночестве — было логичным. Пожалуй, оказавшись отвергнутой всеми сразу, я бы тоже обозлилась и ушла в полное отрицание каких-то чувств кроме ненависти и мести. Не думаю, что смогла бы отправить кого-то на костер, но…       И, да, теперь я знала, как выглядела его первая любовь. Испытывала ли я жалость к её судьбе? Наверное, моя душа тоже подгнивала, но жалости во мне не было. Предательство всегда имеет две стороны медали. Их история наглядно это показала. «Наглядно…» — я усмехнулась во сне. Она поплатилась за предательство жизнью… Грэйсон проклятием и угнетенным неприемлемыми им уродствами, которые он, несмотря на свою мощь, не мог залечить бесследно. Как я понимала, он мог лишь показать то, каким был прежде. Показать своё лицо тому, кому безоговорочно верил. Вот только мне это было не нужно. Я не знаю его другим, любя каждый из шрамов и рубцов на теле и лице. Потому, что это его изъяны. Я прежде полюбила загадку под маской, уже предвкушая, что под ней не будет ничего, что могут полюбить слепцы, привыкшие верить только глазам.       «Доброе утро, моя любимая, пора просыпаться…» — сладкий пепел из моих воспоминаний последний раз скользнул по губам и рассеялся в утреннем солнце, заливающем мою спальню.       День начался с торопливого завтрака и пробежки по строительным и хозяйственным лавкам. Я радостно тащила пакеты с флаконами клея, скалками, фанерной дощечкой, отполированной до гладкости. Мама запретила заниматься раскаткой папье маше на кухонном столе. Я невольно вспоминала наш утренний разговор. Она с любопытством оглядывала притащенные мной со второго этажа инструменты и формы. Так же как и я, когда впервые оказалась на уроке в мастерской. Но прежде предстояло заняться именно массой. В другом пакете была целая куча упаковок салфеток. Я задумчиво косилась на туалетную бумагу, подумывая, что и её было бы достаточно… и по четыре цента экономии с пачки… но всё же взяла салфетки. Такие же, как те, что я рвала в мастерской с тем упоением, которое теперь вспоминала с улыбкой.       А еще я весь день ходила в перчатках, в надежде согреть руки. Не выходило. Придется держать их под горячей водой или сделать ванночку. Иначе: «ваши руки должны быть теплы и нежны — тогда результат не разочарует…» — мне не нужно было разочарование моего Мастера. Я хотела, чтобы он гордился мной. Даже сейчас, даже не следя из-за плеча, не обнимая меня поперек живота, провокационно скользя пальцами под свитером по моей коже, впитывая нежность тела. Я зажмурилась, вспоминая теплое дыхание на шее и плечах. Щекотку длинных шелковых прядей на коже и свою черную маску, под которой он прятал мой взгляд от того, что стеснялся показать до субботней ночи. Первой ночи, которая сбросила маски с нас обоих.       Дома мама с интересом помогала мне разрывать бумагу, пока закипал чайник. И мне даже выделили кастрюлю под клейстер. Муку я купила и с восторженным писком водила венчиком по дну кастрюли, вспоминая как освоила технику с первого раза. Я даже порадовалась, что плита дома была газовая. Помнится, после переезда в Сентфор я с какой-то тоской вспоминала Балтиморскую домашнюю утварь. Плита была электрической и не нужно было возиться со спичками и зажигалками, опаляя пальцы. Теперь же я с удовлетворением оценила все преимущества контролируемого огня.       Когда салфетки начали отмокать, я торопливо выключила под достаточно густым клейстером огонь и упоённо разложила инструменты на столе, поглаживая деревянные ручки со стершимся лаком, отполированные длинными пальцами Грэйсона после сотен лет эксплуатации.       — Странно. Тут дата, кажется, выбита. 1712 год… И где он такую древность нашел? — поинтересовалась мама, вглядываясь в цифры на деревянном черенке.       Я похолодела внутри, но спешно ответила:       — Ну-у-у… Может, это номер партии, а не год вовсе… Не думаю, что он отдал бы мне такой раритет. — «отдал бы, и глазом не моргнул» — фыркнул внутренний голос.       — Может быть… И всё-таки большая часть этих инструментов мне напоминает пилки для ногтей! — Мама изобразила движение надфилем, будто подпиливает указательный палец.       Я изогнула бровь, подумав, что она действительно это провернет, но в итоге расхохоталась.       — Нет, это для полировки и шлифовки узоров и углублений. Будешь наблюдать как я работаю — всё поймешь. Мастер любил, когда всё… наглядно. — Я ощутила, как краска бросилась в лицо и пульс стремительно рванулся ввысь.       Когда клейстер остыл до нужной температуры, я расстелила большой носовой платок над глубокой тарелкой, выгребая из кастрюли разбухшие рваные салфетки. Руки сноровисто скрутили концы, отжимая излишки влаги в раковину. Рассыпчатая теплая масса для будущей основы высыпалась в опустошенную миску. По идее, должно как раз хватить на две заготовки. И это меня очень утешало.       Я торопливо приложила пальцы к своей шее, проверяя температуру. Прохладные. Ладно, сначала стоит озаботиться клейстером. Высчитав примерный объем, я залила три столовых ложки ПВА в остывшую клеевую массу и снова начала водить венчиком, перемешивая до однородности. Внутренне я была рада, что на последних выходных Грэйсон решил повторить процесс подготовки и выкладки массы в формы. Это оказалось не лишним. Сейчас, с третьего раза это удавалось сделать вообще без ошибок.       Я медленно вымешивала массу руками. Что-то было не так. Не получалось. Добавлять клеевую массу было чревато. Руки оставались теплые, после согревания под кипятком воды из-под крана. И я всё же решилась. Взяв шарф, я завязала себе глаза. Знакомая темнота. Не такая, как в маске. Но, её хватило. А еще… еще его руки, ласкающие спину, задающие ритм, задающие мне темп того, как нужно работать с этой нежной текстурой.       Работа шла споро. Шарф впитывал слёзы. И я снова старалась не всхлипывать. Сейчас мне снова не хватало силуэта на почти две головы выше, облекающего своей теплотой, своим сознанием, своей нежностью, направляющего мои руки и пальцы. Направляющего всю меня. Мне безумно не хватало его. Всего и полностью. Властного, сильного, любящего, хоть еще и не признавшегося в этом откровении себе самому. Мне нужны были эти самые руки Мастера. Те, которые сделают меня сильнее, чем я смогу когда-то быть без него…       - О! Смахивает на тесто для пирога! – резюмировала мама, ткнув через плечо упругий шарик папье маше пальцем.       Я усмехнулась, стягивая шарф с лица под её резко посуровевшим взглядом:       - Не думаю, что пироги бывают с клеем и из салфеток. Но, да, ты права… я в первый раз думала так же. Потом, правда, поняв всю технику, осознала – пирогов не будет. Только маски, искусство и… - я вздохнула и завернула кастрюлю с массой в полотенце, - и я не знаю, что мне делать теперь. Двое суток. А меня уже уничтожает его отсутствие.       Мама ласково поцеловала меня в висок, снова вызывая слёзы, напоминанием о его нежности:       - Малышка, это надо пережить. Ты очень сильная. Ты справишься…       Я всхлипнула, опускаясь на стул и роняя лицо в ладони.       - Не знаю. Уже не знаю… мне постоянно больно… и холодно…