"Уроки Мастера"

      Авантюра, которую я устроил с картиной казалась мне невероятно опасной. Полное отсутствие подпитки за пробуждение цирка в прошлый раз заставляло нервничать. Цель… моя цель мучительно ждала, не очень терпеливо, но всё же. Я опасался приблизиться, не зная, хватило ли вложенной в картину мощи, чтобы бодрствовать отведенное время. Наблюдая за ней издалека, подслушивая часть событий её жизни без меня. Слёзы… бесконечные реки слёз, которых я всё же… не достоин. Но я хотел остаться с ней. Несмотря на картину и своё прошлое. Несмотря ни на что. Она стала самым сильным стимулом в жизни, вынудившим отказаться хотя бы на время от уничтожения и провалиться… в счастье?..       Это выглядело даже забавно, в какой-то мере — пытаться идти против собственной природы, пусть и навязанной проклятием. Пытаться устроить какой-то несусветный бунт, чтобы остаться. Не знаю, что именно прибавило сил — желание попытаться прожить десять лет с ней, или же всё-таки попытаться принять город, свою человеческую часть, принять и почувствовать себя не просто злом, убийцей. Тем не менее, задумка принесла свои плоды. Мне удалось остаться.       Трое суток в лесу, даже не имея шатра. Просто изваянием сидеть у дерева в ожидании своей участи, было мучительным. Особенно от осознания, что Саре больнее во сто крат. Ведь она считала, что я всё же не справился. Ушел, оставив её. Но, всё же, лучше потерпеть, чтобы потом воссоединиться, чем внезапно снова ворваться в её жизнь, не имея уверенности в том, что утром следующего дня я её не оставлю.       Подписывая документы на приобретение дома с магазином я едва ли не со скрипом озвучил своё полное имя. Привычное обращение в ненавистной бюрократии было неуместным. И всё же, я раскрылся, назвал себя, понимая, что предстоящие годы буду отзываться на своё прежнее имя. Всё должно выглядеть максимально реалистично. Не должно вызывать подозрений и вопросов. Просто внезапно решивший осесть в последнем городе мужчина. Бывший директор убогого цирка. Денег хватало, изделия для торговли так же в изобилии были при мне.       Обустраивая жильё я с содроганием погружался в воспоминания. Когда-то давно всё было примерно так же. Дом, благоустройство, подготовка к жизни с той, которую я избрал. Разница меж ними всегда была ощутима. И в характере, и в поведении, и в тысяче черт, которыми я попеременно наделял то одну, то другую в своей голове. Однако же, с моей юной ученицей ни одна из черт не была отринута. Приняты безоговорочно. Не знаю на что следовало бы сделать скидку: на юность и неопытность, в которую можно вложить едва ли не всё, что угодно; или же… её желание быть рядом каждую минуту и уступки, на которые она шла ради меня?       -…Не трогай меня!.. Мне больно! Вот теперь мне невероятно больно! Даже больнее чем от всей правды… её я принять смогла! А ты… ты даже не удосужился… сказать…       Я действительно причинил ей боль своим исчезновением. Как причинил сотни раз после уже другими своими словами и действиями. Сознательно или нет. Быть может, не столь ощутимо. Или же ей хватало… мудрости?.. не принимать всё слишком близко к сердцу, простить мне эти глупости, которые с любой другой женщиной неизбежно привели бы к краху. Но не с ней. На каждую свою вспышку, на каждый выпад я ждал взрыва. И она взрывалась… утягивая меня в воронку, вынуждая нежно залечивать нанесенные мною же самим раны в её душе. Пожалуй, я впервые вспомнил: как выглядит обоюдная забота.       — …Ты не монстр…       Она верит в собственные слова свято. Стоит ли переубеждать её в обратном, если я действительно пытаюсь перестать им быть?.. Для неё и с ней. Пожалуй, всё же, моя попытка «не уснуть» — именно испытание. Для меня и для неё. Для неё: выдержит ли она мой характер и тысячи приобретенных за века пороков, привычек, черт и затаённых желаний; для меня: смогу ли я побороть отвращение к городу, чтобы провести с ней каждое последующее десятилетие, всю жизнь. Нашу жизнь… Здесь, в Сентфоре, привязанный к ненавистной земле, не имея права покинуть давно установленные границы.       — …Несколько фото для первого общего альбома…       Я покорно соглашаюсь на снимки, но она понимает, что это приносит мне дискомфорт, мягко говоря. И я прекрасно знаю, что это эпоха, ей это нужно. Она этого хочет — запечатлеть моменты жизни рядом со мной. И в голове у неё мечется мысль о том, что, если я испарюсь — напоминанием о каждом дне станет только фото — бездушная карточка, запечатлевшая всего один вечер из нашей жизни. Уже позже я с какой-то внутренней затаённой нежностью не один мириад раз буду смотреть на эту пару фотографий, стоящую на комоде в рамках. Ведь других фото так и не появилось. Я слишком стыжусь своих пороков. И при этом продолжаю удивляться, что ей они не приносят ни отвращения, ни дискомфорта. Снова всплывает в памяти ужас, застывший в глазах Аннет, которому на смену появляются пальцы и губы Сары, едва ли не в любые удобные моменты без всякого смущения касающейся пороков моего лица.       Однако же фотографии… Эти фотографии помогают мне ловить ускользающий образ хрупкой девочки, с каждым годом превращающейся в самую смелую фантазию распаленного веками одиночества разума. От юной хрупкости к плавной женственности. Которая безраздельно принадлежит мне. В её верности я уверен даже больше, чем в существовании собственной человечности. Прежде, отталкивая всякую мысль о том, чтобы вновь любить, теперь, я окунулся в этот водоворот с головой, не стремясь вынырнуть. То, к чему я рвался века назад нашло меня именно здесь. Почти на рубеже тысячелетия. И я был невероятно благодарен её отцу за совершенные им ошибки, приведшие мою любовь в этот убогий город. Разумеется, вслух я ей это не скажу…       —...У меня мурашки по коже, когда ты злишься и сердце к горлу подбирается. Чем сильнее твоя ярость, тем больше не хватает воздуха. И так с первого дня…       Я не думал, что мои силы так влияют на неё. Быть может, просто прежде мне не доводилось подпускать к себе кого-то на столько близко. Ярость — мой вечный спутник. Из неё состоит моя сила. Ярость, гнев, ненависть — питают, выталкивая при нужном накале скрытую сущность, которую пока не было необходимости ей показать. И я очень надеюсь, что нужды в этом не будет и дальше. Ярость позволяет мыслить рационально. Позволяла. Теперь же, я лишь стараюсь не душить ею Сару. Но чем дальше, тем больше я продолжаю ненавидеть Сентфор. Людей, населяющих его. Маски… едва ли не тысяча масок, на каждом из них. Лишь надави на триггер и получишь тонны нечистот. В свой ли адрес или в чей-то еще. С момента открытия магазина, в нем побывал всякий житель этого убогого города и я с отвращением улавливал какие-то отдельные мысли всякого вошедшего.       Откровенная похоть, направленная на мою женщину, отвращение, направленное лично на меня (а ведь они не знают и десятой доли скрытого маской уродства. И тем забавнее мне наблюдать их любопытство, смешанное с откровенным неприятием). Но мысли скользили в их головах, даже не затрагивающие лично нас, еще более темные, еще более ядовитые и мерзкие. И всё сложнее становится уговаривать себя, что город заслужил помилования. Прощения за грехи прошлого. Тем сложнее оправдывать напускную святость всякого ступившего на порог моего дома.       — Грэйсон… не бросай меня… примени силу… ты ведь можешь… …Ты должен жить. Я… я тебя люблю… …Живи… пожалуйста…       Моё нежное сокровище просит остаться. Просит быть с ней, орошая слезами моё лицо. И её страхи, тревожно скачущие в панике, и мысли разрывают меня изнутри… от счастья. Даже в такой кошмарной ситуации. Даже после выстрела… Я всё равно вкладываю максимум резерва, который не влил в картину, запечатывая свой образ от сна, чтобы выжить и быть с ней. К черту всё. Те мысли, что я видел в ней, стоили всех тягот, пережитых прежде. И это стало стимулом жить. Восторженно собирать её чувства, тонуть в них, погружаясь всё глубже. Её любовь чистая, настоящая и не терпит условностей. И после просьбы, подкрепленной слезами, скользящими по лицу пальцами, «громкими молитвами» в любимой светлой голове, я показываю свою силу, восстанавливая тело.       И лишь после задумываюсь, что зрелище может её ужаснуть. Не ужаснуло. Она осталась, испуганной птицей прижимаясь ко мне, морщась от боли в разбитых о лицо моего обидчика руках. Это укрепляет меня в самом важном решении, которое завершит в моей голове негласное испытание для Сары…       И я играю, кажется, финальный аккорд всего своего существа. Шаг, который прежде делал единожды, который в прошлом делал так же: у себя дома, той, которую я безмерно любил и которой верил. Теперь всё иначе, и я не приму отказа… И я снова зря опасался. С привычными шутками и смехом, глаза цвета летнего неба с лукавой улыбкой рассматривают меня, а любимые губы произносят заветное «да».       — …Поздравляю, мистер Мастэрс… Теперь вы никуда не денетесь!.       Она восторженно примеряет статус замужней. Всё еще доводя меня до смеха тем, что не может привыкнуть к смене фамилии, к новому, теперь утвержденному образу женщины, безраздельно принадлежащей лишь мне одному. Меня греет это осознание. Моя и только моя. И снова смена жизни, едва она принимает себя. Неощутимо и незаметно, как кажется ей. Но для трехсотлетнего даже воздух в доме стал пахнуть иначе. Всё больше уверенности в каждом дне её существования рядом. И теперь её страсть обрела очертания, которые она перенимает от меня до сих пор — собственничество в последней инстанции. И мне смешно от меток, бессчетно оставляемых ею на изуродованном теле, которое позволено видеть только ей одной. Но если ей так нравится — кто я такой, чтобы лишать её удовольствия?..       — …Я никому не позволю причинять тебе боль. А те, кто меня обойдут и до тебя доберутся рано или поздно, вкусят все последствия своей несдержанности…       Иногда она разделяет мою агрессию. Ей трудно сдерживаться, не только когда дело касается кого-то из нас. Она до внутренней боли чувствует каждую несправедливость происходящего. Но события с Корин, когда я в растерянности, черт, это даже звучит смешно, застыл, когда женщина сорвала с меня маску. Сыпались оскорбления и проклятия. И мой ангел снова заслонил меня собой. Как некогда в цирке, защищая мою правду и свободу от полиции. Внутри в тот день что-то щелкнуло. Перекрывая остатки попыток принять Сентфор, поднялась старая идея, которую я прежде вынашивал не одно столетие. Моя милая девочка не знала, что сама дала толчок этой мысли всего несколькими словами…       — …Это было страшно. Но справедливо. Я привыкну. Должна привыкнуть. Иначе нельзя… Такие… существа, людьми язык не поворачивается назвать, должны получать наказание сторицей. Выходит… Это как дополнительная закалка для стали?       И я понимаю, что перед её глазами осыпался последний барьер непогрешимости и святости для города. Она открыта для моей идеи. Тем проще и лучше, что все, кто дорог ей… большая часть из них, покинула Сентфор. И я лишь хочу верить, что сил принять моё решение ей достанет. Ведь иначе не обрести осознания пороков никому…       Она сильна и выдержит мою идею, как прежде выдержала все тайны и открытия. Все мои откровения и пороки, приняв их и пытаясь хоть как-то залечить. Но даже её сил, бесконечно воссоздаваемых любящим сердцем не хватит для того, чтобы отринуть давний замысел…