Папка безымянных эмоций

Незаметная. Сливающаяся с серой массой, является ее неотъемлемой частью, теряющаяся в толпе, словно безызвестная, невидимая и несуществующая, погрешность момента, не более чем секундная тень отражающаяся в зрачке и в тот же момент исчезающая от ненадобности. Я не замечал ее, ведь просто не хотел замечать. Она была ненужной, ничего незначащей, никто для меня, всего лишь ещё один человек в потоке ежедневно летящих мимо проходимцев, на которых ты даже если по чистой случайности обратил внимание, то подзабудешь об этом через минуту, выкинешь словно бумажку, или фантик из и без того засоренного вороха мыслей. Никто для меня. Она. Но сейчас. Глаза, ее глаза и хрустальные бусинки слёз застывшие в них ледяной скульптурой. Раз, и сорвёшься и потонешь в них, в их пустой, пожирающей бездне. Словно стоишь на самом краешке обрыва, соскользнула нога и посыпался сначала песок, затем горстка камней, а потом ты сам завернувшийся в бесконечном обвале летишь вниз, падаешь камнем на самое дно так быстро что наверное разорвало бы по пути. Остановите. Не дайте сорваться. Глаза. А в них отчаяние, чистое словно аристократическая голубая кровь, тягучее, вяжущее, затягивающее. Хочется невольно забрать себе хоть часть его, крошечный кусочек, самую малость лишь бы ей стало легче, помочь расслабить плечи, отпустить боль, дать вздохнуть без душащих рук сжимающих легкие, ведь отчаяния в ее глазах слишком много для одного человека. Казалось она не дышала, будто и вовсе не умела дышать никогда. Грудная клетка не вздымалась,не опускалась, ничего совсем, лишь пустой чёрный взгляд, и она стала походить на статую, кожа белая, каменная, холодная как кусок льда, айсберг, будто простояла нагишом на лютом морозе не меньше недели, нет я не прикасался к ней, да и прикосновения были не нужны, я точно знал что она ледяная, чувствовал как от слегка сияющей матовой кожи отходит холодок. Даже волосы застыли в хаотичном волнении, не смея шевельнуться, ломая застывшую промерзшую картину. Она отмерла лишь на секунду. Вдох. Выдох. И капельки в глазах становятся больше, и им не хватает места, и вот тонкая мокрая дорожка прокладывается от, соскочившей с нижнего века слезинки, летит вниз по острой скуле, замедляя движение перед подбородком и задерживаясь на нем слетает прямо вниз, как я падал в бесконечный омут изнывающего, переломанного взгляда. Словно почуяв боль от того что слеза с едва слышным звуком разбилась об пол, она вздрогнула, пробиваясь волной мурашек от корней ресниц, до пальцев ног, и согнувшись в спине. Всхлип, а за ним неуверенный шаг, будто проверяя не проломится ли пол под ней, не рухнет поднимая пыль, как рухнуло что-то внутри нее. Еще шаг. И ее уже нет. Пронеслась создавая шевеление воздуха и оставляя шлейф аромата приторно сладких духов что аж мерзко. Ее нет. Только горькое послевкусие затихшего стука каблучков. И новый всхлип, словно выстрел бьющий по ушам оставаясь ниточкой эха, прорезающий топящую, мертвую тишину школьного коридора