Пантера и паук

*

I’ve always been mad, I know I’ve been mad, like the most of us Very hard to explain why you’re mad, even if you’re not mad

Мама вернулась в субботу, как обычно, рано – но Вадим, тоже как обычно, уже не спал. По возрасту жаворонком полагалось быть Глебу – но он буквально пару месяцев назад наконец полюбил читать и теперь очень конспиративно сидел до утра под одеялом с фонариком. С понедельника по пятницу Глеб еле продирал глаза к половине восьмого, а в выходные мог пролежать бревном до полудня. Вадим же старался лечь пораньше, встать пораньше и вообще все сделать как можно лучше. Вот и в субботу он, уже умытый и почти что бодрый, встретил маму у двери. Она пришла с ночной смены и бодра не была. — Вадюш, — сказала мама, взъерошив ему волосы. Голос у нее был усталый и хриплый, а рука – теплая. — Я устала ужасно. Возьми Глебушку и сходите погулять, хорошо? А то я же не засну, пока вы тут шумите. Гулять Вадиму не хотелось. Он сам любил читать – не все и не всегда, но если было интересно, то читал быстро и с удовольствием. Особенно любил про научные открытия будущего или про раскрытие тайн. Прямо сейчас в комнате на тумбочке у него лежала заложенная закладкой на самом интересном месте «Голова профессора Доуэля»1. Гулять он вообще тоже любил – но не в восемь же утра в субботу. И не с маленьким братом. Пока он молчал, мама прошла в прихожую, наклонилась, расстегнула новые ботики, сняла один за другим и поставила рядом на коврик. Выпрямилась, посмотрела в зеркало. Сдержала зевок – Вадим увидел в отражении, как она сжала губы, и сзади – как напряглась ее шея. Мама заметила его взгляд. — Вадим? — Мы сходим, мам, конечно, — быстро сказал он и зевнул, не успев закрыть рот ладонью. — Спасибо, дорогой. Ответить «нет» он не мог, но ему все равно было приятно, что она спрашивает. Мама кивнула и по мягкому линолеуму коридора пошла в ванную. Зашумела вода, стукнула о раковину какая-то баночка. Вадим ткнул носком тапка задравшийся край линолеума в углу у плинтуса и ушел в их с Глебом комнату. У них была двухкомнатная квартира – в одной комнате, побольше, жили мама с отцом, в другой, маленькой – Вадим и Глеб. Ее дали родителям еще до рождения Вадима, потому что мама была хорошим врачом и должна была стать хорошей мамой, ей доверяли. Большинство одноклассников Вадима жили в общежитиях, и ему иногда становилось за себя стыдно, что он живет отдельно. Особенно когда на истории рассказывали, как богатые во все времена угнетают бедных. Но они были не такие уж богатые. Глеб спал, с головой укрывшись одеялом, так что с другой стороны торчали босые ноги. Одеяло поднималось и опускалось, когда Глеб дышал, и когда оно в очередной раз опустилось, Вадим взял за край и дернул. Глеб, оставшийся лежать на простыне в одних трусах, съежился и втянул воздух сквозь зубы. — Вставай, вставай, Глебка, — Вадим подождал немного, но Глеб явно больше не планировал шевелиться. Тогда Вадим наклонился и ущипнул его за бок под ребрами – и быстро отскочил, когда Глеб лягнул ногой воздух справа от него. — Вставай-вставай-штанишки надевай! Глеб яростно что-то промычал и хотел засунуть голову под подушку, но Вадим уже опять был возле кровати и подушку отобрал. — Не дури, Глеб, — сказал Вадим. — Мама с ночи вернулась, нам бы скипнуть. Быстро выйдем – купим мороженое на завтрак. Глеб медленно перевалился на спину и моргнул пару раз, с явным трудом разлепляя веки. Посмотрел на Вадима. — Еще пять минут, — сказал он. В его голосе было слышно отчаяние человека, который уже начал очухиваться ото сна и понял, что заснуть обратно не получится. — Да ты уже проснулся, — безжалостно ответил Вадим. Глеб тяжело вздохнул. Вадим дождался, пока он спустит ноги с кровати. Вернул на место подушку, сложил одеяло. Протянул Глебу шорты, рубашку и носки, которые со вчерашнего дня лежали на стуле. Он собирался вести брата гулять в парк. Глеб там точно весь перепачкается, а маме не нужны лишние вещи в стирку. Он пару секунд понаблюдал за тем, с каким обреченным видом Глеб выворачивает носок, и не выдержал: — Не спи, казак, атаманом станешь! Серьезно, Глеб, раньше выйдем – раньше вернемся… Глеб посмотрел на него исподлобья. Его взгляд был таким мрачным, что Вадим почувствовал себя неловко, как будто и правда совершил над ним какое-то насилие без причины. Но причина была – надо же было дать маме выспаться после смены. — Можешь выйти? — хриплым голосом спросил Глеб. Вадим дернулся. Глеб никогда не переодевался при других людях и даже при врачах стеснялся снять рубашку. Мама, врач старой закалки, этого не понимала и раздражалась. Вадим только кивнул. Дотянулся до тумбочки, взял свою книгу и вышел. Он прошел по коридору, посмотрелся в отражение в зеркале. Втянул живот. Прислушался – мама в своей комнате уже похрапывала. На секунду Вадим подумал: может, остаться? Они посидят тихонько, почитают каждый свое… Но тут дверь их комнаты открылась, и в коридор вышел лохматый и насупленный, но уже одетый Глеб. Он молча протопал мимо Вадима в ванную, плотно закрыл за собой дверь, включил воду – Вадим услышал плеск. Через минуту вышел – с менее сонным, румяным от воды, но все еще суровым лицом. Вадим решил не приставать к нему и не стал проверять, вымыл ли он шею и уши. Он просто снял ключи с крючка, сунул в карман, положил книгу на скамеечку у двери, сунул ноги в кеды, присел на корточки и завязал шнурки. Глеб тоже обулся. Вадим взял книгу. И они пошли. На улице в это время утра было прохладно и сухо, и еще совсем-совсем тихо – как будто никто в городе пока не проснулся. Даже птицы не чирикали, даже деревья не шумели. Глеб молчал, Вадим не начинал разговор. На всей улице из звуков был слышен только звук их шагов. Так они и шли до самого лесопарка. Это было не очень долго – минут пятнадцать пешком почти по прямой, между их домом и парком стояло всего несколько невысоких домов. По вечерам они иногда садились вместе у окна и смотрели, как солнце, слепящее глаза, оранжевое, как раскаленное железо, опускается за лесопарк. До парка было близко, а до вечера – еще совсем далеко. По пути они прошли мимо ларька с мороженым. Вадим обещал Глебу купить мороженое на завтрак, и у него в кармане было несколько монеток. Но на самом деле мороженое любил не Глеб, а Вадим, и когда он сказал это Глебу, он на самом деле сам себя так уговаривал быстрее собраться и выйти. Глеб, конечно же, не спросил его про мороженое, и Вадим тогда тоже не стал спрашивать Глеба. Он прошел мимо эскимо и вафельных стаканчиков, чувствуя себя взрослым и сильным. В парке Вадим сначала зашагал к детской площадке. Горка, паутинка, турники двух видов – повыше и пониже, – качели – на двух палках и на одной… Все это они оба уже очень давно облазили вдоль и поперек; сто раз сдирали кожу на коленках, падая и проезжаясь, как по наждачной бумаге, по твердой шершавой земле, вытоптанной десятками ног других таких же асбестовских мальчишек. — Вадь, — вдруг сказал Глеб. Это было первое, что он сказал с тех пор, как попросил Вадима выйти из комнаты, и Вадим вздрогнул от неожиданности. — Чего? — Может, до оврага дойдем? Вадим нахмурился. «Овраг» не был настоящим оврагом – это был поросший травой довольно пологий холм в глубине парка, зимой они ходили туда кататься. Мама волновалась, когда они туда ходили, потому что когда-то сын одной ее подруги раскрутился на санках и со всей силы ударился спиной о ствол дерева – на склоне росло с десяток толстых берез. В то, что расстояние между деревьями совсем безопасное, и врезаться в них можно, только если совсем не смотришь, куда едешь, мама, конечно, не верила. Тот факт, что летом никто вообще не катается на санках, ее тоже не успокаивал. Она боялась оврага тем необъяснимым страхом, каким сам Вадим до сих пор боялся сруба колодца из рассказа про Жучку, который они проходили в школе2. Идти до оврага было нельзя. Но Вадим посмотрел на Глеба – и взгляд Глеба, который знал эти паутинки вдоль и поперек, как свои пять пальцев, как катушку с пинкфлойдовским альбомом «Хотел Бы Я, Чтобы Ты Был Здесь»3, – был таким пристальным и просящим, что Вадим вздохнул и сказал: — Ладно, пойдем. И они развернулись, сразу сошли с дорожки, чтобы срезать угол, и пошли сквозь высокую траву к оврагу. Через свист травы Вадим иногда слышал, что Глеб напевает что-то, мурлычет себе под нос. Определить песню Вадим не смог, а спрашивать – и выдавать таким образом, что он подслушивает, а Глеб не такой тихий, как ему самому кажется, – не хотел. Он подумал о том, что Глеб никогда особо не любил металлические горки и паутинки. Глеб любил гулять, любил влезть в колючий куст, ковыряться в земле в поисках, как он сам говорил, гномьих сокровищ. Во всех его любимых книжках кто-то бродил по лесу, терялся в чащобе и разговаривал с деревьями. Вадим с удовольствием подумал о том, что они придут, он сам ляжет под дерево на живот и будет читать «Голову профессора Доуэля», слюнявя палец, чтобы страницы быстрее переворачивались – мама никогда не разрешает так делать, но она сама попросила их погулять одних, значит, они сами себе могут все разрешать. Главное – не потерять Глеба из виду, но это несложно – в овраге всего-то десять берез растет. — Вадь, — снова подал голос Глеб. — А чего мама нас гулять выгнала? — Не выгнала, а попросила сходить, — сказал Вадим. — Она же с ночной смены вернулась, спать хотела, наверно, очень. А мы бы стаканами там всякими на кухне звенели. — Ну да, — с явным сомнением протянул Глеб, — но ночная смена у нее каждую вторую субботу, а в парке мы последний раз были сто лет назад. — Так потому и идем, — фыркнул Вадим. — Она же врач, знает, как важен моцион и свежий воздух. А ты только в школу и из школы, читаешь еще под одеялом с фонариком. Бледный будешь как моль скоро. Глеба «моль» явно задела, и он больше не задавал вопросов. Они шли молча, и Вадим думал. Он, конечно, понимал, почему мама попросила их уйти из квартиры и дать ей поспать. Она действительно сильно устала. Отец уже давно не работал и вроде не собирался. Он то и дело уходил из дома, возвращался под вечер – Вадим не знал, откуда, но мама злилась, когда его встречала. Она не кричала на отца – она, когда злилась, наоборот, вела себя особенно тихо, но Вадим чувствовал ее злость и боялся, что она вдруг закричит или бросит тарелку об пол. Мама и сама часто поздно возвращалась домой, уставшая и напряженная после работы, молча подавала ужин. После еды, вымыв тарелки, подолгу сидела в кресле с книгой – но Вадим иногда замечал, что читает она медленно, хмурясь и то и дело перелистывая страницы назад. Порой она просто сидела, запрокинув голову, так, как будто у нее затекла шея. Если Вадим спрашивал ее о чем-то, могла сказать: «Вадик, сыночек, ты же уже не маленький, ты же видишь, что я занята, разберись сам» – даже если была занята только книгой, на которой не могла сосредоточиться. Вадим чувствовал, что мешает ей. Даже когда просто выходил в коридор, шел на кухню налить чаю, слушал музыку за закрытой дверью. В эти выходные отец с друзьями уехал на рыбалку. И мама первый раз за очень много времени смогла остаться в квартире одна. Без отца и без них. Понимать это было тяжело: Вадим очень грустил и злился, не мог долго об этом думать. И Глебу сказать не мог – не хотел, чтобы ему тоже было грустно. Тем более, он еще маленький… В этот момент Глеб дернул его за футболку: пришли! Овраг раскинулся перед ними, солнечный свет широкими полосами падал на бурую землю с проплешинами травы. Ближайшая береза росла прямо на вершине холма, и Вадим подумал, что именно под нее сейчас ляжет с книгой. Он хотел лечь и читать, правда хотел – но когда уже собирался сказать об этом Глебу, тот вдруг налетел на него – и сильно толкнул в бок. И раньше, чем Вадим успел понять, что происходит, он уже катился кубарем по склону. Солнце мелькало у него в глазах, то слепило, пробиваясь сквозь листву редких берез, то вдруг освещало его целиком, и он видел свою белую руку или задравшуюся футболку. Все, о чем он думал еще минуту назад, просто улетучилось, вытряслось из него; голова быстро закружилась, и он прикрыл глаза, чтобы не видеть мелькавшей травы, камешков и деревьев. Совсем близко он слышал громкий смех Глеба, который полетел по склону вслед за ним. Глебу явно было очень весело, он совсем не боялся, что раскрутится слишком быстро и врежется в дерево до сотрясения мозга. А Вадим катился и трясся – из-за кочек и от страха за Глеба. И он был прав, конечно же. Потому что внизу оврага Глеб, не переставая хохотать, в очередной раз подскочил и со всей силы ударился животом о самую толстую березу. Он громко вдохнул, смех прервался, и у Вадима, который только-только замедлился так, чтобы помочь себе остановиться руками, все внутри перевернулось от страха. Вот идиот. Вот идиотина. Он кое-как затормозил – больно опершись на запястье и вцепившись в землю так, что она забилась под ногти, – сразу вскочил и подбежал к Глебу. — Ты с ума сошел?! — он схватил Глеба за плечо и перевернул на спину. — Это ведь ровно то, чего мама просила не делать, тупица ты! Глеб был живой, не раненый, кровь у него ниоткуда не текла, но он был весь грязный, в земле, и мокрый, как будто прокатился мимо какой-то лужи и всем лицом поцеловал грязь. Он точно ушибся, но никак не выдавал этого – даже улыбнулся Вадиму, хотя улыбка получилась кривая и чересчур зубастая. Ну да, он же не маленький, чтобы плакать. Ему восемь лет. Он только смотрит сурово или улыбается. Вадим не смог бы сказать словами, что он в этот момент чувствовал. Ему было почему-то дико весело после этого полета по кочкам, почти до смеха весело, но при этом и страшно за Глеба, и еще он сильно злился. Он не нашел ничего лучше, чем, продолжая удерживать Глеба за плечо, протереть ему лицо своей футболкой. Стереть грязь, конечно, не получилось, он только размазал ее по щекам Глеба, оставив серые разводы. А через секунду Глеб вывернулся из-под руки, вскочил и побежал к соседнему дереву, явно собираясь на него залезть. И Вадим – а что делать, – распрямился и побежал за ним. Весь следующий час Глеб, казалось, играл с ним в какую-то выматывающую игру, проверял, кто кого. Он залезал на деревья – Вадим, как и положено старшему брату, подсаживал его, – а потом спрыгивал с ветки, стоило Вадиму отвернуться. И хотя Вадим знал, что Глеб не дурак и не станет прыгать с такой высокой ветки, чтобы это было опасно, все равно у него каждый раз сердце ухало в пятки, и он ругал Глеба: чего дуришь! А Глеб, скалясь и дыша через рот, убегал от него. Он воткнул веточку в найденный на склоне небольшой муравейник с такой силой, что чуть было не перекувырнулся головой прямо в этот муравейник. Он нашел желтую божью коровку и собирался отпустить ее в небо именно в тот момент, когда Вадим в очередной раз добежал до него. Тень Вадима упала на руку Глеба, божья коровка расправила крылышки и полетела. Видимо, до того, как Глеб был готов отпустить ее, потому что он тут же, не глядя, лягнул Вадима по лодыжке – больно. И снова набросился на него, опрокинул, и они снова покатились вниз, теперь уже вместе, сцепившись. Вадим довольно быстро смог свалить его с себя и остался лежать, пытаясь отдышаться – бегать так долго было не так уж просто. Глеб распластался рядом с ним, и Вадим, скосив на него глаза, увидел, что солнечный свет, пробиваясь сквозь ветви берез, ложится на его лицо странными световыми кляксами и запятыми. Как будто Глеб надел маску из перьев, или на лице у него был сложный красивый грим. Потом он, конечно, снова вскочил на ноги и побежал, и Вадим побежал следом. Мама сказала погулять, а это значит – проследить. А то он ведь упадет, или ударится. Или разобьет голову. Вадим не мог понять, почему обычно спокойный Глеб делает все это. Но это непонимание его, как ни странно, не тревожило. Он не думал об этом слишком долго. Почему? Хотя он никому никогда бы об этом не сказал, он даже себе в этом как следует не признавался – все, что они делали, было ему приятно. Вместе с младшим братом облизывать муравьиную кислоту с березовых веток, когда тебе четырнадцать – это так по-детски, что даже немного стыдно. Но пока он все это делал, ему было легко и весело, как будто ему было не четырнадцать, а на шесть лет меньше. Они носились по дну оврага, и вокруг них дрожали от волн ветра и шумели десять берез и другие деревья, больше и выше, переплетались ветвями, похожие на океан.

*

— Марш умываться, — велел Вадим, когда они наконец вскарабкались по лестнице, и он открыл дверь. Глеб зыркнул на него через плечо, стоя в темноте прихожей. Мама, когда работала по ночам, конечно, никакой каши им не варила. Обычно у Вадима получалось к концу недели сэкономить немного карманных денег – тогда в пятницу, когда мама уходила на смену, можно было после школы купить две калорийных булочки и уйти шататься, вернуться домой, когда уже станет совсем темно, быстро сделать математику, вытянув под столом уставшие ноги, почистить зубы, лечь в постель и сразу заснуть. Глеб к этому моменту обычно тоже уже спал. Завидовать одноклассникам, у которых были семейные ужины и жареная картошка, они оба, видимо, не хотели. Но это пятничный ужин, а сейчас было время субботнего завтрака. Мама раньше не отправляла их так гулять, и к тому времени, как Глеб просыпался, она уже тоже просыпалась и кормила их. Сейчас они оба стояли в прихожей, такие голодные после прогулки, что урчало в животе, и Вадим понимал, что мама не проснется еще пару часов точно. Надо было что-то делать. — А ты? — А я пока в магазин схожу, поесть куплю чего-нибудь. — Ладно, — легко согласился Глеб, стаскивая руками с ног ботинки с налипшей на подошвы грязью. — Не испачкай ковер, — взросло сказал Вадим. — И маму не разбуди. — Ладно, — повторил Глеб. Вадим взял с крючка сумку для продуктов. И ушел. Универсам был через две улицы, и все в нем было как всегда. Вадим прошел, не оглядываясь, мимо витрины с мясом – на него не было денег и не хотелось смотреть. Круглые белые мясные коленки и голени, острые желтые копыта, холодная кожа, немного влажная, в отдельных лотках лежат печень, почки, сердце, весь этот ливер. Вадим читал книжку про древний Египет, там египтяне раскладывали так же печень, почки и сердце мертвых людей. А мозг выкидывали, считали, что он не нужен. Там же, возле раздробленных ног, три вида колбасы: за два двадцать, с жиром; за два тридцать, любительская; и за два девяносто, не их бюджет. Дорогую вкусную колбасу привозил двоюродный брат несколько месяцев назад. Но Вадиму она и тогда была мало интересна. Потому что еще брат привез с собой бобины Pink Floyd. И пленки с музыкой были точно круче пленки на заветрившемся мясе. Вадим прошел и мимо овощей. Совсем недавно в городе закрыли большой пункт приема, куда свозили лук, картошку и свеклу с окраин – на окраинах Асбеста люди жили в домах с участками и разводили огороды. Его закрыли, и овощей стало намного меньше, и все они были какие-то блеклые и неровные. Остались фрукты: виноград, груши, яблоки. Яблоки были местные – зеленые. Глеб больше любил красные венгерские. Вадим яблоки вообще не любил. Другие фрукты они редко покупали. Любили конфеты – но их Вадим тоже стойко миновал. В молочном отделе чисто и бело пахло. Из-за вредности город хорошо снабжали молочкой – эту фразу он подхватил у мамы, услышал, когда она с подругой разговаривала на кухне. Он взял молока и десяток яиц в картонке. На завтрак хватит, решил Вадим. Не то чтобы он умел готовить что-то, кроме яичницы; каша у него всегда пригорала – наверное, нельзя хорошо готовить то, что не любишь, но почему-то же мама печет очень вкусные пироги, а сама никогда не ест. Вадим отогнал мысль про пироги. Он расплатился и скорее пошел обратно: за угол и вдоль стены дома, пока не перестанет быть видно красную магазинную вывеску; через улицу, наискосок пересечь детскую площадку с выкрашенными зеленой краской сломанными качелями и отполированной до блеска детскими попами низкой горкой. Гулять туда они никогда не ходили, это была площадка для совсем маленьких. Вадим здорово умел отвечать продавщицам, складывавшим под грудью полные белые руки, как мама поживает. Только не любил. В подъезде было темно, лампочка перегорела, он взбежал по лестнице на третий этаж так быстро, что сам не заметил. На третьем деревья за окном уже заканчивались, и становилось светло. Дальше Вадим пошел медленнее, вдруг испугавшись разбить яйца в картонке. Но ничего, вроде не разбил. Еще раз отпер дверь ключом. В квартире было странно тихо. Как-то очень уж всерьез Глеб принял его наказ не разбудить маму. А может, он сам заснул? Вадим расшнуровал кеды, стряхнул их с ног и прошел из прихожей в кухню, поставил сумку с продуктами на табурет. Вымыл руки под краном, потер между пальцами, посмотрел на ногти. В парке он весь перепачкался – меньше, чем Глеб, но все же. Глеб и так все время болеет, то простудой, то животом. Вадим достал миску, разбил пять яиц, перемешал их вилкой. Чертыхнулся сквозь зубы, потому что опять забыл нагреть сковородку. Достал ее и поставил греться, а сам отошел от плиты – на минуту, посмотреть, где Глеб. В их комнате Глеба не было. На незаправленной кровати лежали шорты, которые он, как мог, отряхнул и сложил. На ковре ни следа грязи. Рубашки и носков нигде не было видно. Вадим почесал висок и прислушался. Из маминой спальни послышался как будто тонкий свист. Вадим еще не злился и даже не удивлялся – он просто не мог поверить, что Глеб влез в спальню к спящей маме и там шурует. Но если не Глеб, то кто? И где Глеб? — У тебя такие руки, что сбежали даже брюки, — пробормотал Вадим себе под нос, на цыпочках приближаясь к двери, — даже брюки, даже брюки… Он несильно толкнул дверь, она открылась со щелчком. И он увидел. Глеба с густо обведенными черным карандашом глазами. Черный карандаш мама забрала из дорогого набора, который сама же подарила Вадиму на поступление в восьмой класс. Вадим видел один раз, как она его чинит: срезает все дерево, так что остается один длинный грифель, потом мелко толчет его и перемешивает черный порошок с детским кремом в маленькой металлической баночке. Еще он видел, как она черным – может, этим, а может, чем-то другим, – мажет ресницы и разделяет их все по очереди иголкой. Он всегда боялся, что она уколет себе глаз, но этого никогда не случалось. Еще у Глеба были очень розовые щеки. Очень гладкие розовые щеки. Глеб никогда не краснел всем лицом – всегда неровно, пятнами, но аж до шеи. Еще он, когда ел много сладкого, покрывался мелкими красными болячками диатеза. Теперь он был весь гладкий, блестящий и розовый. Прямо сиял румянцем. И с этого спелояблочного розового лица блестели такие же розовые липкие губы, обведенные по контуру черным. Глеб по контуру не мог обвести даже буквы в прописях в первом классе. Получалось розовое, бурое, черное, масляное, клоунское, сумрачно блестящее лицо. Глеб стоял перед маминым трельяжем, подняв глаза на Вадима, стоял вполоборота, так что было видно одновременно и его самого, и два его отражения в разных ракурсах. Всего зеркал в трельяже было три, в третьем Глеб отражался только сверкающей розовой щекой, но Вадим вдруг подумал, что и там есть глаза, просто их не видно. Восемь глаз, как будто на Вадима смотрит паук. Вадим проходил на биологии, что у пауков восемь глаз. Глеб пялился на него из трех точек черными глазами на сверкающем розовом лице, и еще два глаза спрятал, два страшных черных глаза. Но это было еще не все. Глеб был одет – или, вернее, завернут, – в мамин импортный халат. Халат привезла подруга из командировки, мама дорожила им больше, чем всеми своими платьями. Он был шелковый, гладко скользил по коже – Вадим однажды специально залез в шкаф, чтобы пощупать, – по бокам у него свисал узенький пояс, который нужно было завязывать. Он был темно-бирюзового цвета, как море на открытках из Одессы. И на спине у него была вышита огромная черная с золотом пантера. В зарослях розовых и красных цветов. И бисерной осоки цвета качелей во дворе. С оскаленной пастью. С глазами из перламутровых бусин. Все это полыхало теперь, перекошенное, сложенное в несколько раз, натянутое и провисшее, в лицо Вадиму со спины Глеба. Вадим сначала ничего не понял и просто молча пялился на Глеба, мерцавшего лицом и халатом из темноты, и вспоминал, откуда что взялось. Потом ему это показалось нелепым, вроде как бразильская миллионерша донна Роза д’Альвадорец4. Смешным и нелепым, он даже усмехнулся. А потом сообразил. Наверное, выражение его лица изменилось сразу, потому что Глеб, до этого явно страшно собой довольный, насупился и уставился на него исподлобья. Выглядел он страшновато, как маленький дикий зверь, когда смотрел так из темноты. Тут мама всхрапнула и заворочалась на кровати. Вадим поманил Глеба к себе пальцем. Глеб посмотрел настороженно, потом пошел к нему, подметая пол полой драгоценного халата. Вадим вдруг увидел, что все тюбики и баночки под зеркалом трельяжа стоят ровно, аккуратно закрытые, как их всегда ставила мама. Это Глеб, значит, справился поставить как следует. Мама спала. Глеб переступил порог спальни, и Вадим тут же схватил его – за шелковую шкирку, – и поволок в ванную, беззвучно ругаясь. Глеб молчал, пыхтел и косил на Вадима снизу вверх злым голубым глазом, обведенным черным, как глаз леопарда из зоологической энциклопедии. Вадим выкрутил оба крана над раковиной, он страшно злился, он давно так не злился, он даже не мог понять, почему – злость не давала остановиться и подумать. Он прямо вытряхнул Глеба из халата, халат повесил на крючок в ванной, а Глеба зажал подмышкой – тот был худой, Вадим чувствовал боком его жесткие ребра, – и пятерней свободной руки плеснул ему в лицо водой, не подумав, вдруг она горячая. Глеб отфыркивался и тряс головой, а Вадим прижимал его локтем к себе и к раковине, тер ему лицо растопыренными пальцами. Наверное, это было Глебу совсем неприятно, только Вадим чувствовал такую неприятную ответственность за него и почему-то такой стыд, что не мог остановиться и все тер и тер его лицо. В сливе раковины крутилась темная вода, и у Вадима почти что голова закружилась. Стекающие по бортику серые и розовые капли двоились у него в глазах. Глеб дернулся, пытаясь высвободиться – видимо, ему совсем нечем было дышать, – Вадим на секунду ослабил хватку, но тут же больно перехватил его за шею. Кожа скрипнула, и пальцы соскользнули. Когда они вернулись с прогулки, Глеб ее вымыл – чисто, как на памяти Вадима делали только пионеры из азбуки. Вадим словно опомнился и сразу убрал руки. Глеб сдернул с крючка большое махровое полотенце и, не глядя на Вадима, уткнулся в него лицом. Он был весь мокрый, с майки текло, и трусы почернели от воды. Так, уткнувшись лицом в полотенце, он и вывалился из ванной. И вслепую поплелся в коридор. Он обидится насовсем, вдруг подумал Вадим. Но этого не случилось – Глеб быстро его простил. Слишком большая у них была разница в возрасте. Бывало, что Глеб выкобенивался, нападал на него, поддевал; бывало, что Вадиму самому казалось, что он стал на шесть лет младше, когда они как два восьмилетки катились кубарем по склону и возились в грязи. Но на самом деле брат всегда смотрел на него снизу вверх. Вадим часто забывал об этом – ему просто не казалось, что кто-то может к нему так относиться, – но на самом деле Глеб всегда хотел быть с ним, быть как он. И все был готов ему прощать. Но в тот момент Вадим еще так не думал. Он просто вытер руки полотенцем и пошел на кухню. Пожарил яичницу – обжегся, потому что сковородка, про которую он совсем забыл, страшно раскалилась. Готовая яичница вкусно пахла. Вадим считал трещины на ручке кухонного шкафчика и думал о том, что Глеб не придет есть. Но когда досчитал до пятой, услышал его шаги в коридоре. Голод оказался сильнее обиды. Когда Глеб притопал на кухню – уже в новой сухой одежде и не с таким красным лицом, – Вадим разделил яичницу вилкой пополам, вывалил на две тарелки, поставил на плиту чайник и предложил как бы невзначай: — Хочешь, посмотрим чего-нибудь? Это значило смотреть телевизор во время еды. На кухне телевизора не было, только у них в комнате. Это значило есть в комнате. Мама никогда такого не разрешала, если только кто-то из них не заболевал так, что не было сил идти до кухонного стола. Глеб уставился на Вадима. Распахнул глаза. Кивнул. Вадим, приложив палец к губам, свободной рукой взял его тарелку и пошел в комнату. Глеб пошел за ним. В комнате Глеб влез с ногами на диван, на котором обычно спал Вадим, вцепился пальцами ног в велюровую обивку и впился глазами в черный экран. Вадим нажал на кнопку, и очень вовремя – на экране как раз взлетела на фоне длинных зеленых букв, похожих на стебли бамбука или осоки, маленькая красная надпись «Союзмультфильм»5. А спустя минуту на экране появился мальчик – дикий Маугли. Он пробирался через синие джунгли, и серо-зеленые обезьяны наблюдали за ним, сидя на ветвях странных тропических деревьев. Вадим оставил Глеба смотреть мультфильм и пошел обратно на кухню. Он дождался, пока вскипит чайник, налил чаю в две чашки, взял свою тарелку и только тогда вернулся в темную комнату. Глеб сидел перед телевизором, синий свет от экрана падал на его лицо, и оно от этого было странно бледным. Вадим уселся с ним рядом, и следующие сто минут они просидели молча. Глеб быстро подчистил яичницу со своей тарелки, увел кусок с тарелки Вадима, потом спустил свою тарелку на пол и привалился к боку Вадима. Они сидели рядом на диване и молчали, синий свет от телевизора освещал их лица. Мальчик Маугли летал по золотым и зеленым джунглям на спине огромной черной пантеры, она вытягивала длинные лапы, скалила красную пасть, выгибалась, потягивалась. Больше всего на свете пантера боялась красного цветка. «Это огонь, она боится огня, понимаешь?» — хотел сказать Вадим, но вдруг подумал: конечно, он понимает; обидится еще опять, что он считает его за маленького. И не стал ничего говорить. В какой-то момент он вдруг подумал: кто она, эта пантера? Зачем она в этой истории? У Маугли уже есть волчица, которая ему как мать, и медведь Балу – учитель. Багира дружит с ним, учит его, она для него пример. Может быть, она как старшая сестра? Но Маугли сам себя считает волком… Он думал и думал об этом, и ему казалось, что в этом сюжете есть какая-то странность. Но так и не придумал никакого объяснения, которое бы его устроило. Потом отвлекся и забыл. А потом уже проснулась мама, и им обоим – но в первую очередь, конечно, Вадиму, – влетело. За то, что ели в комнате, налили на пол в ванной и не убрали за собой. «Ну ладно Глебушка, но ты-то, Вадюш, ты же уже совсем взрослый у меня», — выговаривала она ему, недовольно качая головой. «Тебе скоро в институт поступать, как ты один жить будешь?» У Вадима горели щеки от стыда, и он очень хотел объяснить ей, почему так произошло. Но как объяснить? Как начать? Он извинился, сказал, что больше так не будет, но не стал ничего рассказывать. Глеб простил его быстро, а Вадим сам себя простить не мог. Было стыдно – за то, что так грубо повел себя, за то, что не сказал маме правду – хотя не то чтобы он никогда раньше ей не врал. Стыд мучил его по крайней мере несколько дней. Потом полегчало – он заканчивал девятый класс, много всего происходило. Слава выпускников, которые собрали первый ВИА у них в школе, постепенно сходила на нет; ансамбль, в котором играли старшеклассники Саша и Петя, а с недавнего времени и он – он играл на чем придется, то на гитаре, то на «Ионике», – теперь воспринимали уже почти всерьез, а не просто как подражание выпускникам. Вадим с самого начала гордился, что его взяли в ансамбль, но теперь его гордость была оправдана не только в масштабах его собственных музыкальных амбиций, но и в масштабах школы. Глеб, обычно обидчивый, сейчас как будто вовсе не вспоминал тот странный день, и в конце концов Вадим тоже решил не вспоминать. 1 «Голова профессора Доуэля» — научно-фантастический роман Александра Беляева. Вадим любит научную фантастику (Лема и Стругацких), я подумала, что и Беляева тоже мог в детстве любить. 2 Глава «Старый колодезь» из повести Николая Гарина-Михайловского «Детство Темы», самый страшный текст из школьной программы. 3 «Wish You Were Here» — девятый студийный альбом Pink Floyd и один из любимых альбомов Глеба, он часто говорит об этом в интервью. 4 Донна Роза д’Альвадорец — вдова миллионера из Бразилии, за которую выдает себя главный герой фильма «Здравствуйте, я ваша тетя!» и пьесы «Тетушка Чарли», по которой снят фильм. Короче говоря, Бабс в образе донны Розы – единственный широко известный кроссдрессер, которого мог видеть и знать Вадим Самойлов в 1970-е. 5 Вот этот мультфильм, если что: https://www.youtube.com/watch?v=EARPtxqdWOE