Пантера и паук

*

You’re gonna go far, fly high, You’re never gonna die, You’re gonna make it if you try They’re gonna love you

Когда Вадим, в очередной раз приехав из города, пришел к маме серьезно разговаривать, она посадила его на кухне. Кухня – место для серьезных разговоров. Они шутили про это в институте все пять лет. А еще так вышло, что все полтора раза в жизни Вадим на кухнях признавался в любви – всегда немного пьяный, конечно, но не больше, чем бывает от любви. Он не жил дома уже очень давно, но там ничего не менялось. Кухня выглядела совсем так же, как в его детстве. Иногда это его раздражало. Сейчас успокаивало. — Это на два дня, — сказал он, не сводя глаз с дверцы кухонного шкафчика. У дверцы была облезлая круглая ручка, и от нее расходились лучами в разные стороны три длинные трещины в краске. Он видел ручку каждое утро примерно пятнадцать лет, поэтому у него получалось, не сводя с нее глаз, говорить спокойно. — Потом я его сам привезу. — Вадик, — мама сидела на табурете и курила в окно. На подоконнике возле ее локтя стояла пепельница из красного стекла с застывшими в нем пузырьками. Там уже лежало два раздавленных окурка. — Я не про два дня тебе говорю, ты же понимаешь. Вадим понимал и сменил тактику. — Слушай, ну ты же тоже понимаешь, — он сунул руки в карманы. — Это далеко не первый наш концерт. Это фестиваль рок-клуба. Результат. Это для меня важно, для него важно. Ты же раньше всегда его отпускала… Мама вздохнула и затянулась. — Я знаю, что для тебя это важно, Вадим, — сказала она. То, что она назвала его полным именем, не сулило ничего хорошего. — Но Глеб-то, может, еще не решил, что для него важно, зачем ты на него… Он вдруг понял, как она обо всем этом думала. Тебе это важно, ты делай что хочешь. Только Глебушку за собой не тащи. Как будто он паук и тащит его в паутину. Как будто это не Глеб все уши ему прожужжал про то, как он хочет рок-н-ролла. Она ведь, наверное, даже думает, что это она его так принимает. Не указывает, как ему жить. Ну да, мам, ты не указываешь мне, как жить. Ты просто всем своим поведением показываешь, что Глебу ни в коем случае нельзя жить, как я живу. Это было страшно обидно, но он ничем себя не выдал, просто продолжил насколько мог хладнокровно гнуть свою линию. Про то, что времена меняются, и если не сейчас, то когда, и Глеб только об этом и думает, это же дураку ясно, нет, мам, я не считаю тебя дурой, но ты подумай… Он тоже думал про нее одну обидную вещь: Она никогда ничего им не запрещала. Вадим долго считал, что ей не хватает на это сил: работа в больнице, муж-алкоголик, сыновья-подростки, – но дорос до определенного возраста и вдруг понял, что она просто не умеет. Не умеет настаивать на своем. Поэтому она не продвинулась никуда во врачебной карьере. Поэтому они переехали из Свердловска в Асбест, когда ему было восемь. Поэтому Глеб не прошел даже на свердловский истфак и работал теперь лаборантом в их школе. Вадим ни в чем маму не обвинял. Но сейчас понимал, что рано или поздно она просто устанет с ним спорить и согласится – и методично давил, и повторял одно и то же, специально, чтобы ее утомить. Не сводя глаз с дверцы кухонного шкафчика – потому что понимал, что поступает нечестно, и не хотел видеть ее лицо. Потому что хотел отыграться за ее обидные слова и понимал, что если посмотрит на нее, ему станет стыдно. Он каждый раз дожидался, пока она договорит, не перебивал, но и паузы не выдерживал, отвечал сразу – и она так же, в свою очередь, отвечала, стоило ему замолчать. Это было похоже на игру в бадминтон. В какой-то момент мама сказала про закон о тунеядстве, мол, трудоустройство в рок-клубе – это несерьезно, и Вадим сразу же возразил – но сам заметил, что сделал это слишком развязно, как будто вялым, разболтанным движением отбил волан. В последнее время у него постоянно включался этот тон, когда заходил разговор о серьезных вещах, вроде политики и законов. И не у него одного – почти у всех его друзей в институте. Вадим знал, что в этом нет, в общем, ничего нового – для молодых никогда не существует авторитетов. Но вместе с тем ему казалось, что это не просто переходный возраст. Или переходный возраст не для него одного, а для всей страны. Он просыпался каждое утро в общежитии, кипятил чайник и думал, что уже скоро все будет по-другому. — Ладно, — вдруг сказала мама. Вадим моргнул и уставился на нее. — Все равно не станете меня слушать. Набьете шишки себе, тогда вспомните, музыканты… Вадим, разумеется, знал, что она согласится, что бы он ни предложил, но момент всегда заставал его врасплох. — Спасибо, — просто сказал он. Мама укрепила сигарету на краешке пепельницы и поплотнее запахнула халат, поправила сползшую с колен полу с вышитыми на ней глянцевыми зелеными осоками. Потом снова взяла сигарету, стряхнула шапочку пепла и кивнула Вадиму на дверь: — Тебе бежать пора, наверное. Не буду задерживать. Он сразу повернулся, и она вдруг спросила в спину: — Сам-то чего не пришел? Вадим вдруг ужасно покраснел, так, что решил не разворачиваться обратно. — Я не знаю, — выдавил он. — Мы не созванивались даже. Я к тебе сразу со станции. А за ним сейчас в школу пойду. Мама вышла в прихожую проводить его. Вадим хотел извиниться перед ней, но не стал, потому что так и не решил, за что именно. В темноте прихожей краски, залившей его щеки, было почти не видно. Он обнял маму и поцеловал в пахнущую дымом щеку. Они отразились в овальном зеркале на стене напротив: он, склонившийся над ней, чересчур высокий из-за модного начеса – она, еще пополневшая с его прошлого приезда, с крашеными волосами и в мягких тапочках – и черно-золотая скалящаяся пантера, обвивающая вышитым хвостом ее талию. — До послезавтра, — сказал Вадим. По лестнице Вадим летел, перескакивая через три ступеньки и с силой приземляясь на них ногами в новых белых кроссовках. Ему было обидно, что мама не хотела его слышать, и одновременно стыдно перед ней. Страшно, конечно, что она права, что он тянет младшего брата за собой на дно. И в то же время было весело. Хотелось прыгать через ступеньки, прыгать и петь, потому что отпустила, и они поедут, и будут выступать. Он одновременно боялся, что им ничего не светит, и был абсолютно уверен, что если они хорошо выступят, дальше будет уже совсем другая история. Как это у него в голове совмещалось, он сам себе не смог бы объяснить. Он начал напевать себе под нос строчки из песни, которую они должны были завтра играть, с их первого альбома. Песня была про коварных женщин. Вернее – одну коварную женщину, студентку УПИ по имени Тоня. Но по имени он ее в тексте не называл и уже представлял себе, как станет знаменитым и ни за что не расскажет об этом ни одному журналюге. Он аж зажмурился от чувств, выскочив в темный подъезд, и, вообразив под веками зал, ревущий от восторга и набитый до отказа, беззвучно проорал: пантера!!! прямо в лицо стоящей в первом ряду белобрысой девчонке с разрисованным личиком. Открыл глаза, чтобы не влететь с разбега в дверь подъезда – и вздрогнул. Из темноты под лестницей на него смотрели глаза. Круглые и светлые глаза, жуткие своей неожиданностью. Вадим сжал кулаки, уже собираясь разобраться с тем, кто решил подстеречь его в темном подъезде – но через секунду наваждение прошло, и он понял, что под лестницей стоит Глеб. В двусмысленной какой-то позе, спиной к стене, упершись в стену согнутой в колене ногой. Глеб на самом деле пришел. Но разговаривать с мамой пошел Вадим. Конечно, Глебу трудно отпрашиваться, он же не поступил, не уехал, чувствует себя виноватым, – так он это себе объяснил. Сейчас он ничего Глебу не сказал и толкнул железную дверь подъезда. На улице солнце светило так же, как полчаса тому назад – странно для октября. Глеб вышел вслед за ним, они стояли вдвоем под козырьком подъезда, глядя на детскую площадку перед домом. — Едем мы в Свердловск, — сказал Вадим строгим, как ему показалось, голосом. — Спасибо тебе, родной. Не подумал, каково мне будет маме про тебя врать? И пошел вдоль дома. — Вадь, — Глеб все еще стоял у подъезда. Его голос прозвучал неожиданно жалобно. Вадим не обернулся, и тогда Глеб бросился за ним, догнал в несколько широких шагов, быстро говоря на ходу: — Ты же сам знаешь, мы бы с ней поругались. Мы бы с ней… все время ругаемся. Ну… Он не договорил, и дальше они шагали быстро и молча. Вадим, кажется, понимал, что Глеб думает. Что это в интересах Вадима – просить за него у мамы. Мол, если бы мама не отпустила – как бы они без него выступили? У него иногда проскальзывало что-то такое фронтменское – Вадима это всегда удивляло, потому что на сцене Глеб нервничал так, что им пришлось поставить ему стул, иначе он бы прямо у микрофона и свалился. Вадим хотел сказать Глебу: я в твоем возрасте так много о себе не думал! Но ни за что не опустился бы до воспитательных бесед. Они так и молчали всю дорогу до дома Саши Козлова, и Вадим думал. Он пошел разговаривать с мамой про Глеба вместо Глеба, потому что ему стало его жалко, да. Но не только. Он просто не думал, что Глеб справится отпроситься сам. Он только закончил школу. Он вообще-то маленький. Они действительно все время ругаются – об этом говорил не только Глеб, но и мама, с которой Вадим разговаривал чаще, чем с ним. У Глеба ведь вечно какие-то дела, его никогда не было дома, когда Вадим звонил. Вадим говорил о нем с мамой, и мама каждый раз делилась с ним: да, они опять поссорились. Не жаловалась – не такой у нее характер, – просто упоминала в том числе об этом, пока рассказывала, как дела. Иногда она говорила «С тобой так никогда не было». Вадим всегда перебивал ее: «Ну перестань», — просил он, вкручивая окурок в дно пепельницы. — «Не сравнивай нас, пожалуйста». Но знал, что это правда – с ним так никогда не было. При этом Вадим понимал Глеба. Пару дней назад он решил, что поедет в Асбест одним днем, вечером уже вернется с Глебом и положит его в общежитии – чтобы не ночевать дома. Кто бы говорил, – говорил он себе, – ты сам не хочешь лишний вечер проводить с мамой, чтобы не слушать, что она думает по поводу твоей музыки, твоей группы, твоего будущего. Глеб тем более не хочет – мама еще больше переживает за него и капает ему на мозги. И в то же время он злился – почему Глебу самому не объяснить, зачем ему это? Да, мама переживает за Глеба больше, чем за Вадима – потому что он никуда не поступил и, кажется, не хочет, работает не пойми где. Опять же, закон о тунеядстве. Но еще и потому – это Вадим понимал, – что она просто всегда больше за него переживает. Она его больше любит. Он вроде давно привык и почти про это не думал – совсем не думал, когда был в Свердловске, не ревновал. Но после сегодняшнего разговора – мама почти ничего не сказала, но этого и не надо было, все и так было понятно, – получалось, что Вадим коварно увлек маминого любимого сына в большой город, в музыкальную группу. Сына талантливого, умного, хотя и не очень умеющего свой ум использовать, постоянно витающего в облаках. Облапошил. За бочок и в лесок. Он понимал, что все это звучит как что-то из любимого Глебом Гофмана, и мама, скорее всего, не считает Вадима злодеем. Но все равно злился, и боялся, и переживал. Заходящее солнце выскакивало из-за домов, то стреляло в затылок, то слепило глаза. Глеб шел сзади, загребал ботинками песок на обочине дороги, вздыхал, но ничего не говорил. Через четверть часа они добрались до дома Сашки – и все время до автобуса провели, слушая его пластинки. Саша своей коллекцией по праву гордился. Он то и дело гонял в одно место под Свердловском, еще когда они учились в старшей школе. Выменивал, покупал пластинки, тратя на это все карманные деньги. И феноменально запоминал: просто слушать музыку с ним было невозможно, он всегда устраивал лекцию о том, как это было записано, какие есть версии того или другого трека, кто из участников коллектива как к этой песне относился. Иногда Вадима это раздражало. Сейчас успокаивало. Они слушали «Волынщика у ворот зари»1 – раритетную пластинку, которую Саша обожал, а Вадим не понимал, хотя Саша конкретно проел ему мозги по ее поводу, – и пока Саша распинался про Сида Барретта, а Глеб, как обычно, когда они слушали музыку, лежал, полуприкрыв глаза и почти не шевелясь, как будто не хотел упустить ни звука, Вадим продолжал думать. Саша очень четкий, он все помнит. Глеб внимательный и серьезный. Он думал и думал, с усилием возвращая себя к этим мыслям, стараясь убедить себя, что с четким Сашкой и серьезным Глебом у них все пройдет нормально. Около семи вечера они загрузились в автобус. Автобус попыхтел, с трудом завелся и медленно поехал по направлению к асфальтированной дороге. Половина мест была свободна – люди обычно набивались с утра, когда надо было ехать в Свердловск на работу. Теперь эти люди лежали в кроватях и старались заснуть пораньше, чтобы не опоздать на работу на следующее утро. Вадим повернулся к Саше. — А что твои думают? — Кто мои? — очнулся тот. — Родители? Да им все равно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы работу нашло хорошую. А с работой у меня все нормально. Вадим вздохнул. У Саши, кроме корочки рок-клуба, действительно были знакомые в свердловской больнице. Если с группой не выгорит, он быстрее всех разберется, что делать дальше. Глеб, севший через проход от них, сразу прилип лбом к окну за выцветшей занавеской и делал вид, что не слушает. Или правда не слушал. — За мелкого беспокоишься? — это был вопрос, но ответа Саша не ждал. — Ты не думай, он нам еще покажет. Вадиму снова стало немного спокойнее – не от того, что Саша сказал, но от того, что Саша так, с полувзгляда, понимал, о чем он думает, и был готов поддержать. Но как об этом сказать, он не знал. Он пожал плечами. Они немного посидели молча. В просвете между занавесками проплывали знакомые улицы. Надписи на вывесках магазинов в сумерках не были видны. — Я назад тогда пойду, может, поспать получится, — сказал Вадим. Саша кивнул. Вадим дошел до задних рядов, хватаясь за спинки сидений – автобус очень трясло на ухабах, – кое-как устроил руки под головой и скоро уже спал. Ему снился зрительный зал – там было много народу, он слышал, как люди шумят и смеются, но никого из них не видел, потому что лампы на сцене светили ему прямо в глаза. Через два часа автобус докатился до свердловского автовокзала. Вадим проснулся потный и невыспавшийся, зевнул – потом еще раз и еще, так, что заныла челюсть. Слез с сиденья, дошел до двери, почти ничего не видя в темноте. Саша с Глебом уже стояли на улице. На всю стоянку светил один фонарь, просвечивал через встопорщенные кудрявые волосы Глеба и освещал круглую щеку Саши. Вадим кивнул им, и они зашагали в сторону общежития. Дорогу Вадим преодолел в полусне, он не запомнил даже, кто из них с Сашей убеждал дежурную пропустить Глеба с ними. Совсем скоро он уже снова спал. Ему снился сон. В этом сне они с Сашей шли по горам, по жаре, через дым и заросшее рогозом болото. Они запыхались, и Саша все предлагал остановиться и отдохнуть. Но Вадим не соглашался. Мотал головой, и они шли дальше. Потом он вдруг понял: они идут, потому что надо найти Глеба. Глебу во сне было плохо, надо было найти его. Потом он понял, что они идут не по горам, а по спине какого-то чудища. Но все равно не остановился. А когда они дошли до вершины горы – до хребта, – оказалось, что там нет ничего плохого. Там было вечное лето и жили веселые люди. «Давай останемся здесь», – сказал ему Саша, – «это же натурально санаторий. Я мог бы здесь работать». На горе было хорошо, и они остались. Вадим не мог понять, сколько они пробыли на горе. В один из моментов сна они с Сашей лежали под ягодным деревом, и на поляне перед ними в белых лучах солнца танцевали мальчики – человек десять мальчиков лет девяти. Они были смуглые, как Маугли, в одних набедренных повязках, украшенных монетками, которые звенели и блестели на солнце. Вадим спросил: «О чем мы будем писать музыку, если тут все хорошо?». Саша смеялся. «Не о чем, а как», – ответил он. «Это у тебя сейчас сил много, и тебе кажется, что в музыке должен быть протест. Ты скоро поймешь, что писать получается, когда тебе хорошо. Кто-то должен следить, чтобы ты был сытый. Кому-то должно быть до тебя дело». Вадим хмыкнул – Саша был всего на пару лет его старше, что он мог знать. Пот заливал ему глаза, рубашка липла подмышками. Мальчики танцевали, меняясь местами, двигая тонкими руками, монетки у них на повязках позвякивали. Вадиму все происходящее не нравилось, ему было жарко и неудобно лежать, но сон не прекращался, и он не знал, как его остановить.

*

Сашино предсказание не сбылось. На следующий день, когда они добрели до ДК, свалили вещи в маленькой пустой комнатке и расселись на диване в соседней, тоже маленькой и пустой, комнатке, чтобы прогнать пару песен, Глеб показал им только средний палец. Когда начали играть, он сразу же съехал и все перепутал – а когда Вадим его одернул, сунул ему под нос фак. Палец был тонкий, с вмятиной от струны, обкусанным ногтем и чернильным пятном у косточки, и дрожал. — Это ты так психуешь уже? — удивился Вадим. — Глебсон, я понимаю, это первый фестиваль, но нам до выступления три часа. Прогнать надо быстренько, сцену посмотреть, шмотки… Глеб буркнул что-то злобное. — Может, это? — сердобольный Сашка щелкнул себя по шее. Глеб сердито замотал головой: — Вы совсем? Не буду я. Это как трахаться первый раз по пьяни. — Ты-то откуда знаешь, — над Глебом навис могучий усач в сиреневой футболке. Ни внешность, ни густой бас его не соответствовали безобидному имени Петя Май. Как будто стесняясь этого, он редко подавал голос и на всех тусовках по большей части молча подпирал стену. Глеб аж подскочил от неожиданности. И еще сильнее затрясся. — Чего тебе страшно-то? — не отстал Май. — Нахуй иди, — огрызнулся Глеб. Вадим ощутимо стукнул его по коленке – Май не обиделся, конечно, но это не значило, что можно грубить. Подумают еще, что лидер группы позволяет своему брату больше, чем друзьям. — Мне не страшно, это нервное, заклинило. Вадим знал, почему брат злится. Он сам в детстве боялся кучи всякой ерунды, в каждом шкафу и темном углу двора у него был свой страх – но никогда не так, как Глеб. У мелкого бывали судороги во сне – когда они совсем маленькими спали вместе, Вадим иногда просыпался от того, что ледяные ноги Глеба, прямые, как палки, прижимались к его ногам. Тогда он будил брата и просил рассказать сон, «чтоб не сбылся», и они шептались, накрывшись с головой каждый своим одеялом и сделав щелку там, где рот – шептались, пока Глеб не засыпал. Глеб часто кричал во сне, несколько раз сваливался с кровати, убегая от злодеев из кошмара, а однажды пришел к дивану, на котором спал Вадим, и долго тряс его за плечо, бормоча, что их пришли убивать, и нужно немедленно спрятаться, а не то будет хуже. Вадим наощупь нашел выключатель, включил желтую настенную лампу и увидел, что глаза у Глеба закрыты. — Глебушка, ты спишь? — спросил он. Глеб замер на секунду и ответил: — Сплю. Вадим вздохнул и уложил его обратно в постель, а утром рассказал маме. Мама стала водить Глеба к разным врачам, и все врачи говорили, что ничего страшного не происходит, просто Глеб впечатлительный. Мама покупала в аптеке какие-то капли и давала Глебу пить, но днем тот думать не думал о чудовищах под кроватью и от всего отказывался – не хотел «пахнуть как пенсионерка», объяснял он Вадиму. Теперь вот он отказался от водки. Вадиму была приятна сознательность брата, но на сцену выводить его надо было все равно. Перед глазами всплыл золотой тигр с маминого халата. Что он, зря все это проворачивал? Он вдруг разозлился на Глеба. Вечно с ним все наперекосяк. — …девочкам это помогает обычно, — услышал он спокойный голос Мая. Сразу затем раздался звук удара – как будто кулаком в бетонную стену. Вадим поднял глаза – оказалось, что Глеб пытается дать Пете по лицу, но не достает. Руки у него все еще дрожали. Петя был совершенно спокоен. — Я серьезно, — сказал он. — Что ты злишься? Будешь как Джин Симмонс2. Братья синхронно поморщились – Вадим заметил это и улыбнулся. — Хочешь, я сделаю? — Май скрестил руки на груди. Глеб отчаянно фыркнул себе в воротник. Вадим встал с дивана. — На что ты его подбиваешь? — Морду ему разрисовать предлагаю, — пожал плечами Петя. — Что я, не знаю, что ли? Настю3 не видел? Девки, они в этом смысле умнее нас. Глаза черным обвести и губы красным намазать – это же как бронежилет на лицо. Ничто не страшно. — Да при чем тут это? — злым голосом сказал Глеб. — Столько артистов хороших: Cure, я не знаю, Боуи… Даже Нау!4 Че он меня сравнивает с… Идиот… — Стоп! — рявкнул Вадим. — Я понять не могу, я тебя перед мамой защищал, чтобы ты вел себя как придурок с моими друзьями? Петь, не злись на него, он сам не знает, что говорит. — Без обид, — пожал плечами Петя. Глеб уставился на Вадима исподлобья, но ничего не сказал. Вадим прошелся взад и вперед по комнате. Он сам давно об этом думал. Смотрел на иностранные пластинки, которые привозил с Тучи5 Сашка, на Бутусова. Но ему почему-то никогда не приходило в голову, что макияж рокерский и макияж женский – это явления не такие далекие друг от друга. Вадим подумал о девчонках, с которыми гулял в институте. Когда он первый раз проснулся в обнимку с одной такой на общажной койке, пришлось проявлять чудеса шпионской выдержки. Тамарка была очень даже симпатичная, ничего такого – просто совсем другая, чем накануне, когда они на эту койку забирались и накрывались одеялом. Он брился, макая бритву в принесенный ей стакан с теплой водой и стараясь не порезаться, а она красилась, сидя рядом с ним на стуле. Рисовала себе гладкую кожу, энергичный румянец поверх, уверенные черные глаза, обворожительные ресницы, самодостаточные веки, интеллектуальные скулы, губы для интересных разговоров и даже особенную лукавую ямочку на щеке. Вадим смотрел, как из симпатичной, ничего такого Тамарки делается женщина, с которой он вчера ушел с танцев. И удивлялся. Разрисовать морду хотелось. Хотелось без усилий создавать впечатление энергичного, уверенного, самодостаточного и так далее. Стало даже немного обидно, что они так могут каждый день, а он почему-то только на концерты. Но заводить об этом разговор с ребятами Вадим точно не собирался. — Я не хочу, чтобы он это делал, — Глеб даже зубами клацнул. Петя, видимо, начал все же сердиться. Вадим примирительно хлопнул его по плечу. — Петя, ты гений, — честно сказал он. — Но ты видишь, в каком он состоянии. Я ему сам чего-нибудь нарисую. А ты можешь мне, — внезапно добавил он и на секунду испугался, что покраснеет, но вроде пронесло. Петя не углядел в его словах ничего предосудительного и только кивнул. Тамаркиных фокусов им было не повторить – по сусекам ДК наскребся всего один черный карандаш с золотыми английскими буквами на боку. Сашка ушел выяснять очередность выступлений и смотреть, на каких инструментах им воспроизводить ироничный опереточный звук. Они уже начали забывать, как эта музыка звучала, когда они только ее сочинили, и почему вызывала такую страшную гордость. На концертах чаще всего приходилось использовать металлолом – Сашка отчетливо матерился, выжимая за спиной у Вадима клавиши старенького синтезатора, и Вадим сильнее ударял по струнам, чтобы заглушить его, но ничего не получалось как надо. Перед началом концерта он сам, бывало, по полчаса ползал по дощатому полу, перебирал провода, на ходу что-то паял и перекручивал. Они смеялись потом, мол, это его сценический образ: Зигги Звездная Пыль6 – рокер с Марса, а Вадим Самойлов – из Уральского политехнического института. Но неустроенность бесила; выжить на одной перловке было нетрудно, выживать без нормальных усилков – очень тяжело. Теперь осматривать металлолом ушел Сашка, а Вадим уселся обратно на диван с черным карандашом в руке. Глеб сидел вполоборота к нему, сжав колени и сложив руки на груди, и выглядел равнодушным. Но пальцы прятал в рукава рубашки. — Давай лицо сюда, — велел Вадим. Глеб повернулся. Волосы его были зачесаны вверх и совсем не мешали. Вадим склонился к нему, уперся ребром ладони ему в скулу – чтобы не дрогнула рука, – вздохнул и прижал кончик карандаша к глебову нижнему веку. Тот дернулся, как будто Вадим ткнул его в глаз. — Сиди спокойно! — Вадим на секунду испугался, что действительно ткнул. — Сам себя так ткни! — рявкнул Глеб. — Я ж вижу все! — Ну так закрой глаз! — Петя Май, оставшийся в комнате и отбивающий на коленке одну из своих партий, тактично молчал. Вадим бесился. Глеб закрыл глаз. — Да не морщи так, как я тут рисовать буду? — Легко тебе командовать! — взвыл Глеб, отодвигаясь. — Это неприятно вообще-то! — Ты у нас, значит, страдалец, — Вадим уже не думал о том, кто и зачем это начал. Май так все расписал, что накрашенные глаза казались теперь средством от всех проблем. Бронежилет на лицо. — Если это так неприятно… Ну, хочешь, давай сначала меня накрасим? Я же старший. Вдруг в тебе проснется братская… соревновательность. Петь, не обессудь, тут такое дело… Петя только фыркнул. Глеб насупился, но карандаш у Вадима взял. Тот прикрыл глаза и на всякий случай сжал зубы – Глеб со зла мог не удержать порыва. Но это оказалось не нужно. Карандаш ощущался легко и немного щекотно, так что правда хотелось жмуриться, но Вадим вытерпел. Прочертив нечто на его верхних веках, Глеб ненадолго прервался, потом сказал: — Не открывай глаза и подними. Вадим вслепую посмотрел вверх. От этого, как он понял, разгладились нижние веки, и Глеб подвел и их. Это было неприятно, но тоже закончилось быстро. После этого Глеб разрешил ему открыть глаза и протянул зеркало, невесть откуда взявшееся на столе. — Ну пиздец, — заключил Вадим, глядя на помесь египетского жреца со свердловской проституткой в отражении. Май живо обернулся, посмотрел на Вадима и подтвердил. — И похуй, — впрочем, тут же добавил он. — Все равно бронежилет. Они будут так на вас пялиться, что косячные усилки им будут пофигу. Ну талант у человека, подумал Вадим. — Слышишь, что говорят? — обратился он к Глебу, возвращая зеркало на стол. — Давай тогда я тебя изуродую. Глеб не стал протестовать. Дома в Свердловске он никогда не уклонялся от маминого наказания, если, конечно, считал его заслуженным. Сейчас – глядя на Вадима, – видимо, считал. Вадим решил об этом не думать и поудобнее перехватил карандаш. Макияж Глеба получился еще чернее – может быть, так казалось, потому что глаза у него были светлого голубого цвета, почти прозрачные, но выглядело это так, будто Вадим размазал ему вокруг глаз гуталин. Щека, к которой Вадим прижал ладонь ребром, чтобы удобнее было обводить глаз, была влажной и теплой. Он нечаянно вспомнил, как умывал Глеба, прижимая его локтем к раковине, зажатый между стеной, выложенной светло-зеленой плиткой, и чугунным бортиком ванны. И опять – мамин тигровый халат. Пока жили с мамой, надо было такое умывать, а теперь мама отпустила в город. Это была глупая мысль и неправда. Тоже мне, гомосексуалистский областной центр. Давай без умствований, сказал он сам себе. Отклонился назад, посмотрел на Глеба, оценивая, что получилось, и наконец убрал руки от его лица. — Готово, — он подтолкнул Глеба в плечо, чтобы тот повернулся к Пете. Май посмотрел на Глеба и расхохотался. Успокоившийся было Глеб снова посуровел и вскочил на ноги. — Я сейчас пойду и смою это все, — грозно сказал он. — Да ладно тебе, — Вадиму тоже стало смешно. Всегда было так страшно опозориться, что кто-то из зала не так посмотрит – и вдруг смешно. — Это мы как на крови поклялись. Только по-идиотски. Глеб отошел и сел на стул в углу, демонстративно положив ногу на ногу, прямо как делала Тоня, однокурсница Вадима. Руки он свесил вдоль тела – смотрите, мол, как я сдаюсь, у меня от вашего идиотизма опускаются руки. Они больше не дрожали. Не прошло и двух минут, как Глеб опять встал, подошел к столу, очень прямо держа спину, и быстро заглянул в зеркало. — Исключительно из-за сильного чувства неуверенности и растерянности перед переполненным залом, — пробормотал он себе под нос. Это явно была какая-то цитата, но Вадим не стал спрашивать. Глеб приблизил лицо к зеркалу, почти носом прижался, почесал затылок, дернул себя за мочку уха. Вадим немного последил за ним расфокусированным взглядом, потом сказал: — Ладно, все, давай разок прогоним, а то времени мало остается. Глеб еще пару секунд постоял у зеркала, потом быстро кивнул – и пошел к дивану за гитарой. Саша еще не вернулся, и они отрепетировали без него. Получилось вполне вменяемо. Вадим был доволен. — Но ты не можешь жить, не ощущая тепло! Ты тянешься к рефлектору в надежде на солнце, не чувствуя розетки за спиной у него! Но я говорю тебе! Я говорю тебе! Но!.. В списке выступающих они шли первыми, но еще был саундчек, все почему-то долго стояли и трепались в коридоре, курили; Саша, увидев результат их косметического эксперимента, тоже захотел себе что-то нарисовать; Настя, увидев их, безапелляционно заявила, что им обязательно нужны клипсы, и убежала искать их у себя, и им пришлось ее ждать. Вадим успел совсем вспотеть и измучиться во фраке и белой рубашке, которые во имя имиджа на себя напялил. Выступление, наоборот, прошло очень быстро. Он даже немного расстроился. Казалось, что первое выступление на фестивале должно было быть более запоминающимся. Но запоминаться было нечему. Он раскачивался, вилял бедрами, дергал коленкой, то и дело перехватывал гитару, бросал в зал полные ярости взгляды и оглядывался на Глеба. Тот вертелся на стуле, закатывал глаза, крутил головой и выглядел ничего себе. Вадим орал: пантера!!! и слышал, как подкрикивает слева Глеб. Иногда Глеб фальшивил, но не ужасно. И ни разу не сбился, пока играл – Вадим внимательно к нему прислушивался. Под сценой пританцовывали какие-то девицы, конечно же, совсем не похожие на ту, что Вадим себе вообразил накануне. Оттарабанив припев «Волков», они свалили со сцены. В темноте глаза Глеба блестели, и под глазами блестел смешавшийся с косметикой пот. Вадим довольно кивнул ему. В комнате, где лежали вещи, их сразу зажал незнакомый парень с микрофоном. Отвечая на вопросы, Вадим с удивлением осознал, что его первое интервью его утомляет и раздражает – а не радует, как он думал, будет. Он чувствовал, как липнет к спине потная рубашка, в ушах звенело, хотелось скорее уйти из прокуренной комнаты, не помогало даже распахнутое настежь окно. Как только получилось отвязаться от интервьюера, они сгребли вещи и пошли в общежитие. На пороге ДК Саша вдруг сказал «Догоню» – развернулся, пошел назад в коридор и действительно догнал их уже на полпути. — Договорился с ребятами завтра встретиться, отметить, — сказал он, отдышавшись. — А то будем опять в отрыве от всех. Вадим восхищенно присвистнул. Сам он об этом даже не подумал, хотя вообще-то был с ребятами в хороших отношениях. «В отрыве от всех» – это Саша сам себя накручивал, их в рок-клубе давно приняли. Он забыл про отмечание, Саша психовал – они и правда устали. Они дошли до общежития. Дежурная посмотрела на них со смесью удивления и недовольства, но ничего не сказала. Соседа в комнате не было – Вадиму показалось, что он видел его в зале на концерте, но он не был уверен. Когда они зашли в комнату, Сашка закрыл дверь и сразу же откуда-то достал бутылку. Из них четверых ему продавали легче всех, легче даже, чем бугаю Маю, документы не спрашивали – потому что он был спокойный и вежливый, почти скучный, Вадим бы подумал так, если бы хуже его знал. Они с наслаждением стащили с себя потные концертные наряды, оделись в свои джинсы и растянутые старые футболки Вадима и радостно напились, благо, завтра была суббота. Уже под утро, сидя за столом и упираясь разъезжающимися локтями в дспшную столешницу, Вадим сердитым ноющим голосом втирал Саше, то и дело косясь на уснувшего на соседнем стуле брата, как неоднозначна его роль в этом проекте. — Мне третий десяток пошел, — напирал он, — а я ничего еще не сделал крутого, вообще ничего. Прикинь, нас на СыРок7 позовут, туда приедем мы и какой-нибудь, блядь, Летов, а мы ничего вообще не можем и как дураки там. Он доплелся по коридору до туалета. Затянув ремень, поплескал себе холодной водой в лицо. — Мне третий десяток пошел, — продолжал он, вернувшись, — а я занимаюсь какой-то хуйней. Думаешь, я не видел, как мама на меня смотрела? Как будто я мелкого съесть хочу. Что это все значит? Музыкой заниматься? В этой стране? Я что, дурак? Саша кивал и болтал водку в стакане. — А когда мы с ним, — Вадим доверительно наклонялся к Саше через стол и дышал ему в лицо спиртом, — я как будто большой всегда. И не так страшно. Только за него страшно. Он же не понимает, что он талантище, — его голос вдруг прозвучал обиженно. — И дальше какая уже разница, крутой я или не крутой, и где там этот Летов… Я же вижу, что он талант, и не хочу, чтобы он это проебал. Небо за окном медленно серело. Мрачные синяки под глазами крепко спящего Глеба светлели и превращались в блестящие пятна размазавшегося косметического карандаша. 1 «The Piper at the Gates of Dawn» — первый студийный альбом Pink Floyd, совсем не похожий на их самые известные альбомы. 2 Джин Симмонс — бас-гитарист и вокалист группы Kiss. 3 Настя Полева — первая леди Свердловского рок-клуба, Самойловы знали ее со времен выступлений с группами «Трек» и «Nautilus Pompilius», а к 1988 уже вышел альбом ее группы «Настя». Глеб бесится, что его сравнивают с девушкой. 4 Дэвид Боуи, участники The Cure и «Nautilus Pompilius» все активно красились. «Агата Кристи» скопировала макияж участников Cure для одной из фотосессий – этим, впрочем, исчерпывается сходство групп, о котором почему-то часто говорят. 5 То самое место под Свердловском, куда Саша ездил за пластинками. Он говорит о нем в, кажется, большом интервью с ним, которое можно найти в интернете. Можно погуглить «саша козлов туча». 6 Зигги Стардаст — одно из амплуа Дэвида Боуи, главный персонаж его концептуального альбома «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders From Mars». 7 СыРок — огрооомный фестиваль с участием свердловских и сибирских рок-групп, который организовывали как раз в конце 1988. Там выступали «Агата Кристи» и «Гражданская Оборона».