Пантера и паук

*

You know it's going to get harder, and harder, and harder as you get older

Когда Вадим добрался до столовой, было уже светло – насколько светло может быть зимой в Подмосковье1. Голубоватый свет проходил сквозь неплотно закрытые жалюзи и ложился полосами на столы и спинки плотно придвинутых к ним стульев. В столовой и в кухне – в той ее части, которая виднелась из столовой, – было абсолютно пусто и тихо. Железный стол для грязной посуды тоже пустовал. Вадим завесил лицо волосами и так, не поднимая головы, подошел к раздаче. Каша в белой миске застыла, край куска сыра потемнел, на колбасу Вадим смотреть не стал. Он взял поднос и поставил на него миску с кашей и тарелку с бутербродами. Взял ложку. Взглянул на мисочки с майонезным салатом – на завтрак здесь давали салат. Он любил салаты вообще, но сейчас при виде мисочки – при одном воспоминании о том, как эта хуйня с шершавым донышком и золотой полосочкой по краю называется – мисочка, – его чуть не вырвало. Он опустил голову совсем низко, положил руку на затылок, надавил на него и попытался несколько раз глубоко вдохнуть. Получалось хуево. Руку и шею ломило, тошнота накатывала волнами, тупое слово как будто чьим-то высоким медленным голосом повторилось у него в голове. Наверное, через минуту он смог распрямиться и взяться двумя руками за поднос. Держась за края подноса, он еще несколько раз с усилием вдохнул и выдохнул и так же, не поднимая головы, сфокусировав взгляд на полукруглом блике на кончике ложки, пошел назад к двери. В коридоре опять стало плохо. Хотелось отпустить поднос, услышать, как он грохнет об пол. «Надо поесть», — сказал Вадим вслух и попытался нащупать пальцами шов или клеймо на дне подноса, что угодно, чтобы потрогать пальцем. «Надо есть», — сказал он еще раз шага через три, остановившись, потому что в глазах потемнело, — «если есть, потом будет лучше, проще...» Он чувствовал, как дергалось горло, и голос, наверное, выходил хнычущий, совсем жалкий. Но это было ничего. В коридоре никого не было. Когда Вадим вернулся в комнату, футболка подмышками и на спине промокла от пота, от напряжения зудели десны. «Молодец, молодец», — сказал он себе. Грохнул подносом об стол, так что сыр с колбасой сползли с хлеба. Сел на кровать, отдышался немного. Теперь оставалось самое сложное – запихать в себя немного этой тошнотворной, склизкой еды и не выблевать ее тут же обратно на поднос. Вадим взял ложку и некоторое время сидел так, сжимая ее в ладони, пытаясь почувствовать, какая она на ощупь, гладкая или шершавая, теплая или холодная, сосредоточиться на этом, а не на том, как его внутренние органы выдавливают друг из друга содержимое. Нужно съесть чуть-чуть, тогда правда станет лучше, и может быть, он сможет не слишком позорно дожить до вечера, а вечером концерт, в Центре2 будет еще порошок, и уже не надо будет об этом думать. Он уже почти собрался с силами, чтобы начать есть, когда зазвонил телефон. Вадим всхлипнул – звук был громким и пронзительным, как будто в комнате начали сверлить стену, невыносимым. Силы, с которыми он собрался, сразу его покинули. Нужно было остановить этот безумный, сверлящий звук. Он снял трубку с рычага. Сразу подумал: вдруг это психи фанатские звонят по наводке, услышат голос и будут потом названивать? Но его местный номер знало совсем немного народу, и он решился ответить. Лишь бы не сверлили виски. — Вадик? Вадюша? — Вадим выдохнул. Связь была плохая, и его мертвый голос мог сойти за невыспавшийся. — Привет, мамуль. — Что с голосом? Ее голос звучал, как обычно, врачебно строго. — Ничего, проснулся просто недавно. — Ты чего, Вадик, день на дворе. — По-нашему или по-вашему? — По-нашему, — он услышал, как на фоне звякнула чашка, и вдруг очень ярко представил себе эту чашку, белую, с выпуклыми красными ягодами земляники на боку, из которой мама всегда пила чай на работе. Она на работе, а он не может заставить себя съесть ложку каши. Когда он выползет сегодня на улицу, родители будут забирать детей из школы. Какой сегодня день недели? — Плохо мне, мамуль, — брякнул Вадим. — Устал очень. Мальчик мой дорогой, сыночек – она никогда бы так не сказала. Сказала: — Надо стараться. Ты знаешь, я тебя люблю и горжусь тобой. — Я стараюсь, мам. Сегодня вот концерт играем на Тульской, — она хмыкнула в ответ. — Совсем рядом с рекой, окна на набережную, большой красивый зал, народу влезает много… Должно быть хорошо. Времена, когда она не одобряла его выбор – или ему казалось, что не одобряет, – прошли. После «Опиума» она перестала переводить тему каждого разговора на образование Глеба и давать Вадиму советы, как ему распоряжаться своими деньгами. Это было даже немного странно – потому что, получив известность, прогремев по всей стране, они не сказать чтобы много заработали. Спасибо пиратам. Тем не менее, мама даже после дефолта эту тему не поднимала. Вадим удивлялся, но сам эти разговоры тоже не заводил – это в любом случае было лучше, чем раньше, когда она давала непрошеные советы, а они оба злились. — Ты сама-то как поживаешь? Что это я сразу ныть стал, действительно. Расскажи о себе. — Как я могу поживать, Вадик? — судя по звуку, она отпила из чашки. — Работаю, на обеде вот. Скоро у Галины Павловны, завотделением, юбилей. Думаем, как поздравить. А Саша твой как, кстати? — Он не мой, он свой собственный, — Вадим попробовал улыбнуться, и у него сразу заныло все лицо. — Нормально. С Сашей все классно, на самом деле. А вот Андрей, наш барабанщик… Никак не наладим отношения, все время спорим. Положиться на него нельзя, понимаешь? Я бы хотел, чтобы коллектив был дружный, а он… вносит раздрай. — Много хочешь, Вадик. На работе люди друзьями быть не могут, — очень уверенно сказала мама. Вадим вдруг разозлился. Она же сама только что говорила про подарок коллеге! Она что, не слышит, что сама себе противоречит? Но она продолжила, как будто услышала его: — Рабочие отношения, приятельские – это одно, а дружба… — Я об этом и говорю… Ладно, неважно, — Вадим зажмурился, под веками заплясали белые и красные искры. Телефонный разговор, уверенный негромкий мамин голос немного отвлекали, но в паузах между фразами он отчетливо чувствовал, что его тошнит, все тело ломит, чешутся десны. Невыносимо. Он оперся локтем о подушку, подтянул ноги и прямо в ботинках улегся на кровать. Стало чуть легче. — Вечером новый альбом будем представлять, — вдруг сказал он. — Глеб про тебя песню написал. — Про меня? — она явно удивилась. На новом альбоме были песни про нее и про отца, но об отце он решил не говорить. — Да, про тебя, он там к тебе обращается. — Он проговорил строчки: — «На ковре-вертолете ветер бьет в глаза, нам хотя бы на излете заглянуть за». Вдруг очень ясно представилась эта бездна за «излетом»: туманный провал на краю земли, образ, который возникал и в других текстах с альбома. То, что не разглядеть, тонет в дымке, во мраке, не видно дна, как дна старого, заросшего колодца. Сразу затошнило сильнее. Вадим замер, вдохнул поглубже и задержал дыхание. — Что вздыхаешь?.. — он не ответил, и она заговорила снова: — А мы с ним обсуждали это, и правда. Я читала статью, там вопрос был: в каких обстоятельствах вы чувствовали бы себя комфортнее всего? Я говорю: если бы я умела летать. А он говорит: я тоже, наверно. Вадим хотел сказать: пожалуйста, замолчи, хватит про это говорить. Но не мог, слишком было плохо. Он почти физически ощущал эту бездонную голубую яму, как воздушную яму в самолете. Он никогда не хотел уметь летать и не хотел, чтобы ему про это рассказывали. Странно, что она об этом не думает. — Вадик, а как Глеб там? — спросила мама, и Вадим смог перевести дух. Это был понятный вопрос, знакомый. Бездна отступила, он снова понял, что лежит на кровати, почувствовал, как дует слабый ветерок из окна. — Нормально, — сказал Вадим. На самом деле, он довольно плохо представлял себе, как Глеб там. Все их общение довольно давно свелось к бессловесному музыкальному симбиозу на концертах – как бы они ни были обдолбаны, пальцы помнили музыку, а рот – слова, или не помнили, но не настолько, чтобы сорвать концерт, или же все в зале были так же обдолбаны и не замечали… Так или иначе, кроме концертов, они почти уже не проводили время вместе. Употребляли, если не перед концертом, каждый со своей компанией, Вадим даже не знал, с кем Глеб сейчас общается. Могли перекинуться парой слов на интервью, но сейчас Вадим не мог вспомнить ни одного такого слова. Снова накатила злость – сильная, как тошнота, которая крутила его внутренности. Да, они оба сидели на героине, трахались с кем попало, отцы из них получились никакие, сыновья тоже. Но Вадим по крайней мере пытался сохранять видимость нормальности. А Глеб как будто нарочно делал все, что нельзя. Он писал песни про свастику, садомазохизм, гомосексуализм и наркотики. Он завел отношения с малолетней фанаткой и несколько раз чуть не попался журналистам – если бы не Вадим, все бы уже об этом знали. Он вечно что-нибудь такое журналистам говорил, что Вадим понимал: сегодня же вечером все эти злые худые девочки в черной одежде будут резать себе руки и обрывать им телефоны, обещая выпрыгнуть из окна. Еще до того, как их разметало зависимостью, Глеб как будто гордился тем, что употребляет, когда захочет, не ограничивает себя. А Вадим... Вадим себя далеко не идеализировал, он лучше других знал свои слабости и пороки. Но он хотя бы пытался. Ведь это он носил песни Глеба на радио и спорил там со всеми, что это не депрессивные песни. Он со всеми знакомился и договаривался. Он все чаще молчал на интервью, потому что голова плыла от кайфа, а он не хотел сказать чего-то неосторожного, что люди бы потом разнесли. Конечно, Глебу легче страдать всей этой хуйней, ведь у него за спиной он. И зачем он это терпит? Даже с мамой общается Вадим, а Глеб ей не звонит и на ее звонки не отвечает – иначе зачем мама спрашивает о Глебе его? — Нормально, мам, что ему будет, — выговорил он, но сам понял, что это прозвучало зло. И мама это почувствовала. — Вадик, ты только не бросай его, — сказала она, и – куда делась строгость из ее голоса? Эти слова звучали просяще, почти жалобно. — Вы мои единственные дети, Вадик. У меня никого, кроме вас, нет. И у вас тоже, — Вадим хотел было уточнить: а если у меня есть бывшая жена, восьмилетняя дочь и любимая девушка, это все равно значит, никого нет, кроме Глеба? Но сдержался. Злость бурлила внутри, смешиваясь с тошнотой. — У него есть ты, а у тебя – он. — Мам, да если бы я его бросал. Ты же знаешь, что я не брошу, — сказал Вадим и подумал: не брошу, а даже подсажу. — Это он вечно пропадает куда-то. У него сын, между прочим, растет. — Ты старший, ты умнее. А он такой. Если бы он был другим человеком… Он еле удержался, чтобы не спросить: а я? Если бы я был другим человеком, мам? Где бы сейчас был твой любимый сын? — Ладно, я сама себя слышу, понимаю, что оправдываю его, — вдруг сказала она. — Не слушай меня, Вадик, я старая стала, расклеилась. Не слушай меня. Скажи мне лучше быстро, как там Глебушка? После рождения внука она стала называть Глебушкой его, а не сына. — С ним хорошо все, — сказал Вадим. — Почти два года уже, веришь, нет? Он говорил правду – с Глебом Глебовичем все было хорошо. Он рос не по дням, а по часам, довольно бодро бегал, начинал что-то болтать на своем языке, а голодным плакал так, что сотрясался весь пансионат. — Да, быстро время идет, — она улыбнулась, он услышал это по голосу. Но развивать мысль не стала. — Я пойду, Вадик, пора. Звони сам тоже, хорошо? — Хорошо. Люблю тебя, — ответил он. Знал, что не позвонит. Есть после разговора с мамой было совсем невозможно, лежать тоже – каждый раз, когда он моргал, начинало совсем страшно крутить. После нескольких минут борьбы с собой он поднялся на ноги, прошелся по комнате, поплескал себе в лицо водой из полупустой пластиковой бутылки, стоявшей на тумбочке у кровати. «Надо теперь пойти по коридору пройтись», — сказал он себе вслух. «Может, полегче станет, потом поесть». Он знал, что полегче не станет, но заставил себя дойти до двери, выйти из комнаты, сделать несколько шагов по коридору. «Вот что, точно», — произнес он в коридоре, — «надо сходить к Глебу, сказать ему все, что я о нем думаю». И пошел. Комната Глеба была недалеко, но дорога до нее, конечно, длилась вечность. Коридор плыл и качался, зависал, уходил из-под ног, и Вадима укачивало, прямо как на кораблике, на котором их повез кататься Паша Кадушин3, когда они только приехали в Москву. Дверь в комнату была открыта. В комнате, повернувшись спиной к двери, так, что любой, кто хотел, мог бы воткнуть ему нож в спину, сидел Глеб. Вадим хотел сказать ему что-то резкое. Обидеть его так, чтобы Глеба это задело. Но услышал, что Глеб что-то говорит. Тихо, бормочет себе под нос. И вместо того, чтобы сказать ему грубость, Вадим сделал шаг в комнату, чтобы расслышать, что он говорит. Он сделал шаг и сначала не услышал, а увидел, что Глеб сидит, склонившись над детской кроваткой, и покачивается взад-вперед. В кроватке, наверное, лежал Глебушка, но его Вадиму было не видно – только прутья кроватки и большое, грузное тело Глеба, облокотившегося на нее. Глеб был в каком-то засаленном свитере, волосы топорщились вокруг головы, лица Вадим не видел. Он сделал еще шаг. И услышал. Глеб пел сыну – понять это было сложно, потому что никакой мелодии не было, он просто произносил строчки, покачиваясь в такт. Но колыбельных стихов не бывает, значит, это была колыбельная песня. — Баю-баюшки-баю – не ложися на краю, — пел Глеб. Вадим остановился, чтобы случайно не издать громкий звук и не разбудить ребенка. — Баю-баюшки-бай – поскорее умирай… У Вадима пошли по спине мурашки. Что это? — Баю-баюшки-баю – умирай, похороню – серебряный крест куплю, ай, — Глеб вздохнул. Вадим сглотнул. Что это такое? Он сам это придумал? — Заутра мороз – а тебя на погост… Матушка придет – гробок принесет… сестричка придет – холстинки принесет… дедушка придет – на погост отнесет… Вадим посмотрел по сторонам, ища объяснение происходящему. И вздрогнул. Это было слишком картинно даже для Глеба – но тем не менее, совсем рядом с ногой Вадима валялся окровавленный нож. Картинка из готической книжки – обезумевший от опиума отец, колыбельная про смерть, мертвый ребенок, нож на полу, кровь… — Нет ли местечка в раю – хоть на самом на краю… Баю-баюшки-баю… — Глеб напевал тихо, вкрадчиво. И Вадим, который пришел сказать ему, что он ведет себя как маленький, что он безответственный мудак – снова его боялся. — О господи! Вадим, ты что здесь? — Вадим подскочил от неожиданности, обернулся и увидел Таню – непричесанную, с опухшим лицом, в домашнем халате. Она вышла из ванной, явно не ожидая его увидеть, и испугалась сейчас. Глеб, который, видимо, так его и не заметил, на эти слова тоже обернулся. Он выглядел под стать своей колыбельной. Волосы падали на лицо, и видная часть лица была прямо жуткой: шелушащаяся кожа, запавшие глаза с какими-то бурыми синяками под ними, потрескавшиеся губы. Вадим, который с появлением Тани немного пришел в себя, вдруг подумал: ей, наверное, страшно просыпаться в одной кровати с этим Глебом. Жить в одном пансионате с ними двоими. Они же выглядят как какие-то черти. — Напугал? Извини, — он провел рукой по волосам. Таня покачала головой: все, мол, нормально. — Я на самом деле Глебу зашел привет передать, мама звонила, — он повысил голос, но Глеб то ли не услышал, то ли не понял, что он сказал. Он снова обратился к Тане: — Чего ты с ним ребенка оставляешь? — Да он порезался, я перекись искала… А чего нет-то? Он отец, — Таня нахмурилась и сложила руки на груди. Вадим хмыкнул. — Ну-ну. Ладно, я пойду. Извини еще раз, что я так. Он вдохнул – ясно почувствовал запах таниного дешевого шампуня, – повернулся и вышел, пошел по коридору. Нужно было держаться за реальность, не давать себе сползти в эти глюки. Инфернальный Глеб, который тащит своего сына в загробный мир – это глюки. Реальность – это вот запах таниного шампуня, скрип кроватки маленького Глеба, вкус хлеба с сыром, холодный свет солнца на полу коридора. А этого всего не существует, сползет по стене, утечет в водосток в ванной. Это глюки, вечером все уже будет нормально.

*

И вечером все уже было нормально, хорошо, хорошо. Вадиму правильно и ровно дышалось, с того самого момента, как они с Глебом в гримерке перед концертом самую малость понюхали. Только десны чуть-чуть зудели от красоты и правильности происходящего, но это было ничего. Все вокруг были такие веселые, ровные ребята – те, кто принес, с кем они нюхали, все в длинных ярких рубашках и при галстуках, а галстуки – из какого-то странно приятного на ощупь материала. Вадим млел, поглаживая пальцем галстук сидевшего рядом с ним парня. Парень был не против. Вадим был весь в черном, футболка с длинными рукавами и узкие черные джинсы, а парень – в сверкающей и переливающейся зеленой рубашке и белых брюках. Галстук у него был малиновый. На контрасте это выглядело очень красиво. Потом за ними пришли, пора было выходить на сцену. Вадим нехотя отпустил парня и пошел. Концерт, как обычно, остался в памяти фрагментами, вспышками. Человеческое море колыхалось под сценой, софиты слепили глаза – хотя они и попросили техников оставить сцену почти в полной темноте, Глеб сказал, у альбома такое настроение, темное. Вадим чувствовал себя злым и бешено сильным. Лучше всего запоминались тактильные ощущения. Последние пару лет только так и было. Они с Глебом даже смеялись над этим – как будто они не музыку играют, а ведут занятия по шейпингу на пару тысяч человек. Вадим помнил, как липла к спине пропотевшая насквозь футболка, как щекотали лицо волосы. Помнил, как Глеб, когда они подскакивали друг к другу и играли, сталкиваясь гитарами, часто дышал ему в лицо, как их руки вибрировали от звука. Как Глеб давил ему на спину, заставляя наклониться, прижимался мокрой горячей головой туда, где шея переходила в плечо, сильно хлопал по спине ладонью. Как Глеб смеялся и шептал ему в ухо – что говорил, Вадим не слышал и не помнил, помнил только щекотные быстрые выдохи. Музыка тоже ощущалась тактильно – от нее почти сводило руки, по спине шли мурашки, она вибрировала в теле, в зубах и в животе. Некоторые песни в памяти обрывались на середине, и на выходе со сцены, перебирая в голове сетлист, Вадим даже вздрогнул – что, если они действительно не доиграли «Дорогу паука», забыли? Но судя по истерически радостным воплям из оставшегося за спиной зала, нет, не забыли. Все прошло хорошо. Залу было так же хорошо, как и им. Они все еще держали зал. Они все держали под контролем. Это впечатление только подтвердилось, когда по пути в гримерку, у лестницы, его поймала совсем юная девушка, наверное, студентка, и попросила расписаться на вкладыше кассеты «Чудес», которую принесла с собой. Стала бы она к нему подходить, если бы он был потерявшим контроль над собой торчком? «Чудом не раздавила в толпе», — сказала девушка, вглядываясь в лицо Вадима. Вадим прикрыл глаза, чтобы не так светить зрачками, протянул руку за ручкой. Девушка тут же положила ручку ему в ладонь, скользнув по его пальцам своими – тонкими, смуглыми, в тонких цветных колечках. Он прислонил вкладыш к стене, снял колпачок с ручки. Девушка внимательно смотрела на него, и он вдруг почувствовал себя так, словно подписывал какой-то важный документ, контракт, а не автограф давал. Он вывел подпись, развернулся, чтобы отдать его девушке – и она привстала на носки и поцеловала его. От нее пахло чем-то затхлым – пудрой, помадой, – но через этот запах чувствовался свежий запах ее волос. У нее был нежный и теплый рот. Это было классно, но неправильно, и Вадим несколько секунд стоял, не зная, что делать. Он не мог оттолкнуть ее. Как будто он только что подписал контракт, в котором соглашался на это – разве он мог теперь оттолкнуть ее и контракт нарушить? Пока он решал, как поступить, девушка мягко провела рукой по его руке, обняла за шею. И Вадим разрешил себе сделать себе приятно. Хотя он все еще был одет в мокрую концертную одежду, из хоть сколько-нибудь подходящих мест рядом был только подоконник на лестничной площадке, а мимо в любой момент могли пойти люди, он приобнял девушку за талию и ответил на поцелуй, раздвинул языком ее губы. Он прямо почувствовал, как она задрожала под его рукой – видимо, не ожидала, что он так сделает, хотя на это же наверняка и надеялась, иначе зачем целовать? Вадима на секунду опять охватило ощущение неправильности происходящего. Лапать фанаток – это же гадость, подлость… Но только на секунду. Вадим отпустил девушку и посмотрел на нее в ожидании. У нее блестели глаза, светлые, зеленые, лицо раскраснелось. Не зная, что сказать, он посмотрел в сторону лестницы – и она поняла его, хотя он ничего не сказал. Взяла его под руку, все еще как бы неуверенно заглядывая ему в лицо снизу вверх, и повела к дверям. Вадим пошел. Он хотел этого, он явно этого хотел – но вместе с тем его то и дело накрывало волнами удовольствия от темного4. Сейчас, когда уже не нужно было думать о песнях, стараться играть с минимумом ошибок и не забывать слова, в такие моменты хотелось просто сесть куда-то одному и сидеть молча, переживая кайф, и чтобы его никто не трогал. Он хотел эту девушку – и хотел остаться один. Они наконец дошли до подоконника. Девушка потянулась к нему – Вадим понял, что так и не знает ее имени, мучительно задумался, как спросить, ничего не придумал, сказал шепотом: «Я – Вадим». Девушка посмотрела на него удивленно, но с улыбкой, назвала свое имя – он его, конечно, не расслышал, или расслышал, но сразу забыл. Она подумала, наверное, что он подумал, что она их с Глебом путает, как и все... Девушка снова поцеловала его, обвила руками шею, втиснулась между ног. Она была совсем худенькая, это было не очень понятно из-за толстого свитера с цветами и кожаной куртки на несколько размеров больше. Приятная, стройная, хотелось ее погладить – но Вадим в очередной раз разомлел от героина и едва мог пошевелиться. Он сидел на подоконнике и держал руку на спине у девушки, под свитером, пока она целовала его в губы и в шею, кусала за плечо, гладила вспотевшую грудь и бока, расстегивала джинсы. Это было здорово, но он никак не мог захотеть ее больше, чем хотел испытывать тягучую, самую приятную на свете усталость, тяжесть и легкость в руках и ногах. Он уплывал все дальше. Девушка скинула куртку на пол, задрала юбку, спустила колготки – или, может, лосины, он не понимал, ему было все равно, – закинула ногу на его ногу, приподнялась и опустилась на его член. Потом она наклонилась к Вадиму близко-близко, прижимая его своим небольшим весом к подоконнику и к оконному стеклу, холодному сейчас – он сразу почувствовал это через футболку. Это немного привело его в чувство. Вадим вдруг снова отчетливо ощутил, как пахнут ее волосы; от ее руки по спине пошла волна мурашек; он услышал, как шуршит ее юбка, скользя по его голой ноге, услышал тихий влажный звук, который получался, когда она опускалась и поднималась. Следующие несколько минут ему удавалось получать удовольствие от происходящего. Девушка двигалась на нем, гладила его по груди и по волосам, издавала очень хорошие звуки – он даже подумал: не слышно ли их в коридоре? Но потом прислонился щекой к стеклу, отвлекся на темноту в окне и сразу снова потерялся где-то в мыслях, густых и темных… Вадим не понял, сколько еще это продолжалось, но в какой-то момент девушка больно сжала его за плечи и укусила за щеку. Соскочила с него – он почувствовал холодный воздух на члене и бедрах. Кажется, она еще что-то с ним делала, он не понимал. Помнил, что она застегивала ему джинсы – пальцами в тонких колечках, которые еще совсем недавно держали ручку. Дальше ничего не помнил – провалился куда-то, уплыл, улетел, уснул. Вадим не знал, сколько провел в этой странной тянущейся дреме – часов у него не было, и нигде вокруг на стенах он их тоже не нашел. Едва ли долго – тело совсем не затекло, хотя подоконник был узкий и неудобный. Но когда он наконец собрался с силами и слез с подоконника, в здании было уже совсем тихо, только под окном еще переговаривались люди. Вадим с усилием потер глаза кулаками, поморгал. Эйфория уже прошла, было просто спокойно хорошо. Он постоял немного, вспоминая, как дойти до гримерки; вспоминая лицо девушки, с которой только что занимался сексом. Лицо вспомнить не получилось, хотя до того, как трахаться на подоконнике, они и целовались в освещенном коридоре. Только запах и, очень смутно, звуки, которые она издавала. Он вздохнул и побрел в сторону гримерки по мягко качающимся, идущим мелкой рябью под ногами ступеням. Он чувствовал, что все еще возбужден – это было странное чувство, как когда колется этикетка на одежде, как когда от напряжения днем не можешь заснуть ночью. Возбуждение маячило где-то на краю сознания – на краю огромного темного омута, колышущейся черноты, ямы, заволокшейся туманом. Все плыло и качалось: ступени, лампочка на потолке коридора, по которому он шел к гримерке, влажная прядь волос – он убрал ее за ухо. Перед глазами почему-то ясно как день встал маленький Глеб, сын Глеба. Если бы Вадим не был сейчас под кайфом, он бы обязательно подумал что-нибудь о том, как быстро летит время. Но сейчас просто улыбнулся сам себе. И зашел в гримерку, дверь которой была распахнута настежь. Проверить, там ли ребята и вещи, если нет – дойти до вахтерши, спросить, когда все ушли, и подумать, как добираться до дома… В гримерке стоял Глеб. Он стоял у открытого окна и курил, жеманно отставив руку с сигаретой. Все еще мокрые волосы – видимо, действительно прошло не очень много времени с тех пор, как закончился концерт, – липли к щеке и к шее. Дым от сигареты тонкой струйкой тянулся к окну, и на полпути его переставало быть видно. Глеб переступил с ноги на ногу, линолеум под ним скрипнул, и платье шуршаще проскользило по полу. И Вадим осознал, что Глеб одет в платье. В длинное, черное, обтягивающее все его тело платье. Из какого материала, с такого расстояния видно не было. С глубоким вырезом, затянутым какой-то полупрозрачной тканью. В платье, расшитое какими-то стекляшками, бусинками, хуй пойми чем. Время как будто остановилось. В наступившей тишине Вадим лихорадочно думал о том, откуда, черт возьми, в гримерке взялось платье. Кто-то здесь переодевался и забыл его? Невозможно – платье было нарядное и явно дорогое. Да и кто мог здесь переодеваться? Это не фестиваль, ведущих не было, только они вчетвером да техники. Среди сотрудников, которых он сегодня видел – вспоминал он, конечно, с трудом, – было несколько девочек, но им незачем было так наряжаться, это просто неудобно. Может быть, Глеб, пока его не было, тоже с кем-то потрахался? Но что он сделал с девочкой, что она сбежала в неглиже? Да нет, не может такого быть, зима на дворе, какие голые девки. Видимо, он выдал себя каким-то звуком, потому что Глеб вдруг развернулся и уставился на него. Сигарета у него в пальцах истлела почти до фильтра, и казалось, что дымится ладонь. Вадим с трудом соображал и чувствовал себя очень неуютно. В гримерке как будто стало темнее. Невозможно, нереально – он вдруг подумал, что, может быть, еще спит. Слегка закружилась голова, он сглотнул, поморгал, пытаясь сосредоточиться. На краю сознания что-то кололось, не давало успокоиться и спросить просто: Глеб, что это за хуйня? В горле пересохло, и он стоял, как заколдованный. А Глеб некоторое время молча его разглядывал – и пошел к нему. Вадим мрачно охуел от происходящего настолько, что когда Глеб подошел к нему почти что вплотную, шлепая босыми ступнями по немытому полу гримерки – платье краешком подола собирало пыль, – сказал очень строго: — Я с тобой потом поговорю… — Ладно, — легко согласился Глеб, упираясь ладонями в стену по обе стороны от его головы и прижимаясь к нему бедрами. От Глеба пахло потом и дымом, и никакого белья на нем, конечно, не было. Вадим сначала подумал об этом, потом мысленно проклял себя за мысль, потом скосил глаза через глебово плечо и увидел его, это белье, как-то особенно непристойно вывернутым наизнанку поверх кучи одежды в углу. Глеб еще с детства избегал переодеваться при людях. Надо было куда-нибудь посмотреть. Вадим не мог закрыть глаза. Он вдруг испугался, что Глеб сделает еще хуже, как именно – испугался думать. От напряжения ломило плечи. Он не мог смотреть в глаза Глебу. И уж конечно, он не мог оттолкнуть Глеба, потому что тот ведь упадет, ударится, голову разобьет, а у них ведь еще концерт-еще концерт-еще концерт, а еще он увидит то, о чем Вадиму тоже не надо думать. Надо было смотреть, но ни в коем случае ничего не думать, не слышать и не чувствовать. Из окна потянуло сквозняком. Вадим посмотрел Глебу в плечо. Плечо было обтянуто переливающейся черной тканью, и стекляшки на ней ритмично вспыхивали от движения. Ткань натягивалась над ключицами, которых было не видно, просто Саша недавно объяснил ему, где ключицы, а где лопатки, и Вадим берег это знание, – ткань над ключицами натягивалась, как веревка, как тоненькая блестящая веревочка. А внизу, в широком полупрозрачном вырезе, который не провисал – потому что, хотя у Глеба и не было груди, он был толстый, – там были волосы. Их у Глеба всегда было мало, они росли как бы наискосок. Глеб как-то особенно дернулся и на полсекунды прижался грудью со стеклярусным вырезом к груди Вадима в потной футболке. Вадим поднял глаза. Надо было думать о Глебе вот так, по частям, чтобы случайно не представить себе его целиком и себя целиком и не понять, что происходит. Это, в общем, легко, так всегда бывает – он не стал думать, когда всегда. Он глубоко выдохнул и вдохнул. Лицо Глеба было страшно простым по сравнению с не думать о целом просто страшно простым оно было, это лицо, никаких тебе выщипанных в ниточку бровей, как у девиц, которые обычно носят такие не надо об этом думать, бесформенные брови непонятного оттенка, никакого тебе гладкого напудренного лица, потная блестящая кожа на лбу, никаких крашеных ресниц, вот по краешку прошел, короткие ресницы непонятного оттенка тоже, по самому, ох ты ж, краешку, ни-ка-ких те-бе стрееее-лок, так это, кажется, называется, они ведь и сами себе такие рисовали, давно это было – Вадим поскользнулся на острие отсутствующей стрелки и рухнул взглядом прямо Глебу в глаз. Ну и мусорно там было, в этом голубом глазу, как в грязной речке, бревна плавали какие-то и мелкие золотые соринки. — Ну чего ты, ну, — хрипло сказал Глеб ему во вспотевшую шею и лизнул там. В этот момент Вадим кончил – так, что оглох секунд на двадцать и не слышал, если Глеб что-то еще сказал. Когда они наконец расцепились, и у Вадима перестало шуметь в ушах, он услышал под окном шаги и голоса. Люди, только что вышедшие с концерта, переговаривались, кто-то проорал строчку из «Позорной звезды» – Вадиму показалось, что с издевательской интонацией. Он зачем-то немедленно выдал: — Я не такой! Глеб поднял бровь. Он умел поднимать одну лучше, чем Вадим. Это тоже выглядело как издевательство. — Глебсон, я тебя мелкого умывал. В этом сраном халате. Я лицо тебе разрисовывал. И никогда ничего… Ты не думай, — он зачем-то продолжал говорить и чувствовал себя хуже с каждым словом. Он вдруг вспомнил: я под кайфом. Это воспоминание всегда приходило неожиданно, и когда оно приходило, становилось понятно – чудеса заканчиваются, дальше будет только хуже. Глеб уставился на него, склонив голову набок. Теперь, когда все кончилось, он как бы сдулся: ссутулил плечи, тяжело опершись на одну ногу, платье провисло на груди. Наклоненная голова во вспотевших кудрях и с шелушащимся носом выглядела так, будто ее пришили к туловищу певички из кабаре. Вадим смог заткнуться, и сейчас же заткнулись все, кто шумел под окном. Словно прислушались, ожидая, что скажет Глеб. Глеб сказал: — Да когда это было. В углу под самым потолком маленький серый паук, быстро перебирая ножками, соскальзывал по ниточке, надрывал и клеил к ней другую; плел паутинку. 1 В 1990-х Самойловы переехали из Екатеринбурга и жили в подмосковном пансионате «Ленинские горки». Кстати, сын Глеба родился в этом пансионате, в ванне, «под музыку альбома «Ураган». 2 Концерт-презентация альбома «Чудеса» (события, описываемые в главе, происходят утром в день этого концерта и сразу после него) проходил в неком «Центре на Тульской». Записи московского концерта в интернете вроде бы нет, но есть аналогичный в ДК Ленсовета в Петербурге. Если хотите визуализировать — Вадим и Глеб выглядят так: https://youtu.be/P0J1H13KEKk 3 Павел Кадушин — бизнесмен, учредитель строительной компании «Росремстрой», спонсор «Агаты Кристи» в 1990-е. 4 Ну просто одно из сленговых слов для героина.