Город танцует дурацкие танцы и пьет с нами на брудершафт.

“ Купи по дороге зонт, вечером будет дождь. Мама”

По экрану мобильного телефона то и дело мелькало отражение рекламных щитов и магазинных вывесок. Оно скользило сверху вниз, каждый раз на долю секунды заслоняя собой сообщение. Большой палец несколько раз тянулся к зеленой кнопке “Ответить”, но останавливался на половине пути и возвращался обратно на металлический корпус мобильника. Маленькие цифры сверху сменяли друг друга, но смс так и оставалось без ответа. Сложно ответить что-либо человеку, которого ты не видел несколько лет, разговаривал только по телефону и на праздники. Интересно, если бы жизнь сложилась иначе, они бы увиделись когда-нибудь? Экран потух, когда закончилось время ожидания, установленное по умолчанию заводскими настройками. Водитель такси равнодушно смотрел на дорогу, изредка бросая взгляды в зеркало заднего вида. Мужчина выглядел очень устало, с покрасневшими глазами и очень заметными мешками под ними. Наверное он мечтал, как окажется дома и рухнет на свою постель, зарываясь лицом в подушку. В салоне пахло хвойным брелком, который болтался на зеркале, и печеньем. Ветер просачивался сквозь маленькую щелку окна, скользил под самым потолком по салону и убирался прочь. Но успевал занести аромат ускользающего лета: бессонных ночей, коротких теплых дождей, горячего асфальта и свободы. Город скользил снаружи, будто кто-то снова и снова смахивал картинку вправо. Разноцветные небольшие домики спокойно соседствовали рядом с элитными постройками и высотками, которые стремились стать небоскребами когда вырастут. Вдоль тротуаров росли одинокие деревья, под которыми прохожие прятались от солнца и жары. Уютные маленькие кафе манили молодежь — студентов и влюбленные парочки — а большие рестораны, сияющие огнями — представительных мужчин и их блистательных спутниц. Мостовая с разноцветными кирпичами украшала этот город, была его гордостью. В инстаграме было множество фото с гео-отметкой этого места, они набирали лайки и восторженные комментарии, особенно если пользователям удавалось поймать рассвет или закат над рассекающей город рекой. Город наполнял зеленый цвет: парки заполнили большую часть, деревья раскинули свои могучие ветви, скидывали листья на проезжающие машины, в воду, на головы спешащим по делам людям. Солнце отражалось в стеклах и металлических поверхностях, бросало лучи и зайчиков в разные стороны, словно капризный ребенок — свои игрушки. Ультрамариновое небо растянулось над городом, накрывая его собой, белые пушистые облака скользили вдаль, складываясь в причудливые формы. Этот город и правда был очень красивым и возможно вполне сносным, но сил на то, чтобы поверить в это не было. Машину мерно покачивало на эстакаде, радио тихо напевало какой-то нашумевший хит: красивый бархатный голос, лирический мотив, проникновенные слова о любви. Этот трек лился из всех плееров и наушников, и был, по скромному мнению юноши, очень посредственным. Никакой фантазии и чувства стиля, банальные ритмы и самый простой ритмический рисунок. Все песни были как под копирку, но аудитория послушно “кушала” их, помогала продюсерам получать деньги. Светловолосый парень откинул голову назад, упираясь затылком в мягкую подушку. Потолок над ним был темный, по нему, сменяя друг друга, пробегали то лучи света, то черные тени. Задорный ветер ерошил мягкие волосы цвета падающей звезды, которые вились на концах. Эти романтические кудри не раз становились причиной обидных прозвищ и придирок в детстве. В совокупности с глазами ярко-синего цвета они практически были мишенью на его лбу: “Меня можно подразнить, смелее!”. Эти дни давно закончились, но в памяти они осели прочно, иногда подбирались к нему во снах, обрушивались на голову. Бороться с этим он научился не сразу — сколько же раз он просыпался посреди ночи, задыхаясь от слез? Машина свернула на центральную улицу: справа была большая площадь с маленькой ярмаркой, приезжающим каждое лето цирком и небольшим колесом обозрения. Слева расположился большой парк с гирляндами над тропинками, круглыми желтыми фонарями и прудом для уток где-то в середине. Немного впереди начиналась аллея магазинчиков со всякой всячиной, а между ними устраивали свои представления музыканты и фокусники, привлекая внимание покупателей и зрителей. Юноша сел ровно и спрятал телефон в карман безрукавки с капюшоном. — Я выйду здесь, спасибо, — обратился он к водителю и достал из рюкзака кошелек. — Поездка уже оплачена, — бесцветно отозвался тот, паркуя машину около тротуара. Парень поджал губы и опустил голову, рассматривал собственные руки. Он не собирался ничем обременять мать, деньги чтобы оплатить такси из аэропорта у него точно были. Дожил же он каким-то причудливым образом почти до восемнадцати лет? Эта женщина никогда не понимала значение понятия “личное пространство”. Хоть что-то в мире остается неизменным. Молодой человек просунул руку в лямку рюкзака и надел его на плечо. Светлые пушистые кудри скользили по воротнику безрукавки. — Не забывайте свои вещи, — участливо напомнил водитель и нажал кнопку, открывая багажник. — Спасибо, хорошего Вам дня, — не глядя сказал пассажир и открыл свою дверь, делая первый шаг в новую жизнь. О кирпичики, которыми была вымощена площадь, тихо стукнули подошвы ботинок, но в его голове это прозвучало оглушительным выстрелом. Обойдя такси, парень вытащил из недр багажника свой чемодан на колесах и выдвинул ручку. Через несколько мгновений машина двинулась дальше, унося прочь надежду на иной исход ситуации и хвойный запах. “В день, когда пахло хвоей…” — кажется так начиналась одна из его любимых книг. Было обидно, что он оставил ее на скамейке в аэропорту. Такого издания уже не найти, обложку поменяли, да и шрифт теперь другой. Эта поездка лишила его еще одного сокровища, которое парень оберегал с самого детства. Но первая печаль уже прошла, остался только горький привкус во рту и усталость, которая тяжелым камнем лежала на сердце. Но, может, это не только из-за книги?

“Погуляй где-нибудь до вечера, после работы я тебя встречу. Мама”

Было смешно ожидать что-либо другое от женщины, которая оставила его без малейших колебаний. Она просто однажды собрала свои вещи и уехала, поцеловав его в кудрявую макушку. Вот она была совсем рядом — можно было взять ее за руку, уткнуться лицом в колючий цветастый свитер, от которого пахло лавандой и миндалем — а через секунду она превратилась в набор цифр на экране телефона и в бодрый голос, который поздравлял его с днем рождения и с Рождеством. Фотографии матери висели на холодильнике, прикрепленные магнитами: на них она улыбалась и махала тому, кто ее фотографировал. Тут же были и редкие открытки с красивыми видами тех стран, где она была. Ему так часто хотелось сорвать эти фото: первое время он спал с ними, пряча под подушку и загадывая снова и снова, чтобы с утра мама оказалась дома. Потом — он хотел порвать их на маленькие кусочки и выбросить прочь из дома. Колеса чемодана грохотали по кирпичикам, выбивая забавный ритм. Даже он был интереснее того, чем были напичканы модные песни, возглавляющие чарты радио и интернет изданий. Пальцы стучали по лямке рюкзака в такт. Парень подошел к киоску с разной мелочевкой и принялся рассматривать стенд с зонтами. Не то, чтобы он очень хотел слушаться мать или выполнять ее указания, но одного у этой женщины было не отнять — она чувствовала погоду как никто другой. Ни один метеоцентр не мог так точно попасть в цель со своими прогнозами, как она. Ей хватало одного взгляда в окно чтобы точно сказать, каким будет день: жарким и ясным или дождливым и холодным. Не один раз это спасало ее сына от простуды и неприятных прогулок по лужам. Глупо было бы не послушать совета, а после — бродить по незнакомому городу насквозь мокрым. Из всего предложенного он выбрал белоснежный зонт-трость с черными спицами и ручкой. Он очень удобно лег в ладонь и выглядел очень красиво, элегантно и стильно. Отстегнув ремешок, парень вытянул руку и нажал на кнопку. С тихим хлопком зонт раскрылся куполом над головой. На ручке была золотая вставка, на которой была нарисована маленькая змейка с очень внимательными черными глазами. Он провел большим пальцем по ней, мгновенно привыкая к этому жесту. Было что-то успокаивающее, правильное в нем. Закрыв зонт, юноша расплатился с продавщицей — очень милой улыбчивой женщиной, которая все уговаривала его купить еще что-нибудь . Теперь к дребезжанию колес добавился ровный стук зонта. Юноша медленно шел по площади, во все глаза рассматривая прилавки и людей вокруг. Удивительно, как в одном городе идеально сочеталась история с инновациями. Красивые памятники культуры и порождения фантазии выдающихся архитекторов современности. Он бы хотел приехать в этот потрясающий город без повода, просто так, потому что он был результатом работы самого настоящего волшебника. Но палитра цветов, ароматы свежей выпечки и пиццы, всевозможные сладости — все это казалось одинокому путешественнику не больше, чем фоновым шумом. Он хотел бы пойти и прокатиться на колесе, заказать себе порцию блинов с брусничным соусом и пройтись по набережной, глядя на танец солнечных искр в воде… Хотел бы, чтобы все в жизни сложилось иначе. Чтобы мама не оставила его на лужайке соседского дома с новым футбольным мячом в руках. Парень подошел к массивному фонтану посреди площади. Капли блестели в свете солнца, радужные искры разлетались в разные стороны. Бортик был гладким и ровным, снизу выступал кант, на который можно было присесть и немного отдохнуть. Люди так и делали, забирались на парапет, наслаждались прохладой, что тянулась от воды, делали селфи и брызгались друг в друга, смеясь. Чужак поставил чемодан рядом со своей ногой и оперся руками о край фонтана. Мелкая морось мгновенно осела на лице, принося иллюзию спокойствия. Он закрыл глаза и приподнял голову, подставляя влажные щеки теплому свету. Мимо пробежали дети, играющие в догонялки, на секунду оглушая визгами. Планета продолжала вращаться, люди продолжали жить, хрень — случаться. Таков закон мироздания, что бы он не думал об этом. Да и не спрашивал особо никто. С другой стороны фонтана остановился человек. Высокий юноша с рыжими, как сочный спелый апельсин волосами. На нем была белая рубашка, рукава были закатаны до локтей, на спине и подмышками образовались влажные темные пятна. Парень ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы. Упираясь одной рукой в борт, он наклонился и зачерпнул в пригоршню воды: первый раз он умыл пылающее от жары лицо, второй — прижал влажную ладонь к шее и затылку, смачивая волосы. Вода тонкими струями потекла по взъерошенным коротким волосам. Путешественник поневоле чуть наклонил к плечу голову, изучая незнакомца. Кажется, не только у него сегодня был отвратительный и тяжелый день. Парень в рубашке был бледным и явно очень усталым. На влажной коже щек проступили мелкие веснушки, словно солнечная пыль, неосторожно просыпанная на его лицо. Он так засмотрелся на своего товарища по несчастью, что поймал себя на том, что пялится, только когда тот резко поднял голову, зеленые глаза обожгли его своей злостью и раздражением. Но стоило моргнуть, как наваждение исчезло. Рыжий парень выпрямился, стряхивая капли с пальцев, после чего развернулся и зашагал прочь. Черные стильные брюки были покрыты пылью и грязными следами от травы. Он быстро затерялся в толпе людей, но его волосы еще несколько секунд огнем горели в этом потоке. Юноша отряхнул руки от налипшей на них пыльной крошки, после чего взялся за ручку чемодана. Наверное, стоило зайти куда-нибудь и перекусить — он ничего не ел с того самого момента, как взял в руки билеты на самолет. А было это накануне утром. Желудок неприятно тянуло от голода, но сама мысль о том, чтобы отправить в рот кусок чего-либо вызывала желание выплюнуть всю свою пищеварительную систему к черту. Пальцы начали мелко подрагивать, ногти застучали по ручке. Парень сильнее сжал ее, пока шов пластика не впился в ладонь. Взгляд скользил по маленьким магазинчикам, по кафе и припаркованным велосипедам, пока не наткнулся на вывеску магазина музыкальных инструментов. Вывеска покачивалась на ветру, из приоткрытых дверей лилась музыка, а в витринах были спрятаны инструменты: гитары с блестящими на солнце боками, африканские барабаны различных размеров, всевозможные нотные тетради и фирменные наушники с качеством звука выше всяких похвал. Впервые за последнюю неделю в сердце чужака шевельнулся неподдельный интерес. Помявшись немного, он все-таки двинулся к стеклянным дверям с приветливой надписью: “Открыто”. В магазине толпились люди. Кто-то присматривал инструмент для ребенка, мечтая дать ему удивительное будущее, не такое как у всех, другие — пытались наконец решиться и исполнить свою мечту: научиться играть на гитаре или фортепьяно, но ценники на инструментах пугали, а собственная криворукость плотоядно скалилась где-то на задворках сознания. Небольшая группа людей окружила стойку с электронным пианино: оно было белоснежным, словно слепленным из снега, длинные ножки подставки упирались в пол и чуть сминали ковер, от корпуса тянулись провода — один к блоку питания, второй к напольной педали. Юноша зашел в магазин и оставил свой чемодан около дверей, помялся немного, но зонт все-таки взял с собой. Протиснувшись мимо застывших людей, он пробился в первый ряд и остановился, едва заметно задевая плечом кого-то из зрителей. Взгляд выцепил очарованную продавщицу, которая подалась вперед и всем телом легла на прилавок, менеджера, который в красках расписывал опьяненным зевакам прелесть этого инструмента и уговаривал скорее приобрести для чада, для себя или просто для красоты и справедливости. А потом… А потом парень смог ненадолго забыть весь кошмар прошедшей недели, последних лет да и в целом всей своей жизни, провалился в омут с головой, со всеми своими кудряшками и любовью к книгам. Утонул, словно и не было его никогда на этом свете… а потом понял, что, возможно, впервые в жизни, попал куда-то, где чувствовал себя “как дома”. За белоснежным электронным пианино сидел юноша — ровесник или старше от силы на год. Он был одет полностью во все черное: очень узкие джинсы, которые подчеркивали длинные стройные ноги, свободная футболка с дизайнерскими дырками по нижнему краю и кожаную куртку с металлическими пряжками. На очень узких запястьях с выступающими косточками были надеты всевозможные браслеты — широкие и узкие, кожаные и металлические — они дребезжали при каждом движении, длинные пальцы были украшены кольцами — два на левой руке и три на правой. По длинной шее было заметно, каким загорелым был парень, словно он не просто много бывал на солнце, а жил под ним. Или на нем, слишком уж сильно он был похож на гостя из другой вселенной. На носу были надеты очки в широкой черной оправе. Не было похоже, что они были с диоптриями, скорее дань моде и стилю, но смотрелись они впечатляюще. Все в образе играющего на клавишах человека было идеально, подходило, завершало образ. Даже волосы цвета лавы, что были зачесаны на одну сторону и топорщились, словно иголки. Второй висок был коротко выбрит. Мелкие пряди то и дело падали на лоб своему хозяину, но тот привычным коротким движением смахивал их обратно. Очень красивая мелодия лилась из-под его пальцев, он мягко нажимал клавиши, будто ласкал их этим нехитрым движением. Инструмент отзывался, послушный умелым рукам. Насколько мог видеть путешественник с зонтом, аккорды были не самые сложные, но в сочетании между собой были похожи на музыку сфер. Музыка обволакивала его со всех сторон, гладила по плечам, целовала невесомо в скулы, переплетала с ним пальцы. Но все это оказалось ерундой, стоило музыканту приподнять немного голову и открыть рот. Мягкий голос с легкой хрипотцой ядом втек в уши, отравляя его до самой последней клеточки тела. Он эхом отражался от потолка и стен и рикошетил обратно в юношу, пронзая его сердце острым, словно ножи наслаждением. Мелкая дрожь прошла по спине и осела где-то на загривке, напоминая о себе назойливой щекоткой.

“Caught me off guard, I wish that I’d been sober Still, here we are, back in Hanover 99, Just like old times all over Under the exit lights as beautiful as ever, I really wish that I dressed up a little better, No regrets is what we said We can’t go back again”

Руки поющего парня порхали над инструментом, словно редчайшие птицы над Райским садом. Они на секунду опускались, чтобы через мгновение сорваться дальше. Он то и дело слегка подавался вперед, прогибаясь в спине, тяжелый ботинок надавливал на педаль, заставляя звуки тянуться как сладкий янтарный мед, что капает с ложки. В левом его ухе покачивались несколько серебряных сережек, стукались едва слышно между собой. Юноша полностью отдался музыке, позабыл о наблюдающих за ним людях, не обращал внимание на болтовню менеджера за своей спиной. Он обнажил душу перед всеми, не сомневаясь ни секунды. В маленьком магазинчике музыкальных инструментов в ту секунду существовал только он и его музыка, единые и волшебные. И чужак, который случайно оказался рядом и, кажется, разучился дышать. Раз и навсегда. Потому что горло сдавила чья-то сильная рука, когда музыкант поднял голову и из-под стекол очков на него взглянули желтые глаза с вертикальными зрачками. Вскрик, что родился в груди, быстро превратился в тихий бессильный стон. Потому что, едва поймав, парень с желтыми глазами уже не отпустил его, продолжал прожигать взглядом, гипнотизировал своим голосом и музыкой. Едва заметная улыбка растянула его тонкие губы.

“Darling nobody said that it would last forever That doesn’t mean we didn’t try to get there I never said that we would die together That doesn’t mean it was a lie, remember Nobody said it would last forever…”

На последних строчках песни юноша почувствовал влагу на своих щеках. Он медленно поднял руку и провел кончиками пальцев по подбородку, стирая текущие слезы. Они неприятно скользили по горлу, скрываясь в вырезе пуловера. Парень сглотнул, пытаясь затолкнуть обратно вставший поперек глотки комок, но он двигаться не собирался. Стоило затихнуть последнему аккорду, зрители дружно зааплодировали, выражая свой восторг и благодарность. Музыкант медленно развернулся на низком стуле, выпрямляя свои потрясающие длинные ноги, каблуки ботинок чиркнули по полу. Он еще раз провел ладонью по корпусу инструмента, словно прощаясь с ним. — Очень хороший экземпляр, — одобрительно кивнул тот и поднялся на ноги. — Дэвид, смотри, не продешеви с ним. — Так может, ты и возьмешь? — менеджер магазина подошел ближе пожал протянутую руку. — Я буду уверен, что на нем не складывают сушиться вещи и не ставят на корпус чашки с горячим кофе. — Некоторые мечты должны оставаться мечтами, не находишь? — обворожительно улыбнулся парень и нажал кнопку выключения электронного пианино. — Пока оно здесь, я буду заглядывать к тебе. Тебе реклама, мне — зритель? — Будто тебе можно отказать, Кроули, — хохотнул Дэвид. — Ты очаровал весь мой персонал. Если я тебя не пущу, меня четвертуют в подсобке. Кроули лишь подмигнул ему и поднял с пола белый рюкзак с брелком в виде ангела. Брелок стукнулся о сумку, она сама — о спину владельца, который одним ловким движением закинул ее на плечо. Он аккуратно двинулся между людей, которые бросали одобрительные и восторженные комментарии. Проходя мимо парня с зонтиком, на который он опирался, Кроули чуть притормозил. Он снова улыбнулся, но иначе — в этом жесте было больше искренности и меньше какого-то хищного голода, которые так заворожили зрителя. Музыкант слегка стукнул человека по плечу кулаком. — Лучшая похвала для художника — вот такое выражение лица. Спасибо,seorang malaikat [1]. Напоследок сережки в его ухе тихо стукнулись, звон этот едва услышал чужак. А когда он все-таки смог справиться с голосом, то за Кроули уже закрылась стеклянная дверь. И перезвон колокольчиков “Мелодии ветра” был намного громче. Магазин продолжил жить своей жизнью, но многие покупатели покинули его, стоило музыканту завершить свой концерт. Дэвид постарался скрыть свое разочарование и досаду, обращая свое внимание на прекрасный инструмент. Юноша с зонтом прошел по залу и приблизился к стеклянному стенду с наушниками. Там был представлен широкий выбор: и беспроводные, и затычки, и огромные, размером с целую голову, и маленькие в виде капель. Выбирай, не хочу. Он задумался на несколько секунд, пытаясь представить, какие будут более удобными в его ситуации. Беспроводные затычки были самыми удобными: их не видно почти под одеждой и под волосами, они не занимают много места, легко помещаются в рюкзак. Но от долгого ношения начинают болеть уши. То, что ближайший год он будет использовать наушники почти все время, не подвергалось сомнению ни на одну чертову секунду. В его мобильнике была обширная библиотека музыки, аудиокниг и лекций из университета, которые ему по дружбе присылал бывший капитан футбольной команды его школы. О чем разговаривать с матерью он даже не представлял. Вряд ли она чувствует себя иначе. Они — абсолютно чужие друг другу люди, которые вынуждены будут жить в одном доме ближайший год. После, он поступит в университет, отправит заявку на общежитие и больше никогда не появится на ее пороге. Такой был план, он родился почти мгновенно, когда юноша смог подумать о чем-то, кроме всепожирающего горя. На самом деле, ему не хотелось ни устраиваться в новую школу, ни выбирать себе профильные предметы, ни наслаждаться жизнью старшеклассника. Желание было только одно — забиться куда-нибудь в угол, потемнее и подальше, чтобы никто его не трогал. Ему хотелось просто полежать и пожалеть себя немного, как нормальному подростку. Но заместо этого парень подозвал к себе продавщицу и указал на самые компактные наушники с большими “подушками”. Они были насыщенного синего цвета, о чем девушка не удержалась сказать: “Эти наушники очень пойдут Вам, будут подчеркивать прекрасные глаза.” Покупатель только сдержанно улыбнулся, пытаясь выдавить из себя максимум участия и воспитания, и приложил кредитную карточку к аппарату. Коробку с наушниками положили в широкий пакет с эмблемой магазина. Перед уходом чужак еще раз бросил взгляд на белое электронное пианино. В памяти всплыл чужой образ, а в голове — слова песни. Пожалуй, за такое приветствие можно было засчитать этому городу одно очко, так и быть. Юноша подумал, что будь город живым человеком, он бы щелкнул победно и усмехнулся, прикусывая губу. Почему-то казалось, что будь этот город человеком, у него была бы задорная улыбка и очень хитрые глаза. Будь этот город настоящим живым человеком… Когда парень вышел из магазина на площадь, небеса уже затянули тяжелые грязные тучи. Ветер стал прохладным и грубым, бросался обрывками рекламных листовок и потерянными чеками, мучил одинокий пакет где-то в дали, то поднимая его в воздух, то закручивая вокруг своей оси, пока тот не упадет обратно на кирпичи. Чужак подумал, что они были чем-то похожи — он и этот пакет. Жизнь то дарила им надежду, то бросала вниз, наблюдая, как он в очередной раз разбивается в дребезги. Он собирался снова, но какие-то кусочки все-таки терялись, и вместо них оставалась зияющая пустота, в которую пробиралась тоска и темнота. Он держался, он обещал держаться, дал слово. Но никто не говорил, сколько нужно бороться. А пустых мест с каждым разом становилось все больше и больше. Когда колеса чемодана снова застучали по брусчатке, путешественнику пришлось остановиться: перед глазами все поплыло, завертелось разноцветной каруселью. Он успел подставить зонт и опереться на него, это спасло от постыдного падения на землю. Во рту появился неприятный привкус желчи. Наверное, все-таки стоило что-то съесть, хотя бы попытаться. Умирать от истощения посреди незнакомого города — верх невоспитанности. Все-таки, он подарил ему чудесную встречу, которая ненадолго помогла забыться. Нельзя было тут же отвечать ему своей скоропостижной кончиной. Города — они очень нежные создания, могут обидеться из-за сущей ерунды. Не стоило рисковать. Неподалеку расположилось небольшое кафе, всего на пять-шесть столиков. На улице, перед окном, стоял еще один столик и длинная банкетка с подушками. Кафе называлось “Лисий пляс”, и на его вывеске была изображена цепочка следов от лисьих лап. Юноша приблизился, изучая его внимательным взглядом. Внутри почти не было людей: юноша-художник, который, забыв о заказанном кофе, упоенно рисовал площадь, и темнокожая девушка, читающая книгу в углу кафе. В меню над барной стойкой значились всевозможные виды вафель: с ягодами, с карамелью, с шоколадом, с различными муссами. Вопреки самочувствию он почувствовал, что хочет есть. Вафли были частыми гостями у них дома, пока вафельница не перегорела. А починить ее руки так и не дошли. Он бросил ее там, в прошлой жизни. Мама просила не брать с собой слишком много вещей. Когда он зашел в кафе, девушка приветливо улыбнулась и предложила посоветовать ему что-нибудь. Они сошлись на большом стакане латте и двойной порции вафель с шоколадным сиропом и малиной. Юноша оттащил чемодан к одному из столов и присел за него, вытягивая гудящие ноги. В самолете ему досталось неудобное кресло, поэтому весь полет он провел в скрюченном положении. Только сейчас он ощутил, как на самом деле устал. Кафе было светлым, над столиками покачивались желтые лампы в вязанных плафонах, полосатые сидения диванов были мягкими и очень приятными на ощупь. На стенах были нарисованы иллюстрации к сказке Л. Кэрролла “Алиса в Стране Чудес”. Белый Кролик спешил по своим делам, сверяясь с часами, Чеширский кот завораживал своей зубастой улыбкой, Безумный Шляпник протягивал посетителям чашку, предлагая присоединиться. Вскоре девушка принесла ему заказ. Вафли были горячими и ароматными, шоколад растаял на них и теперь стекал на тарелку. Парень взял вилку и ребром осторожно отломал один кусочек, измазал от души в шоколаде и отправил в рот. Язык сначала обожгло, самый его кончик, а потом потрясающая сладость раскрасила его жизнь новыми красками. Он на одно мгновение почувствовал себя человеком, который пытается получить от этой жизни все. Язык коротко скользнул по губам, стирая оставшийся шоколад. Девушка за прилавком одобрительно кивнула и сложила руки на груди, наблюдая за одиноким посетителем. Пока тот тянулся за стаканчиком с латте, его взгляд скользнул по сидящим в кафе людям. Справа у самого окна юноша-художник закончил очередной набросок и вытащил из пенала, заляпанного всевозможными красками, черный кусок угля, чтобы начать рисовать пейзаж на чистовик. Его пальцы были испачканы черным цветом, из-за чего на стаканчике и салфетках оставались темные следы, будто кто-то пытался дактилоскопировать его. Словно готовый к такому исходу, он надел черную рубашку с оборванными рукавами и такие же джинсы с молниями на штанинах, прямо над армейскими ботинками. Задумавшись о чем-то своем, юноша-художник потер тыльной стороной ладони щеку и оставил на скуле длинный черный след. Тогда же чужак заметил, какими черными были у него глаза, словно провалы в космос или всепоглощающую тьму. Это смотрелось невероятно сюрреалистично на фоне его торчащих в разные стороны платиновых волос. Над правой бровью у него был пирсинг — аккуратная небольшая штанга с зеленым камнем на конце. По столу были разбросаны альбомы и маленькие записные книжки, а забытые в пылу творчества вафли давно остыли, отодвинутые на самый край стола. Отпив своего кофе, юноша с зонтом-тростью перевел взгляд на противоположную часть кафе, где в самом углу сидела девушка. Она, закинув ногу на ногу, читала книгу в яркой синей обложке. Белоснежное платье на лямках открывало ее выступающие ключицы и круглые изящные плечи, в совокупности с темной кожей цвета молочного шоколада — это становилось практически произведением искусства, хоть бери и снимай фильм только ради этого кадра. У нее были кудрявые волосы, но по сравнению с волосами путешествующего парня, эти кудри выглядели привлекательно и соблазнительно — очень маленькие и витые, они покачивались от каждого движения, от каждого вздоха. Перед прекрасной леди стояла чашка с чаем, которую она изредка подносила ко рту и делала маленький глоток — на белом боку оставался след от темной помады. Чуть прищурившись, парень смог разглядеть название книги — “Женщины в любви” Дэвида Герберт Лоуренса. Кем бы ни была эта девушка, у нее имелся вкус в литературе. Дверь открылась, мелкие колокольчики под самым потолком задребезжали. Юноша-художник не повернул головы, поглощенный своим рисунком. Девушка с книгой на мгновение оторвалась от чтения, чтобы равнодушно скользнуть взглядом по вошедшей, и тут же вернулась к чтению. Только парень с синими глазами во всю наблюдал за новым лицом в кафе. На секунду ему показалось, что он смотрит телевизор, какую-нибудь модную передачу о дизайнерах, настолько поразительной была новая посетительница. Она была небольшого роста, очень изящная и миниатюрная — едва ли достанет ему до плеча. Черные волосы искрились в свете покачивающихся ламп, подстриженные в форме асимметричного каре с удлинением с одной стороны. Кожаная черная куртка, едва доставала до середины спины и была надета на стильное платье, словно только-только с модного показа из Франции. Тугой корсет подчеркивал тонкую талию девушки, а пышная юбка из жесткой сетки дополняла ее образ. Высокие сапоги до колен со шнуровкой — такой же, как и на спине — глухо ударяли о пол при каждом шаге. На руках у нее были перчатки без пальцев, которые переходили в повязки до самых локтей. Идеальный маникюр и макияж были по умолчанию, словно могло быть как-то иначе. Девушка прошла к стойке и заказала два больших стакана латте — один с молоком, второй с ягодным сиропом. От вафель она отказалась наотрез, да и вообще говорила она мало. Назвала только свой заказ и приложила карту для оплаты. Бариста с улыбкой оформила заказ и отошла к кофемашине. Посетительница сделала шаг от кассы, ближе к стенду с тортами и различными сладостями. Она подняла голову, словно изучая высокий потолок, но через мгновение стало понятно, что она прислушивается к мелодии, что лилась из динамиков. Музыка была такой тихой, что не мешала наслаждаться едой и заниматься своими делами. Лишь потому, что девушка обратила на нее внимание, чужак вообще заметил музыкальное сопровождение. А уже через мгновение забыл обо всем. Девушка в черном платье закрыла глаза и начала танцевать прямо посреди кафе.

“Every time you fall asleep Pray the Lord your soul to keep You got problems now my friend. Truth gonna come out , someday It’s gonna wipe that smile right off your face But you can run You can run You can run.”

Музыка будто бы стала ее неотъемлемой частью, вошла в тело, пропитало каждую клеточку тела. Девушка переносила вес с ноги на ногу, выводила то одно бедро, то другое. Плечи двигались вместе с ними. Она наклоняла голову в одну сторону, запрокидывала назад — волосы водопадом струились по ее спине — потом опускала низко вперед. После, она скрестила руки и подняла их над собой, будто кто-то тянул ее вверх, правая ладонь очертила левое запястье и предплечье, прежде чем вернуться обратно. Танцующая девушка поворачивалась вокруг себя, продолжая переступать с ноги на ногу — свободную она сгибала в колене и слегка отставляла вперед. Бедра вырисовывали “восьмерку” в пространстве. Милая бариста застыла, завороженная этим маленьким представлением прямо посреди своего кафе. Она держала в руках два больших стакана с кофе, но отвлечь посетительницу у нее не хватало духу. Ни у кого бы не хватило, но девушка прервала танец также внезапно, как и начала. Поправив юбку, она подошла к стойке и взяла протянутые бумажные стаканы. По алым губам скользнула улыбка, темные глаза сверкнули из-под падающей на лоб челки. — Спасибо, — выдохнула она едва слышно, после чего развернулась на каблуках и двинулась к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидел юноша-художник, она на мгновение задержалась — поставила на самый край стакан с ягодным сиропом. Опустевший стаканчик она легким движением отправила в мусорную корзину около двери. Парень ее не заметил, полностью поглощенный рисованием, но рука на секунду замерла. Этого было достаточно, чтобы девушка кивнула и вышла из кафе, заставив колокольчики под самым потолком задребезжать. Ее еще пару секунд было видно сквозь стекло, и она прекрасна знала, что взгляды были прикованы к ее прямой спине. Когда юноша с белоснежными кудрями вспомнил о своем кофе, тот был абсолютно холодным. Бариста принесла ему новую порцию “за счет заведения”, а он заметил на ее скулах бледный румянец, который не сходил еще четверть часа точно. Когда парень вышел из кафе, зажглись фонари. Они превратили сумрачный вечер в волшебную сказку: отражались в стеклах и витринах, убегали цепочкой в даль и опоясывали площадь, словно магическая пентаграмма. И конечно, стоило ему шагнуть на улицу, с небес обрушился дождь. Он зашелестел по брусчатке и крышам, размывая свет фонарей и фар автомобилей. Люди поспешили спрятаться в укрытия — в магазины и кафе, под навесы и под зонтики. Зонт над своей головой раскрыл и чужак, проверяя, чтобы влага не попала на его рюкзак. Он уже видел, заранее, что чемодан будет покрыт маленькими коричневыми грязными разводами, которые после придется долго оттирать тряпкой. Смирившись с этим, парень двинулся по тротуару, стараясь объезжать образовавшиеся небольшие лужи. Он как раз добрался до дороги, когда рядом притормозила машина. Темно-красная иномарка мигнула светом фар, привлекая к себе внимание. Словно по волшебству — после нажатия на кнопку — глубокий багажник раскрыл свою пасть. Юноша обошел машину и затащил чемодан внутрь, испачкав свою безрукавку водой с колесиков. Подумав несколько секунд, он положил в багажник и рюкзак, после чего вернулся к передней пассажирской двери. Взявшись за ручку, он секунду помедлил, собираясь с духом. Как только он откроет эту дверь, все наконец станет реальным и настоящим. И пути обратно не будет. Его и сейчас нет, но та слабая иллюзия контроля согревала его все это время. И сейчас он окончательно и бесповоротно откажется от нее. Сжав губы в тонкую линию, он надавил на ручку и открыл дверь. В салоне было сухо и тепло, вспыхнул автоматический свет. Закрыв зонт и стряхнув с него влагу, парень опустился на сидение, которое было согрето заранее. Постучав ботинками о подножку, он закрыл дверь и поставил зонт между колен. Одну секунду в салоне стояла звенящая тишина. Потом он повернул голову, чтобы увидеть ту, что теперь должна была стать его семьей. Лерайе Фелл сидела за рулем, крепко вцепившись в него пальцами, до побелевших костяшек. У нее был египетский профиль и мягкие темные волосы, что были стянуты на затылке в высокий хвост. Простая клетчатая рубашка на несколько размеров больше, чем нужно, была заправлена в светлые джинсы. Женщина облизнула губы и медленно повернулась к нему. Ее черные глаза тут же впились в него тысячью игл, парень машинально провел ладонью по лицу, ожидая увидеть выступившую кровь. Лерайе попыталась улыбнуться ему, но вышло криво и неправдоподобно, очень натянуто. Видно было, что она понятия не имела что ей делать со свалившимся на голову сыном. Тот нажал на маленькую кнопку на двери и опустил немного стекло, чтобы в салон ворвался свежий прохладный воздух. — Здравствуй, мама, — решил все же начать он, понимая, что это тягостное молчание может затянуться. — Здравствуй, Азирафаэль, — эхом отозвалась она. — С приездом, сын. От центра города до его нового дома они ехали около получаса. Разговор довольно быстро сошел на нет, поэтому остаток пути Азирафаэль провел, отвернувшись к окну. Он равнодушно смотрел, как мимо проносятся фонари, по крыше автомобиля барабанил дождь. Было слышно, как напряженно дышит Лерайе, то и дело сдерживаясь, чтобы не вздохнуть. Последний раз они разговаривали около полугода назад. Да и то, если бы отец не сунул ему в руки телефон, он бы продолжил игнорировать ее звонки. Он упустил тот момент, когда в списке контактов “Мама” сменилось на “Лерайе”. Просто однажды он проснулся и понял, что она уже не вернется, не пройдет по их лужайке, не поднимется по ступенькам, не постучит в дверь. И вдруг вся тоска и грусть, что копилась в нем все эти годы превратилась в злость. Как в фантастических фильмах: все залил яркий свет, торжественная музыка, несколько крупных планов… и Азирафаэль взглянул на свою жизнь иначе. Машина свернула на подъездную дорожку к двухэтажному дому с красной крышей. Двор огораживал маленький белый забор с калиткой, почтовый ящик с маленьким флажком, печная труба. Азирафаэль сначала попытался изобразить интерес к происходящему, но хватило его ненадолго. Лерайе припарковала машину около двери гаража и заглушила мотор. — Вот мы и дома, — тихо подытожила она, скользнув ладонями по рулю. — До колледжа отсюда минут пятнадцать пешком. Придется немного походить, пока мастерская не приведет машину в порядок. — Машину? — Азирафаэль нахмурился, попутно расстегивая ремень безопасности и выпутываясь из него. — У подростка должна быть машина, — Лерайе попыталась улыбнуться, возможно ей показалось, что она наконец смогла наладить контакт. — Ты же получил права? Азирафаэль посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь понять — шутит она или спрашивает серьезно. Улыбка женщины медленно угасала под этим изучающим взглядом. Юноша опустил голову, после чего развернулся и вышел из машины. Дождь все еще моросил, но открывать зонт Азирафаэль не стал. Он обошел автомобиль и постучал костяшками пальцев по багажнику, намекая, что хочет достать свои вещи. С тихим щелчком он открылся. Парень достал свой чемодан и рюкзак, цепляя зонт ручкой за одну из лямок. Мать вышла следом и остановилась около лестницы, ожидая его. В доме свет не горел, было тихо. Азирафаэль подумал, что совершенно не знает, с кем живет Лерайе: есть ли у нее другой ребенок или любимый мужчина? Вышла ли она замуж второй раз? Третий? Сначала он боялся правды, а потом стало наплевать. Женщина открыла дверь и пропустила его вперед, пытаясь нащупать выключатель на стене. Вспыхнул яркий свет, заливая коридор и лестницу, уводящую на второй этаж. На вешалке висели несколько ветровок и одна безрукавка, фотографий на стенах не было, как и картин, но везде, где только можно было, стояли горшки с цветами и разнообразными растениями. Только-только зацвели кустовые розы, весь дом наполнял нежный аромат. Азирафаэль подтянул к себе чемодан, и облокотился на ручку. — Я разобрала для тебя комнату на втором этаже, — мать закрыла за ними дверь. — Последняя дверь прямо по коридору. Я не стала покупать ничего, чтобы ты смог сам выбрать мебель и удобные вещи. Или просто не знала, что может понравиться ее собственному сыну. Он не стал этого говорить, только кивнул, что услышал, но с места не двинулся. Это был не его дом, он чувствовал себя гостем, чужаком, которого вынужденно пригласили. — Верхнюю одежду можешь повесить здесь, — она указала на деревянную вешалку. — Твой комплект ключей будет висеть тут же, когда мастер закончит. Азирафаэль послушно стянул безрукавку, переложил мобильник в карман брюк и повесил ее на указанный крючок. — Ты голодный? — Лерайе прошла по коридору и зашла в первую дверь, в помещении зажегся свет. — Нет, — отозвался юноша, приподнимая чемодан, чтобы не оставлять на полу грязный след. — Я поел в кафе. — Тогда иди в душ первый, — голос матери звучал издалека: было слышно, как она открыла холодильник и включила электрический чайник, который тут же зашумел. — И ложись спать. Тебе когда на учебу? — Завтра мне нужно занести все документы, — Азирафаэль снова глянул на лестницу, мечтая наконец оказаться в комнате, которую для него “разобрали”. — У меня завтра выходной, — Лерайе выглянула с кухни и снова попыталась улыбнуться. — После я могу показать тебе город. И пройдемся по магазинам. Азирафаэль хотел отказаться сразу, но воспитание не позволило грубить собственной матери. Поэтому он только кивнул и поднялся на первую ступеньку. — Доброй ночи, — как можно спокойнее произнес он и пошел наверх. “Спокойной ночи, сын” — он скорее догадался, что мать произнесла это, чем услышал. В коридоре на втором этаже было три двери: спальня матери, его комната и ванная. На стенах висели небольшие светильники, мягкий ковер под ногами. Азирафаэль медленно прошел по нему и толкнул белую дверь с темной металлической ручкой. Комната была небольшая: там было два окна — большое на противоположной стене и маленькое под крышей — массивный письменный стол, пустой книжный шкаф и голая постель. Комплект белья лежал сложенный на самом краю. Там же пара полотенец и халат. Прямо как в отеле. Азирафаэль сморщился и, оставив чемодан около стола, медленно опустился на матрас. В комнате царил полумрак, в окно светил теплым желтым светом уличный фонарь. Юноша не мог оторвать взгляда от полоски света под ногами, похожей на волшебную тропу в другой, правильный мир. Сняв с плеча рюкзак, он поставил его на колени и расстегнул. Зарядник для телефона, документы в колледж, бутылка простой воды… Все это он вывалил на кровать рядом. И достал рамку — простую черную рамку с белыми полосками. На фото был изображен широко улыбающийся мужчина с синими, словно летнее небо глазами, и вьющимися светлыми волосами. Он обнимал маленького мальчика, которого держал на руках. Малыш двумя руками схватился за его щеки и тянул на себя. На стекло, за которым лежала фотография, упали крупные капли. Пальцы Азирафаэля дрожали, он стирал влагу, но слезы падали снова и снова. Он не издал ни звука, но остановиться не мог. Он не плакал ни разу со дня смерти отца. Агарес Фелл — единственный человек на свете, кто понимал своего сына на сто процентов, принимал со всеми его причудами и странностями, рассказывал о том, как удивителен мир. Отец умер внезапно — утром был, снова сжег завтрак, потерял ключи от машины, читал Азирафаэлю глупые анекдоты из интернета, а вечером полицейский стоял на пороге их дома и, опустив глаза, хрипло объяснял ясноглазому юноше, что его отец погиб. Азирафаэль прижал фоторамку к груди и обнял ее двумя руками, цепляясь пальцами за плечи. Его мир рухнул и завалил обломками. Отец говорил, что несчастья случаются — это часть жизни, тут ничего не поделать. Но тем она и прекрасна: радостями и печалями, болью и счастьем. Что нужно подниматься на ноги после очередного падения и идти дальше, широко распахнув глаза, чтобы не упустить чудес, происходящих вокруг. Но Азирафаэль не хотел вставать. Он лег на бок, прямо на голый матрас, подтянув к себе колени. Невидящим пустым взглядом он смотрел в темноту. Чудеса, которые преподносит жизнь… Он вспомнил человека в музыкальном магазине с необычными глазами и чарующим голосом, танцующую в кафе девушку, которой было плевать на окружающих и на их мнение. Вспомнил рыжего парня у фонтана с изумрудными глазами. Этот город был ярким и живым, он словно поворачивался то одним боком, то другим, чтобы понравиться своему новому жителю. Но у Азирафаэля пока не было сил, чтобы оценить эти подарки. Он убежал из дома, не в силах находиться сам в одиночестве. Там все напоминало об отце: недопитый кофе, забытая на стуле куртка, оставленные размораживаться стейки, которые он хотел сделать на ужин. Азирафаэль схватил только то, что было под рукой, забросил в чемодан и отправился в аэропорт. Год, все что ему было нужно — продержаться один год, после чего он уберется и из жизни матери, и из этого города. Уедет и начнет все сначала, с чистого листа. Триста шестьдесят пять дней. Одно Рождество и день рождения. Он справится. Он сильный и очень-очень умный — так всегда говорил ему отец, когда успокаивал после очередного паршивого дня в младших классах. А потом они сидели в гостиной прямо на полу и ели мороженое из банки большими круглыми ложками. При мысли о еде парня снова замутило. Он крепче сжал челюсти и заскрипел зубами. На первом этаже мать шумела чем-то, вероятно готовила себе ужин. Тихо работал телевизор. На улице изредка проезжали машины, рычание их моторов медленно нарастало, а после — исчезало в тишине вечера. Ему наверное стоило подняться, переодеться во что-то более-менее удобное, постелить белье, сходить помыться с дороги, но он не мог. Он просто лежал, прижимая фото к сердцу, и надеялся, что утром он проснется дома от того, что отец на первом этаже фальшиво напевает очередную попсовую песню. Они позавтракают и поедут смотреть кампус его колледжа, изучать расписание и выбирать предметы. Так он думал каждый раз перед тем, как закрыть глаза. Но наступало утро, и ничего не налаживалось. Отец был мертв, документы о его смерти лежали в папке в рюкзаке, перевод в другой колледж рассматривался администрацией, а мать ждала его приезда. Азирафаэль поддался порыву и крепко зажмурился, надеясь, что все вокруг него исчезнет, что тьма поглотит этот пустой и никчемный мир, где нет Агареса Фелла, с его глупыми шутками, скрипучими очками и басистым смехом. От отца всегда пахло табаком и яблоками. В первый день, когда Азирафаэль остался один, он решил начать курить, чтобы этот запах остался с ним. Но после первой же затяжки тяжело закашлялся, его глаза слезились, а грудь будто кто-то вскрывал тупым ножом. Затея успехом не увенчалась, но на дне рюкзака парень все же возил мятую пачку сигарет, которую Агарес оставил в то утро на столе. В сумке постепенно стало пахнуть так же, поэтому у парня появилась привычка — расстегивать его и вдыхать этот запах полной грудью, чтобы успокоиться. Внизу что-то загрохотало и послышалась тихая брань Лерайе. Азирафаэль все-таки сел и утер лицо рукавом пуловера. Отец бы не одобрил его апатию, ему не нравилось, когда в доме было тоскливо. Азирафаэль почти увидел, как мужчина в круглых старых очках стоит в углу комнаты, сунув руки в карманы старых джинс, и разочарованно качает головой. Юноша потянулся и поставил фото на тумбочку, под маленькую лампу. Поднявшись на ноги со второй попытки, он скинул прямо на пол свитер. Взяв в руки халат и полотенце, он секунду помялся, стараясь успокоить бухающее где-то в горле сердце. Но в спину его словно подтолкнули сильные, но очень нежные руки. Едва не споткнувшись о ковер, он направился в сторону ванной комнаты. Ему нужно было продержаться всего год. Отсчет пошел.