Вино и сигареты

Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома…

Мои руки крепко сжимают бортик балкона, тем временем, как я думаю, прыгнуть или нет? Поняв, что веду себя как малое дитя, отпускаю опору и встаю в полный рост. Нет… Это слишком сложно, поэтому я достаю сигарету и поджигаю её. Никотин наполняет лёгкие, пробираясь в нежные слизистые, царапая и вредя. Пусть это слишком просто, но я умру красиво: откашливая ошмётки крови и задыхаясь от учащённого ритма собственного сердца. Я медленно подношу сигарету к потрескавшимся губам, кончиками фаланг изучая каждую трещику. Перед глазами встаёт довольно солнечная картина: лучи рассвета игриво переливаются в утренней росе, птицы распевают свои серинады, а я как гром среди ясного неба, стою и думаю как здорово было бы сдохнуть. Я готов кинуться с восьмого этажа, не глядя на обстоятельства, лишь бы не иметь ничего общего с этим придурком. Неужели, мы настолько одержимы друг другом, что не можем провести хотя бы один вечер без драки и ссоры? Это слишком тяжело как физически, так и психически! Его руки оставили множество ран на моём теле, а его слова оставили многочисленные рубцы на моей душе и сердце. Перекатываю фильтр никотиновой палочки на губах, я думаю, что всё-таки хорошо, что я проснулся раньше США. Сейчас, когда в квартире так тихо, кажется, что в ней нет никого кроме меня. Но в ванне на кафеле сейчас спит пьяный любовник, что в любой момент может проснуться и завести старую добрую песню о том, что не стоило нам пить столько вина, и мол, что виноват лишь я. Переминаюсь с ноги на ногу, но тут же корчусь от боли в районе бедра. Я направлюю усталый взгляд на своеобразное «клеймо» оставленное моим любвиобильным Америкой. Нехило так «пометил», зараза… Пять чётких окровавленных полос украшают моё бедро, вперемешку со свёртывающейся кровью, тоненькими ошмётками кожи и лёгкими покраснениями. Прикрываю ладонью свой «позор», чтобы его не видеть. Солнце неприятно жжёт глаза, гомон машин и вопли людей эхом отдаются в голове, словно меня кинули в пустой котёл и хорошенько ударили по нему сковородкой. Или это всё из-за похмелья… Я уже даже не знаю чему верить! С одной стороны я люблю Америку и не могу без него, но с другой я хочу разорвать его в клочья, придушить как малого котёнка, а потом ещё и скинуть его с вершины моста. Такие двоякие чувства, возможно, это они мешают нам стать идеальными партнёрами? Наши отношения похожи на наркоманскую ломку: нам больно только об одной мысли друг о друге, но в то же время невыносимо хочется прижаться друг к другу, вдохнуть запах любимых сигарет, чтобы закружилась голова и не отпускать. Дверь балкона медленно открывается, впуская «долгожданного» гостя. Я делаю вид, что не замечаю его и продолжаю затягиваться, прикрывая рукой «метку». — Good morning, baby! — бодро произносит Мурика, вставая рядом и принимая такую же позу, зажимает сигарету меж пальцев. Я обречённо вскидываю голову вверх, выпуская струю серого дыма. Похоже, что мигрень сейчас мучает только меня одного, а он себя чувствует прекрасно! Раздражённо фыркаю и отворачиваюсь, чтобы он всем моим видом понял, что я сейчас не настроен на милые беседы. — Что с тобой, sweet? — в его голосе читается удивление с… Беспокойством? — Почему you игнорируешь меня? Я продоллжаю смотреть в сторону, сильнее сжимая ладонь на бедре. Я не скажу ни слова в его адрес, пусть хоть он направит на меня огнестрел, но я буду молчать. — Отвянь, –чуть ли не рявкую я, жмуря глаза. Я не смотрю в его глаза, но всей своей жалкой тушкой ощущаю его прожигающий взгляд. Сейчас если он скажет ещё хоть слово, то я сорвусь… — Ты слишком грубый в последнее время, — он хватает меня за запястье и прижимая к себе, от чего сигарета выпадает из рук, — и мне это не нравится. Я на секунду останавливаюсь, смотря в его голубые глаза и пользуясь его замешательством, резко выдёргиваю руку из цепкой хватки США. Выпрямляю спину, плечи ровно, шаг размеренный, голова на высоте, главное, не оборачиваться и идти спокойно… — Стоять! — отчаянный вопль раздался за спиной. Ну нахуй! И я сорвался на бег. Минуя кухню, пролетая между дверьми и цепляя ногами каждую чёртову вещь, я старался спастись от разъярённого пиндоса. Пробегаю через зал и из последних сил добегаю до коридора. Хватая первую попавшуюся вещь и наспех надевая кроссвоки, я вылетаю из квартиры на последок кидая своё фирменное: «В БОГА НЕ ВЕРЮ!» Сплетая свои ноги в сумасшедшем танце, я бежал по лестнице, чуть ли не ломая себе кости. Противный писк и дверь подъезда открывается, а я мчусь сломя голову, подальше от дома. Где-то в далеке я уловил маты Мурики и что-то на подобие: «Можешь не возвращаться!» И что-то во мне кричало:"Беги, пиздуй без оглядки!» Пробегая очередной квартал, я спотыкаюсь о собственную ногу и на всём лету встречаюсь лицом с асфальтом. Выставляя руки перед собой, я кое-как смягчил падение. Руки неприятно жгло, кажется, содрал кожу и вставая на шатающихся ногах, я вялым шагом направился в сторону розового озера. Тихо идя по тротуару, я смотрел себе под ноги, обдумывая всё то, что я сделал. Криво усмехнувшись я начинаю шарить по карманам джинсовки в надежде найти хотя бы сигарету. Но вместо неё я нашёл что-то поинтересней… Во внутреннем кармане лежала наша совместная фотография с Америкой, от чего в сердце приятно кольнуло, но вспоминая события прошлого вечера, я спешу убрать фото обратно. Я всё ещё обижен на него и не думаю прощать, пока он сам этого не попросит! Тихо хмыкнув, я возобновил свой шаг до озера. Запах свежей хвои пробирается в лёгкие, заставляя меня непроизвольно содрогнуться. Тело покрывается приятными мурашками, и я с упоением вдыхаю природный аромат. Улыбка плавно оседает на мои губы, и я бодрым шагом направляюсь к скамейке, что стоит на самом берегу озера. Скромно устраиваюсь на ней и вскинув голову к небу, я закрыл веки. Перед глазами всплывают моменты в ванной, от чего я раздражённо хмыкаю. Трясу головой из стороны в сторону, чтобы отогнать ненужные мысли. Я медленно перевожу взгляд на озеро, что красиво переливается в бликах солнца, отражает свою светлую ауру и навеевает тёплые воспоминания. Это любимое место Америки, мы частенько сбегали сюда с уроков, особенно зимой. Здесь проходили наши первые свидания, здесь нам было хорошо, здесь мы были по-настоящему счастливы. Сюда я сбегал, когда мы ссорились с ним, и Америка всегда приходил, чтобы утешить меня. Вот и сейчас, я, как наивный дурачок, жду когда же он придёт, приласкает и не отпустит… Тёплые воспоминания болью отзываются где-то в душе, и я тихонько всхлипываю, хватаясь рукой за спинку белой скамейки. Пальцы случайно натыкаются на символику вырезанную охотничьим ножом. «Russ×Ame» и маленькое сердечко вверху, что Америка так старательно выводил. Пальцы вновь проходятся по огрубевшим краям надписи, от чего я невольно начинаю вспоминать: ровно два года назад, когда мы проходили мимо этого парка, Америка потащил меня к этому озеру и подойдя к скамейке, начал что-то старательно выцарапывать, прикрывая своё творение рукой. Я же всеми силами пытался рассмотреть, что же там делает мой возлюбленный. И спустя пару мучительных для меня минут, моему взору предстала романтическая надпись в соитии наших имён «Russ×Ame»… Где-то вдалеке крикнула лесная чайка, из-за чего я вздрогнул, вырываясь из пучины своих тёплых мыслей. Я вскакиваю с места и истерично рассматриваю округу, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь отвлекающее. В голове встаёт невыносимый гул, его нельзя было с чем-то сравнить: то ли это рычание льва, или же гудение самолётных турбин. Шум убывает, а потом нарастает с новой силой, ударяя по барабанным перепонкам и проникая в глубь моего сознания. Я обратно сажусь на скамейку, прижимая ладони к ушам. Паника растёт во мне с новой силой, что смело могут показать искусанные в кровь губы и трясущиеся мелкой дрожью руки. Я сжимаю челюсти и стискиваю губы в тонкую полоску, чтобы не заверещать на весь парк. Пульс долбит в висках, заставляя кровь гнаться по венам, а меня невнятно мычать. Где же Америка, когда он так нужен?! Постепенно гул отходил на второй план, уступая место здравому рассудку. В последнее время такие приступы мигрени случались со мной очень часто, и это настораживает меня. Плюнув на это дело с высокой крымской колокольни, я решил развееться и прогуляться вокруг озера. В последний раз мы были в этом месте около полугода. За это время многое изменилось: Америка не интересуется моим мнением, он уже не так улыбчив как обычно, он стал более грубым и резким… Он даже не интересуется мной! Да, мы живём вместе, да мы спим вместе, но существуем отдельно. Мы больше не разговариваем с ним на свободные темы, лишь политика, мы не гуляем вместе… Мы просто существуем, зная о потребности друг в друге и от этого на душе лишь тяжелее. Нас связывает тоненькая нить, которая может оборваться в любой момент и мы упадём в пучину грязного реализма: где ты, подобно Богу восседаешь на Олимпе и решаешь, кто грешен, а кто чист. Когда деньги решают всё. Когда мы любим лишь раз и только, когда отпускаем понимаем, кого потеряли… Рука проходится по шершавой поверхности беседки, а ноги сами заходят в неё. Я выжидающе осматриваюсь и понимаю: вот оно, то самое место! Место наших начинаний. Небольшие внутренние колонны расписанны в красочные узоры, маленькие скамейки вплотную стоят друг к другу, создавая чувство комфорта. Впервые мы здесь оказались, когда прятались от проливного дождя. Тогда мы забежили в это беседку совершенно случайно, ведь промокли насквозь. В тот момент Америка был очень нежен, он отдал мне свою куртку, а сам остался в лёгком свитере. Мне было настолько приятно ощущать, что хоть кто-то обо мне заботится, что я невольно прижался к нему, даря своё тепло и всю свою любовь… Лёгкая улыбка клеймом застыла на моих губах, я хотел всплакнуть, но не смог: слёз больше не осталось. За столько принесённой боли в этом году я выплакал все слёзы из своего запаса. Где тот Америка, который клялся мне в вечной любви? Где тот нежный паренёк, что подбадривал меня, когда мне было плохо? Где же в конце концов его чувства ко мне?! Почему он стал другим? Где же я оступился? Когда я свернул не на тот путь? Столько вопросов оставалось без ответов, и я крепко сцепил руки в замок. Но… Я тоже был не лучшим… Я часто сбегал из дома в надежде найти спокойствие в безмолвной тишине. Я давал ему поводы нервничать и заливать в себя литры алкоголя. Из-за меня он чуть не подорвал своё здоровье. Возможно, из-за меня сейчас мы лежим на дне. Я посмотрел на озеро: оно переливается в лучах закатного солца, и кажется, что оно становится розоватого оттенка. Вечереет, а это значит, что пора поторапливаться домой… Выпрямив спину, я протёр глаза и неспеша направился в сторону дома. Тихо идя по тротуару и приобнимая себя за плечи, я представлял как США будет беситься, когда я приду домой. Заходя в подъезд, я направился к лифту, что стоял поодаль от почтовых шкафчиков. Нажимая кнопку вызова кабины, я вяло уставился в пол, мысленно считая секунды своей никчёмной жизни. Я вновь нажал кнопку, когда обнаружил, что лифт не едет. Всё равно никаких действий со стороны упрямого куска железа. Раздражённо фыркнув я стал подниматься по бетонной лестнице вверх. Минуя этаж за этажом я тяжело переставлял ноги, ведь всем своим нутром чувствовал, что моя задница получит по первое число. И вот, заветная дверь родной квартиры, и я вслух произношу: — Следующая станция — Ад…– усмехаюсь я, и поворачиваю ключ в замочной скважине. Дверь со скрипом открывается, и я неуверенно переступаю порог квартиры. В глаза бросается, непроглядная тьма и лишь слабый свет с улицы, освещает хоть что-то в полутьме. «Отсутсвие матов меня пугает больше, чем само их наличие…» — подумал я, скидывая с себя кроссовки и джинсовку, проходя в гостинную. — Америка? Ты здесь? — мой голос предательски тих, а тело пробивает мелкая дрожь. — Ну и где мы шлялись? — басистый голос раздался надо мной, от чего я медленно поворачиваю голову, встречаясь взглядом голубых омутов. — Я гулял, — твёрдо отвечаю я, оборачиваясь на партнёра и не боясь его грозного взгляда, — А с каких это пор тебя ебёт где я и чем занимаюсь? Что-то не похоже на тебя, милый. — язвительно спрашиваю я, складывая руки на груди, — Неужели совесть проснулась? Глаза Америки выражали лишь презрение и отвращение, приближаясь ко мне лицом, США сипло говорит: — Не стоит отвечать мне в такой грубой форме, малыш. Я всё ещё старше тебя, не забывай этого, — хмурится он, проводя ладонью по моей щеке. — Перестань, у нас разница всего лишь два года, и убери от меня свои руки я не в настроении, — рычу я, отходя на два шага от партнёра. — Ты стал слишком распутным в последнее время, — кривится он в ужасной гримасе, — мне не нравится то, как ты себя ведёшь. — А ты кем себя возомнил? Дрессеровщиком в цирке? Я тебе не собака цепная, чтобы меня так поучать! — кричу я, сжимая кулаки. — Тише, тише, успокойся, — обманчиво ласково шепчет он, подходя ко мне, — ты такой нервный, иди-ка сюда! Мне знаком этот взгляд… Я узнаю его среди тысяч! Я стал тихо пятиться назад, пока мне в спину не упёрлась холодная стена. Я смотрел на США снизу-вверх, и мысленно прощаясь с жизнью. — Да как ты смеешь так обращаться со мной?! Тебе на меня тебе плевать! Доверяешь другим больше, чем мне! Мне всё это осточертело по горло, трахайся с мальчиками по вызову! — после этих слов я, разъярённый, пошёл в нашу общую комнату. Америка подскочил с места и кинулся на меня в ту же минуту. Схватив меня за плечи, он потянул меня спиной на себя, развернув лицом к себе и вновь пригвоздил меня к стене. Я тут же уперся руками в его плечи, отталкивая оборзевшего в край америкоса от себя. — С чего ты решил, что мне плевать на тебя, чертов русский? — прохрипел США, щурясь, как кот. Он сильнее надавил на меня своим весом. Я расстроенно оскалился и ответил: — Жизнь с тобой не имеет смысла. Смысл — это всегда несвобода. Смысл — это жесткие рамки, в которые мы загоняем друг друга. Говоришь — смысл в деньгах. Говоришь — смысл в любви. Но всё это — лишь рамки. В жизни рядом с тобой нет смысла — и это её высший смысл и высшая ценность. В жизни нет финала, к которому ты или я обязан прийти, — и это важнее тысячи придуманных смыслов. — Что ты плетёшь? США начал потихоньку закипать. — Зачеркни все пустые строки, сожги последние мосты. В мире низкого достоинства и чести, нет места нашей любви. И тут он выпалил, взорвался словно вулкан: — Я сознаю, что знакомство со мной принесло тебе горе и боль, и надеюсь, что в один прекрасный день, когда злость и печаль утихнут, ты поймёшь: я не мог поступить иначе, и это поможет тебе прожить по-настоящему хорошую жизнь, лучше, чем если бы мы не встретились! Его хриплый голос эхом прокатился по затихшей квартире, заставляя тишину разорваться, а меня беспомощно вжать голову в сутулые плечи и смотреть на Америку снизу-вверх. — Ты не ценишь заботу и беспокойство за тебя, а вот если послать тебя нахер, то ты обязательно среагируешь. — я усмехнулся, с вызовом смотря в глаза Штатам. На это заявление глаза американца как-то не добро сверкнули в полутьме, а сильные руки напористее вжали меня в холодную стену. Я заметил, как он глубоко задышал, что даже ноздри задрожали, а грудь заходила ходуном. На очередном выдохе Америка едва ли не прикрикнул на меня, но это можно было заметить лишь по металлическим ноткам, что промелькнули в его голосе. — Нас всегда тянуло друг к другу, всегда хотелось быть вместе. Вот она, проверка: это сильнее, чем преданность, восхищение, страсть. Если тебе все время нужно, чтобы человек был рядом, это и есть любовь. — Тогда я не знаю, где эти качества у тебя! Американец утробно рыкнул, моментально заключив мои щёки в грубые тиски. Он властно притянул меня к себе, не без жадности и чуть ли не вгрызаясь мне в губы. От неожиданности я поперхнулся собственным вскриком возмущения, начав беспомощно теребить рубашку США в своих руках. Он целовал неистово и страстно вместе с глухим рыком «Мой». Я был унижен и разгневан. Моя гордость и прямая честь были растоптанны, похороненны заживо под комьями глубокой обиды и несправедливости. Никогда я не испытывал такого прилива эмоций и такого отвращения к самому себе Я возмущённо замычал, когда воздуха оставалось катастрофически мало и сильно сжал рубашку любимого. Америка резко отстранился от меня, и я начал глубоко дашать, держась за горло. Перед глазами летали яркие звёзды сопровождаясь вспышкой всевозможных цветов словно, я принял уже и в нос, и в лёгкие, и под губу. — Я думаю, ты понял, что я чувствую к тебе?.. — прошептал Америка, делая недолгие паузы между словами, — теперь ты понимаешь, что мне так же больно, как и тебе? «Показуха…» — подумал я, но в знак согласия, кивнул. — А теперь, baby, иди ложись спать, завтра нам предстоит серьёзный разговор, — улыбнулся он, беря меня на руки и относя в нашу комнату. Укладывая меня на белоснежные и хрустящие простыни, он накрыл меня лёгким пледом, целуя в щёчку. — Good night, sweet, — прошептал Америка, направляясь вон из комнаты. Я испуганно дёрнулся в сторону Штатов и тихо спросил: — А ты? Ты разве не ляжешь со мной? — я расстроенно надул губки, а уголки моего рта упали вниз. — Я бы с радостью, милый, но у меня ещё много не законченной бумажной работы, — усмехнулся он, останавливаясь. Секунду обдумывая предстоящее, я взвесил все «за» и «против» и решительно подбежал к Америке, невесомо целуя в потрескавшиеся губы. Сразу отбегая от него, я прыгнул в кровать и с головой укутался в плед, краснея как помидор. В следующее мнгновенье дверь тихо закрывается, а я решаюсь вынырнуть из-под одеяла. Как заворожённый я пялился на эту чёртову дверь, ожидая неизвестно чего и пребывая в режиме загрузки. Когда до меня дошло то, что я сделал, я счастливо улыбнулся, прикасаясь кончиками фаланг к своим опухшим губам. Словно, как какая-то девчонка я откидываюсь на подушку, раскидывая руки в сторону мечтательно скалясь. Странные у нас отношения, хотя от любви до ненависти — один шаг…