Вино и сигареты

Мой страх - поцелуй, а в груди двенадцать пуль. Пустит корни сквозь меня вишня..

Когда-то я сломал ему челюсть, когда он полез пьяным домогаться меня, и я не нашёл другого выхода, как нанести удар, который бы его отрезвил. Когда-то, в порыве истерики, вызванной на почве переизбытка эмоций, сдерживаемых внутри в течении долгих лет, я сломал ему ключицу. Когда-то, когда мы только начинали общаться, я по ошибке разбил ему нос, пнув отскочившего с дороги парня и попав ему в лицо. Когда-то, когда мы были рядом. Сейчас я этого не чувствую. Америка просил: – Обращайся ко мне на ты, ладно? Аме уставал: – Нет здесь США, нет его больше! Штаты злился: – Я ненавижу, когда меня не воспринимают в серьёз... Америка боялся: – Никому никогда не говори, ладно? И я кивал, замирая после этого от восхищения его эмоциями. Он так легко выходил из себя ответ на все провокации, и это было скорее напоказ, чем из глупости и несдержанности. Аме изображал сумасшедшего, когда как сам был адекватнее любого мозгоправа или психолога. Замечая, что я всё понимал, он лишь сдержанно улыбался мне уголками губ и отводил взгляд, не выдерживая такого давления. Он вовсе не был слабохарактерным и невежливым, но равняться со мной не собирался. Будто бы в нем что-то боролось: две личности, одна из которых была той, которого я повстречал, а другая – той, которого я не знал. Помню, как я просил его: – Не скрывай от меня себя. Помню, как я умолял его: – Будь честным со мной, Аме. Помню, как я злился на него: – Почему ты не понимаешь, что я забочусь о тебе?! Помню, как я понимал: – Я не оставлю тебя, даже если ты окажешься последним человеком, которого мне захочется рядом с собой держать. И он соглашался. Я понял, что мне нравятся парни, в четырнадцать. Принял это, как должное, встречался и с девушками, и с ними. Понял, что девушки мне больше не нравятся, в восемнадцать. Америка – человек-слово, человек-несчастье – лишь непонятное мне существо. Парень. Такой же, как все остальные – временами наглый, упертый, но при этом чрезвычайно замкнутый и недоступный, загадочный и нераскрытый никем до меня. То, что я испытывал к нему, – банальное любопытство и желание узнать то, чего другие никогда не знали. *** – Они болят, Росс, – его лицо – усталое, хмурое, ничуть не равнодушное, а скорее истощенное – смотрит куда-то сквозь поверхность стола. – Болят и... и сереют. Я смотрю на его лицо и понимаю, что даже через его маску я чувствую его эмоции, буквально излучаемые им. Мне страшно, действительно страшно, но я ничего не говорю, молча глядя на него. – Я боюсь, Росс, – в очередной раз за разговор говорит он, и его язык вновь пробегается по верхней губе, но теперь я не вижу в этом ничего вызывающего, и от этого становится легче. – Не надо бояться, – спокойно протянул я, борясь с желанием выйти из комнаты и с горем напополам выпить оставшуюся в ящике стола бутылку виски. – Всё может обойтись. – Пожалуйста, – его голос дрожит, и я слышу тот самый неприязненный, жестокий и одновременно испуганный тон, вот только слова меняются. – Хватит говорить, что всё обойдется. Я знаю, что это не так. Болезнь прогрессирует и, я уверен, скоро мне будет еще хуже. Я не решаюсь ничего ответить, молча слушая его. Ему нужно выговориться, пусть и таким способом. На его лице застывает выражение дикого, поистине животного страха, а губы растягиваются в ухмылке – слишком болезненной, слишком неправдоподобной – и застывают, наводя ужас. Вот оно, настоящее лицо Америки. Он открылся мне. – Я хочу выздороветь, – говорит он сквозь слезы и комок в горле. Это видно по его стеклянным обезумевшим глазам, и я не смею ему перечить. – Ты выздоровеешь, – соглашаюсь я, хоть и знаю, что это лишь относительная правда. – Я хочу... хочу отдохнуть от этого, Россия. Хочу спрятаться в темном углу и жить там, чтобы ко мне никто не ходил. Хочу просто-напросто побыть собой, а не человеком, который наблюдает за всем со стороны. Человек, который наблюдает. *** Мы не казались парой или чем-то вроде того, не шли под ручку и не хихикали о своем, перешептываясь, но кто-то всё же обратил на нас внимание, и я буквально физически почувствовал то, как напрягся Америка. И этот Америка стал напоминать мне о том Америке, что так и остался в моих мыслях ласковым и добрым парнем. Я нахмурился, подняв глаза на незнакомца, и с удивлением признал в нем брата США, настоящего Паршивца с большой буквы. Я хотел было послать его идти, куда шел, когда резко ему ответил Америка, так же настороженно и хмуро не сводя с него взгляда. – Чего тебе, придурок? Собеседник хмыкнул, поведя плечом. На мгновение он напомнил мне стервятника – такой же некрасивый, даже уродливый и кровожадный. – Это ты чего с ним ползаешь? Больно малолетки нравятся? Оскорбление пролетело мимо моих ушей, но зато врезалось в уши Америки, и тот рявкнул хриплым голосом, заставив брата отшатнуться от нас: – Заткнул быстро пасть, пока я не врезал тебе, как следует, мразь! Думаешь, такой крутой? А если я покажу тебе, как с ноги сломать одним ударом челюсть, твоя храбрость куда денется? Канада, видимо, поверив на слово, отошел еще на пару шагов назад, а затем побежал, что есть силы, в противоположную нам сторону. Я устало поднял на Штаты взгляд, хмурясь. – Ты всегда такой нервный? – Бывает, – пожал он плечами и мы пошли дальше, даже не оглядываясь вслед убежавшему "стервятнику". Лишь побелевшие от напряжения костяшки пальцев выдавали его *** Не хочу слышать восклицания, что я еще не нашёл своего парня, что это по дурости, по молодости, что это из-за того, что меня ослепила первая любовь. Я, как и многие, так же понимаю, что нет во мне этой заложенной «правильности», а я полюбил и понял, что только такие чувства мне близки. Я себе это и твержу на протяжении долгих лет, может, где-то глубоко в душе думаю, что меня и правда «переклинит», и мне больше не будут нравиться парни. Просто я боюсь. Боюсь не найти поддержки в будущем, боюсь остаться один, наедине со своими страхами и мыслями. Моё будущее — сомнения, что подобно туману застелают моё подсознание. Дым, что так навязчиво пробирается в лёгкие заставляя задыхаться от удушья, а грудь разрываться от горестных слёз и рыданий. Мы сидим в своих "клетках", умирая от одиночества и тоски, хотя потом сами же упрекаем в этом других. Всю жизнь нам вдалбливают то, что мы – свободные люди и у нас есть право на своё мнение. Тогда почему нам затыкают рты штрафами и колониями? Разве... Разве мы – Люди 404 не имеем право жизнь? Почему общество так негативно на нас реагирует? Ведь за масками "циливизованных людей" скрываются лицемеры которым свойственно делать то, что пойдёт только им на пользу. Мы строим стены стереотипов и следуем плану: родиться, добиться успеха, наплодить себе подобных, прожить не очень интересную жизнь, а потом и умереть себе. Всё идёт чётко и размеренно, но стоит "поплыть" против течения, то нужно быть готовым, что тебя будут считать сумасшедшим. Сколько раз я жалел о том, что вообще связался с Америкой? Если начать пересчитывать, то можно утратить смысл существовать. Сколько раз я изнывал в тупой боли, из-за того, что США вновь не понимает какого мне? Очень много раз и каждый раз заканчивался бессмысленным диалогом, но даже так я не могу понять, почему я настолько сильно в него влюблён: – Ты просто не понимаешь, что я забочусь о тебе! Я хочу как лучше, ты же знаешь, что моя агрессия переходит все границы, а ты ещё и подливаешь масла в огонь! – Что ты от меня скрываешь? Себя? Поверь, в этом нет смысла, я знаю тебя вдоль и поперёк! Ты существуешь отдельно от меня, а сколько месяцев мы с тобой уже не общались на свободные темы?! Два, три? Ох, даже и думать страшно! – я наигранно свёл брови домиком и показательно пересчитал всё на пальцах. Его ногти впились в скатерть, а губы обнажили острые белесные клыки, что так и норовили перегрызть мне сонную артерию. Сильные руки резким движением сдёрнули полотно, от чего фарфоровые чашки возмущённо звенели, когда соприкасались с полом. Моё сердце пропустило удар, больно ударяясь о рёбра, голова закружилась, как на карусели, а перед глазами залетали звёзды сопровождаясь звоном битой посуды. Его голубые глаза сияли звериной яростью, отдаваясь электрическими разрядами в кончиках пальцев. – Пошёл вон! – Чего вякнул?! – Глухой что ли? Я сказал: "Пошёл вон!" – его хриплый рык эхом отдавался в пустом помещени, а в следующий миг буквально рядом с ухом просвестел гомон битого фарфора, а я невольно отпрянул. – Д-да, да подавись ты своей скрытностью! Чтобы я ещё раз доверился тебе, ирод! Слёзы брызгнули из глаз, а горло разрывало от истеричных воплей. В сердце словно ножом ударили, а по телу проходился табун мурашек. Слишком откровенно, я слишком устал... Не разбирая ничего из-за слёз я рванул в нашу общую комнату, на ходу спотыкаясь о каждую вещь. Тяжело вваливаясь в помещение, я упал на кровать и уже не стесняясь начал рыдать во весь голос. Слёзы стекали по щекам, неприятно обжигая кожу, а дрожащие руки сжимали простынь, что чуть ли не рвалась от моего натиска. Что я ненавижу, так это лишь то, что отказать Америке, я просто не в силах.. Словно в груди 12 пуль. Сегодня Америка опустошит ещё одну бутылку виски... *** Мне надоела эта мишура. Мне надоели эти фальшивые чувства и тёплые взгляды. Каждый долбанный день, на протяжении всех наших никчёмных отношений я задаюсь себе вопросом: "А что такое любовь? Похожи ли наши отношения на истинную любовь, что так яро описывается в книгах?" Конечно, я люблю Америку, но чтобы довериться ему и отдать своё сердце, мне нужно убедиться в том, что он не причинит мне боль. Я безумно эмоционален и отношусь к отношениям крайне серьёзно. Мне потребуется много времени на то, чтобы залечить своё разбитое сердце и наложить швы. Проблема лишь в том, что я влюбился очень сильно и слишком резко, из-за чего теперь не могу отказать Америке. Душевная боль копится в памяти, вызывает переизбыток агрессии, что выплёскивается на моего партнёра. Противные мысли плавно складываются в красивые изречения о том, что любовь – это сущее дерьмо и не стоит тратить на неё время. Впрочем так и есть. Три года моей жизни покатились в ебеня. Причём в такие далёкие, что бесконечность покажется сказкой. Страсть, она как роза – такая же яркая и пылкая в начале, но колкая и тихая в конце. Чувства – как шипы въедаются в сердце, норовясь стать с ним одним целым и клеймом остаться на душе. ***

Мой магнитофон я поставлю на балкон Пусть другие люди нас: слышат, видят, ненавидят...

Во многих диалогах с США я улавливал одну единственную вещь: он всегда улизывал от ответов на мои вопросы. Он либо моментально сменял тему, либо начинал в чём-то упрекать меня или расспрашивать. От какой- же "правды" меня хочет уберечь американец? Неужели, ему есть что от меня скрывать? Даже если и есть, то что? На все мои попытки подвести Америку к честному ответу, он лишь усмехался и выговаривался нелепыми фразами Шекспира: "Хоть от природы я и склонен врать, но иногда бываю честен" В те самые моменты меня буквально переклинивает от злости и шквал эмоций сносит всё на своём пути, включая и мирную атмосферу в квартире. *** Настенные часы мирно отбивают свой ритм, отголосками отдаваясь в сознании. С каждым вздохом кажется, что я всё глубже утопаю в постельном белье. Лёгкие сдавили тиски невесомого страха, а ногти бесконтрольно шаркали по одеялу. Воспоминания, словно осколки врезались в память, даря отвратное чувство ненависти. Сколько я так уже лежу, вспоминая былые времена? Час? Два? Четыре? Я точно незнаю, ведь я давно потерял счёт времени. Единственное, что я помню это то, как Америка в спешке куда-то собирался, метаясь по квартире в поисках злосчастных очков, тихо матерясь, видимо, боясь меня разбудить. С самого утра меня поедало какое-то странное чувство. Вроде бы это и влюблённость, а вроде наплевательское отношения ко всему. Мои веки тяжело вздымались вверх, застилая взор мутной плёнкой, но моментально опускались, создавая иллюзию раслабленности. В груди неприятно щемило, а сердце, слово вырезали невидимыми ножницами, оставив его безвольно качать кровь по венам. Не смотря на то, что сейчас скорее всего день, комната была погруженна во мрак. Плотные занавески плавно развивали свои подолы, заставляя железные кольца неугомонно шуметь. Так паршиво на душе мне давно не было... Всё равно, как ни крути, а неприятный осадок с того вечера всё же остался. Удручённо вздохнув я, через силу через боль, встал с удушающих, как мне казалось, простыней. Поднявшись на ватных ногах, я сделал несколько шагов вперёд, но тут же завалился набок, цепляясь руками за край тумбочки. Ногти безвольно вонзались в поверхность дерева, а коленки подкашивались до дрожи. В голове закрутилась карусель, а гомон разливался по телу, словно, на меня накинули кастрюлю и хорошенько ёбнули по ней молотком. Противные отголоски памяти и прошлой обиды вонзались в память, как нож в масло. – Я уверяю тебя в том, что мне ты можешь довериться полностью. Я сам нуждаюсь в таком человеке. Надеюсь, что ты тоже хотел бы человека, которому можно доверять. Написать в любое время или что-то обсудить. Мы создадим такую атмосферу, в которой ты сможешь полностью раскрыться мне. – Я же говорил, что не могу как-то тесно общаться – Давай вместе попробуем исправить это? – Я слишком переменчив в настроении, что может тебя сильно насторожить. – Я это пойму. Если не хочешь сделать это ради себя, то сделай для меня, как одолжение. "Как одолжение..." Инстективно сцепив зубы вместе и задышав сквозь плотно сжатые губы я, уставился в пол немигающим взглядом. По всему телу прошлась испарина, а гортань неприятно сдавили в тиски. Оттолкнувшись от своеобразной опоры я, шатким шагом направился к шкафу-купе, где Мурика хранил свою одежду. Дрожжащими от слабости руками я, ухватился за ручку дверцы и оттянул её в сторону. Аромат чего-то родного быстро наполнил лёгкие, заставляя забыть о слабости и напряжённых раздумий. Рука, как на автомате потянулась к вещам, переминая их, и заставляя губы расплыться в улыбке. Аккуратно снимая с вешалки сине-белую рубашку в клетку, я прижал её к себе. Тёмно-синие складки неестественно выпирали, а белый контур ярко выделялся даже в темноте. Перехватывая рубашку поудобнее, и цепляясь руками за ворот, я сделал довольно странное движение: притянул воротник к губам, носом улавливая нотки дорогого парфюма. По телу прошёлся табун мурашек, а я блаженно простонал, уж очень мне было одиноко и не хватало Мурики. Краем глаза я заметил своё отражение в зеркале, и мою голову посетила отличная идея. Бережно откладывая рубашку в сторону, я вновь взглянул в зеркало. На меня смотрели безжизненные глазницы. Говорят, что глаза – это зеркало души, но в своих глазах я не вижу абсолютно ничего. Печально улыбнувшись я, наспех снял футболку и остановился, смотря на своё отражение: бледная кожа, острые ключицы, что сильно выпирают под тонкой кожей, прямые плечи и девичья талия. Криво усмехнувшись, я вновь взял рубашку возлюбленного и прижал к груди, мечтательно скалясь. Лёгкая ткань приятно облегала на моих плечах, небольшие сборы складок образовались на ключицах и чуть ниже локтей. Клетчатые рукава были намного длиннее, и мне пришлось закатать их по локоть. Холодными от предвкушения руками я, стал медленно сцеплять пуговицы. Сине-белая ткань тихо хрустела меж пальцев, а я невольно улыбался. Оставляя буквально две не застёгнутые пуговицы я, весело вздёрнул голову вверх, смотря на своё отражение. Идеально, пусть даже и эта рубашка мне чуть велика. Перекатившись с пятки на носок я, обвёл кончиками фаланг свои пересохшие губы и щёлкнув пальцами, бодрым шагом направился вон из спальни. Грациозно лавируя через главный зал я, невесомо покачивал руками, на ходу хватая пачку сигарет. Тонкими пальцами я вытянул одну никотиновую палочку, зажав её меж губ. Выхожу на просторный балкон, полной грудью вдыхая "аромат" выхлопных газов и сырости. Ммм, так и хочется задохнуться от "первоклассной свежести"! Облокотившись руками о железный бортик, я устремил свой взор в бескрайние просторы многоэтажек. Плотные облака грозно надвисали над городом, от чего создавалось чувство скованности. По лицу неистово хлестал ветер, заставляя меня содрогаться всем телом. Устало прикрыв глаза я, обхватив сигарету двумя пальцами, поджог её кончик. Рыжий пепел затлел, выпуская облачко дыма и растворяясь в воздухе. Медленно затягиваюсь, малиновый никотин наполняет лёгкие и разливается по всему телу. Открывая тяжёлые веки и одновременно выпуская струю серого дыма я, глупо улыбнулся, обнажая белесные клыки. Прикусив изнутри нижнюю губу, решил ради забавы глянуть время. Ловко перехватываю сигарету другой рукой и смотрю на наручные часы. Полседьмого... Что-то запропостился США, ну ничего, прийдёт и я ему такую сладкую жизнь устрою! Раздражённо сжав меж пальцев никотиновую палочку я, сдавленно зарычал, представляя наглое лицо партнёра. Я даже толком не докурив сигарету, отправил её в свободное падение с бешенной высоты. Понурно опустив голову я, уже хотел выйти с балкона, как вдруг вспомнил: в главном зале, на столике стоял мой магнитофон, которым я давно не пользовался. Со счастливой лыбой я, буквально проскакал до гостинной, на лету сцапывая "коробочку". Когда родная вещь оказалась в моих руках я, начал невольно вспоминать: несколько месяцев назад, когда мы с Америкой прогуливались в центре города, мой шаловливый взор уловил небольшой магазинчик, что стоял за углом просторной улицы. Требовательно потянув тогда партнёра за рукав я, сделал умоляющие глаза, по типу: "Если мы не зайдём в этот магазинчик, то я буду напоминать тебе о нём каждый божий день и ебать мозги на протяжении всей жизни." Америка, сразу сообразив, что к чему, обречённо выдохнул, кивая в знак согласия и печально скалясь. Радостно пискнув я, схватил США в охапку и быстрым шагом потащил к магазину. Звякнул колокольчик, что висел над дверью, и мы с Мурикой оказываемся в тесном помещении, но за то набитой всякими побрякушками. Молниеносно бегая глазами по полочкам я, зацепился взглядом за миниатюрный магнитофон, что очень яро выделялся: белые бока, нежно-бежевые оттенки спереди и сзади. Мои брови удивлённо поползли вверх, и я указав пальцем на верхнюю полку, промычал что-то нечленораздельное. Америка тихо хмыкнув, одним чётким движением, взял с полочки магнитофон и рассматривая его, взглянул на меня, задавая немой вопрос, мол: "Точно этот?" Радостно улыбнувшись я, кивнул, перехватывая музыкальную "коробочку" и направляясь к кассе. Продавец быстро назвал цену, и Мурика расплатившись, поспешно отдал мне пакет с покупкой, сплетая наши пальцы и выводя из магазина. Будничное воспоминание приятно осело где-то в глубине души, обволакивая сердце тёплой пеленой. Невесомо проведя подушечками пальцев по пыльной поверхности магнитофона я, сдержанно улыбнулся уголками губ. Поудобнее беря аппарат в руки я, вновь поплёлся на балкон. Аккуратно поставил магнитофон на бортик балкона, оставляя его в опасном положении, ведь он мог сорваться вниз в любой момент. Тонкими пальцами провожу по ряду кнопок и останавливаясь на одной из них, нажимаю на неё, терпеливо ожидая дальнейших действий. В один момент динамик оживился и из него тихой мелодией "полилось" небольшое вступление. Едва слышное пение птиц сливалось с музыкой, наводя эйфорию. Я, сделав максимально расслабленное лицо, глубоко вдохнул, настраиваясь на текст песни.

Вино и сигареты - это всё, что нам осталось Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость Мой сон - твои объятья, а мой космос - гематома Впечатай меня в стену, чтобы я остался...

Нелепо подпевая я, грустно улыбнулся сжимая ладони в кулаки. Это наша любимая с Америкой песня, ведь с ней связанно множество ярких воспоминаний. Немного убавив громкость на передней панели я, внимательно вслушался в то, что происходило в квартире. Звякнули ключи, затрещала замочная скважина, а в коридоре зажёгся свет. "Приплыли, блять..." инстекивно подумал я, устало прикрывая глаза. Тихие шаги неторопливо обходили квартиру наконец, останавливаясь у двери на балкон. Прибавив немного звука я, сделал вид, что присутствие партнёра мне безразлично и уперевшись руками о бортик я потупил взгляд вниз.

Мой страх - поцелуй, а в груди двенадцать пуль Пустит корни сквозь меня вишня...

Дверь со скрипом открывается, а я вжимаю голову в плечи, пытаясь побороть неизвестно откуда взявшийся страх. Руки судорожно сжимали бортик, а я глубоко дышал, но перед смертью не надышишся, ведь так? – Ну здравствуй, любовничек, – ядовито прошипел я, поворачиваясь к Америке лицом и не без укора заглядывая в его холодные голубые глаза. – Изволишь объясниться? Ты где шатался с самого утра? Мой спокойный, нет, хладнокровный тон разжигал во мне бурю эмоций, одной из которых оказалось лишь одна – гнев на суженного. – И тебе привет, Россиюшка, – язвительно огрызнулся он, складывая руки на груди. Его взгляд прошёлся по мне, как бы оценивая мою внешность. — А чего это ты мою рубашку надел? Соскучился что ли? На его губах расцвела добрая ухмылка, и добравшись до меня буквально в два шага он, остановился, возвышаясь надо мной, как статуя в музее. Глухо зарычав я, подавил в себе желание послать США лесом. Мои зрачки сузились до предела, и я продолжал смотреть в его отрешённые глаза, отвести сейчас взгляд – значит проиграть. – Сначала ответь на мой вопрос. Где ты был? И вообще, с чего это ты именно утром удрал из дому? Какого чёрта я должен весь день гадать где ты, как ты и с кем ты? Думаешь, что мои нервы железные? Почему я, как идиот должен допрашивать и отчитывать тебя?! — последнюю фразу я почти прокричал, от чего эхо моего голоса раздалось по всей округе. – Я не обязан отчитываться перед тобой, – с неприязнью в голосе прохрипел Америка, не сводя с меня своего упрямого взора. – Ревность что ли припекла? От такого заявления я чуть воздухом не подавился. Я тут распинаюсь перед ним, волнуюсь, а ему до лампочки! Ну уж нет, я так просто не дамся! – Нихрена подобного! – взъелся я, грозно топнув ногой и сжав зубы до писка в ушах. – Больно надо мне такого мудака ревновать! Эту фразу я произнёс на эмоциях и поздно осознал, что ляпнул, ведь сейчас Америка выглядел очень злым. Его голубые глаза ярко блеснули, излучая зверинную ярость. Я, начав медленно пятиться назад, уткнулся спиной в ограждение балкона, ярко понимая, что мне пиздец.

Мой магнитофон я поставлю на балкон Пусть другие люди нас: слышат, видят, ненавидят...

– Чего вякнул, пёс? Повтори, — его грубые ладони с силой сжались на моём горле, перекрывая кислород. Глаза сияли безумием, заставляя меня крепко схватится за бортик балкона, чтобы не поллететь вниз. С моей стороны почувствовалось сильное сопротивление, когда я схватился онемевшими от страха руками за кисть США. Мои губы непроизвольно дрожали, заставляя меня рвано пытаться вдохнуть воздух. Тонкими пальцами я сдавил его сонную артерию, выполняя те же махинации, что и он. Он решил поиграть? Что ж, тогда играем по-крупному! Он сдавленно зарычал, начав так же отрывисто дышать. – Нарываешься Росс, нарываешься... – прохрипел он, сильнее обхватывая мою гортань. В голову словно, ударили молотком и я невольно отпрянул, освобождая его горло из плена моих рук. Кровь запульсировала в висках, а я сдавленно простонал, судорожно хватаясь за бортик балкона. Америка сильнее придавил меня своим весом, и я прогнулся назад в спине, аж до хруста костей. — Признай же ты, что любишь меня... – прошипел он, надвисая надо мной. – Признай это, больной ублюдок! Его рык эхом отдался по округе, от чего я всем телом почувствовал, что на нас смотрят сотни глаз, впрочем, так и было: любопытные зеваки и прохожие с интересом уставились на нас. Твёрдый бортик больно упирался мне в спину, от чего я болезненно зажмурился. США одним рывком потянул меня на себя, от чего я ошеломлённо уставился в его голубые омуты. Сердце отплясывало танго, а я уставился в лицо партнёра, стараясь найти на нём хоть каплю жалости: бесполезно, его морду перекосила зверинная злость. До моих ушей донёсся удивлённый вопль с улицы, мол: "Он же его сейчас задушит! Он же упадёт! Кто-нибудь вразумите их!" Болезненно улыбнувшись я, стал тихо напевать припев нашей любимой песни.

Вино и сигареты - это всё, что нам осталось Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость Мой сон - твои объятия, а мой космос - гематома Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома...

– Даже не думай... – прохрипел он, непереставая меня душить, – даже не... Заткнись к чертям! Америка вновь приложил меня головой о бортик балкона, от чего в ушах зазвенело, а я тяжело закашлялся. Болезненно улыбнувшись я продолжил петь.

Снег вдруг в комнате, босиком на потолке Ненаглядная моя прелесть - бей мне по лицу Я уж точно заслужу кровь вкуснее красных вин - Веришь, знаешь, любишь...

Слёзы выступили на моих глазах, а я с замиранием сердца нежно провел кончиками фаланг по скуле Америки. Его руки отпустили меня так же внезапно, как и вцепились. Чуть не свалившись с балкона, я едва ли не вскрикнул от неожиданности, ошеломлённо бегая взглядом из стороны в сторону. США брезгливо глянул на меня, отряхивая руки и направляясь вон с балкона, кидая мне на последок: – Ничтожество... Дрожжащими от страха руками я, стал утирать слёзы, что стекали по щекам и плавно падая на одежду. Рваные всхлипы слетали с моих губ, как песок через ладони – быстро и мимолётно. Прижав колени к груди и оперевшись спиной о стенку балкона я, сполз вниз, дрожжа как осиновый лист. Болезненно улыбнувшись я, стал совсем тихо-тихо напевать:

Вино и сигареты - это всё, что нам осталось Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость Мой сон - твои объятия, а мой космос - гематома Впечатай меня в стену, чтобы я остался дома... Я остался дома...