Вино и сигареты

Небольшое филосовское отступление. Соавтор: Исследования мозга показали, что если у человека отобрать любовь, в его мозге активизируются те же механизмы, что и у наркоманов у которых отобрали кокаин или опиоиды. Зависимые знают о своей проблеме, понимают, когда принимают очередную дозу. А люди с разбитым сердцем не понимают. Теперь вы осознаёте, если вам разбили сердце нельзя это игнорировать. Вам нужно осознать, что ваше непреодолимое желание предаться воспоминаниям: написать сообщение, просмотреть социальные сети бывших, только усиливают вашу зависимость, усиливают душевную боль, и усложняют ваше выздоровление! Чтобы побороть зависимость, нужно перестать искать объяснения, но вам нужно ещё кое-что — желание отпустить и принять тот факт,что это конец.

***

Моё сердце отплясывало чечётку, пока я дрожащими от волнения руками собирал вещи, мысленно проклиная себя и свою наивность, что так легко раскрылась перед этим садистом. Хватая первые попавшиеся вещи, даже не разбирая что это я, складывал их в свой чемодан. Ну как складывал, скорее запихивал, ведь времени в обрез, а если я хочу смыться отсюда потихому, нужно всё сделать быстро и незаметно. Вновь и вновь прижимая руками вещи, чтобы наконец застегнуть крышку этого треклятого этюдника, я слышу медленные шаги, что тихо направляются сюда. Последний раз обматерив несчастный кофр я, наконец застегнул такую ненавистную мной крышку, стал судорожно вслушиваясь в размеренные шаги. Скрипнула дверь, захрустел ковёр под ногами, и голос с порога сразу же заявил: — И куда это ты намылился? — сонный голос любовника донёсся до моих ушей, когда я брал чемоданчик в руки. — Я с тобой вроде бы разговариваю. Куда ты собрался ни свет ни заря? Его до жути спокойный тон вновь огласил всю комнату и я, не в силах побороть неизвестно откуда взявшийся страх, медленно поднял голову вверх, встречаясь со взглядом голубых омутов. Уверенно сжимая ручку этюдника я, еле слышно прохрипел: — Не твоё дело, — шепчут мои сухие губы, и я буквально всем телом почувствовал полный ненависти взгляд. — Уйди с дороги. Почти приказал я, попытавшись оттолкнуть оппонента в сторону, но он даже с места не сдвинулся! Как стоял, так и стоит! Хмуро глянув в это белое искажённое едкой насмешкой лицо я, вновь приказал: — Дай мне спокойно уйти и мы забудем об этом, — чётко проговариваю я, давая понять Америке, что я настроен вполне серьёзно. На меня посмотрели насмешливым взглядом, как вдруг внезапно схватили за подбородок, вынуждая посмотреть в истощённые звериной ненавистью глаза. — Россия, — холодный тон эхом отдался в моей голове, — если это такая тупая шутка, то советую тебе прекратить этот спектакль. Я ответил ему нервной усмешкой со взглядом полного безумия: — А я не шучу, — тихо просипел я, заставляя американца содрогнуться от моего голоса, — мне всё это осторченело по горло! Я не могу так жить, как ты не понимаешь?! Я не хочу понимать то, что когда-нибудь сдохну от твоей «любви»! Резко отталкивая Штаты с порога я, решительно направился в коридор, даже не оглядываясь назад этому ублюдку. Холодные от страха руки хватают куртку, попутно надевая кеды, но не успеваю я даже снять первую вещь с крючка, как моё запястье оказывается в мёртвой хватке американских рук. — Никуда ты не пойдёшь, — грубо отрезал Америка, отставляя мой кофр в сторону. — М-м-м, хорошее мнение, жаль, что я его не послушаю, — съязвил я, дёргая руку в попытке вырваться, — отпусти меня, кретин! Сильные руки США с силой сжались на моём запястье, невольно отпуская, а затем цепляясь вновь, но уже перехватывая одной рукой мои ладони, прижимая их к стенке и грозно нависая надо мной. — Ты не имеешь права меня так называть, — тихо рыкнул Америка, от чего мне показалось, что его глаза неестественно блеснули. — тебе память что ли отбило во время очередной ссоры? Пользуясь моментом я, что есть силы зарядил коленом меж ног партнёра, от чего он отскочил от меня как ошпаренный, корчась от боли и спазма. И тут у меня просто началась истерика. — Знаешь, почему я готов уйти? Потому что мне дороже твои чувства, чем мои. Я люблю тебя. И я не позволю никому и ничему причинить тебе боль. Я ни к кому такого не чувствовал… — мои глаза постепенно застилала тоненькая плёнка слёз, загораживая мне обзор и делая всё размытым. Я вновь оглядел с ног до головы Америку и нервно усмехнувшись я, продолжил в своём темпе полного безумия и истерики. — Знаешь, в чём ужас? Обнаружить, что всё во что ты верил — полная чушь, — мой голос постепенно угасал, сменяясь на хрипы. Здравый рассудок и чёткость мыслей покидали меня с каждой секундой, оставляя местечки для истерики и накопившейся боли. Руки сотрясала крупная дрожь, заставляя меня буквально давиться воздухом. Едва переборов желание зарыдать в голос я услышал совсем тихое: — О чём ты?.. — его затуманенные болью глаза вновь посмотрели на меня с какой-то выжидающей реакцией. — А, ну там, судьба, родство душ, вечная любовь, счастливый конец, — будничным тоном пояснил я американцу, активно жестикулируя руками, — Всё это ерунда, полная чушь. Чувствую как к горлу подступает отвратительный ком из горечи, словно меня заставили проглотить недоспевшую рябину. Обида на Америку оседает где-то в глубине души, обволакивая и так измученное сердце тонкой пеленой. Напротив меня затуманенные злостью глаза, а напротив него — мои измученные и потерявшие надежду на адекватный разговор. Неожиданно понимаю, что как бы я не хотел верить во всё происходящее, разум будет диктовать свои правила игры. Устало выдыхаю, словно в лёгких накопился годовой запас воздуха и укоризненно дёрнув бровями, смотрю на едва-едва отошедшего от болевого шока США. Выпрямляю спину, расправив плечи и гордо вздёрнув подбородок я, уверенно беру отставленный в сторону кофр. Холодные пальцы уверенно оплетают ручку чемоданчика, и я твёрдым шагом направляюсь к выходу из квартиры. Этюдник медленно плетётся за мной, негромко гремя и с лёгкостью преодолевая такие преграды, как оторопевшего американца. Глубоко вздыхаю, освобождаясь от этих оков, что удерживали меня здесь все эти годы. На сердце что-то болезненно кольнуло, заставляя меня замереть на мнгновение и внимательно вслушаться в тишину, что не предвещала ничего хорошего, особенно, после моих слов. Угнетающая гробовая тишина длится ещё пару мучительных секунд, и я быстро достаю парные ключи из внутреннего кармана рубашки. Замочная скважина «хрустит» ровно три раза при чётком повороте влево, и я перешагиваю порог такой ненавистной мной на данный момент квартиры. Я оставляю дверь квартиры открытой, ожидая, сам не зная чего. Делаю первый шаг, что дался мне неимоверно тяжело, словно мои ноги заключили в кандалы, да такие увесистые, что я с трудом сделал шаг вперёд. Делаю ещё шаг и ещё, не переставая вслушиваться в тишину, что доносилась из квартиры. Разум напряжён, судорожно кидая меня от варианта к варианту, будто надеясь, что я сделаю правильный выбор. Всеми силами пытаюсь заткнуть неизвестно откуда взявшуюся совесть и жалость к американцу, ведь вот он — момент истины, когда я свободной ласточкой вылечу из сумасводящего контроля Америки! Остатки совести бьют оглушительную тревогу, а я что есть силы зажмуриваю глаза, желая стереть из памяти Штаты. Сжимаю зубы до писка в ушах и едва заметных слёз — это как заплакать после зевка, так же неожиданно и раздражающе. Делаю идентичное движение, что и ранее, вновь ступая по твёрдой поверхности площадки. Слышу, как моё собственное сердце гулко ударяется о рёбра, колкой вибрацией отдаваясь где-то внутри. Сзади меня раздаётся тихий стук подошвы, это означало, то что Америка пошёл вслед за мной, наивно думая, что я его не услышу. Весьма ошибочные мысли, дорогой, весьма и весьма ошибочные… Останавливаюсь и замираю так же резко как и он, ожидая хоть чего-то и хоть каких-то действий с его стороны. Проходит минута, две, а я всё так же ощущаю на себе полный презрения взгляд. Уже хочу сорваться с места, чтобы просто выбежать из подъезда захлёбываясь горькими слезами, как вдруг слышу совсем тихое: — Подожди… — его хриплый, немного прокуренный голос эхом прокатился в недры многоэтажного дома. На это я рефлекторно поворачиваю голову вбок, а периферическое зрение помогает мне увидеть Америку, даже толком не разворачиваясь в его сторону. — Что? — мой ледяной тон произнесённый слегка дрогнувшим голосом, заставил меня с силой проглотить рвущиеся наружу маты. Вижу, как его правый глаз нервно и дёрнулся, а он в пол силы мотнул головой, словно обдумывая сказанный мной ему в лоб вопрос. — Ты уходишь? — слишком ожесточённо прозвучала его интонация, что больше походила на утверждение. И именно этот вопрос ввёл меня в ступор. В голове мелькали мысли разных масштабов: от желания просто промолчать или расписать Америке все свои чувства в ярких красках. Мои руки судорожно вцепились в ручку чемодана, а ноги подкосились, чтобы губы смогли сипло рыкнуть: — Да, ухожу! — от души рявкнул я, резко опуская взгляд в пол, до боли прикусывая губу. Уже просто психую, отбрасывая кофр в сторону и со всех ног слетаю со ступенек, лишь бы больше не слышать этого грубого голоса. Меня перехватывают поперёк талии, с силой впечатывая в холодную стену лестничного пролёта, от чего перед глазами взлетел красочный космос. Мне кажется, я насчитал слишком много звёзд за сегодня. Голова больно отрекошетила от стены, гулким воем размещаясь по сознанию. Я сдавленно простонал сквозь плотно сжатые губы, свободными руками хватаясь за повреждённую черепушку. Всё ещё не оставляя попыток вырваться из его хватки я, одной рукой упираюсь американцу в плечо, а другой всё ещё держась за повреждённую часть тела. США расположил свои ладони по бокам от моей головы, грозной тенью нависая над ничего не понимающим мной. Чёткость мыслей улетучилась мнгновенно, оставляя после себя пустую черепную коробку с жуткой болью внутри. Зажатый между холодной стеной и явно злым американцем я не оставлял надежды отвесить партнёру хороших спартанских пинков, чтобы мозги на место встали! Слабыми от полученного адреналина руками упираюсь в покатые плечи Штатов, намереваясь повторить тот же манёвр, что и в коридоре. Готовлю колено для сокрушительного удара, как вдруг слышу: — Не смей, — властный, жаркий шёпот раздался прямо над ухом, заставляя меня покрыться мурашками. Америка увидел, заметил моё замешательство, от чего на его губы непроизвольно осела самодовольная улыбка. Он вновь наклонился ко мне, так же медленно шепча: — А теперь подумай, — начал он, — ты точно хочешь уйти? В его голосе читалась ничем нескрываемая насмешка, едкая, словно кислота. Я хочу что-то ответить ему, хочу достойно увертеться от таких вопросов, а выходит лишь мычание. Я, словно немой, во все глаза смотрю на любовника, боясь даже как-то не так выдохнуть. Я молчу, просто молчу, а что я могу ответить? Ровным счётом — ничего! — Ты остаёшься со мной? — всё такой же насмешливый шёпот, словно он уже взял вверх, хотя где-то мои мысли правы. — Остаюсь с тобой? Почему?! Мы же всё время ругаемся! — чуть повышаю тон я, что есть силы сжимаю пальца на его футболке, желая разодрать её. — Вот почему! Мы ругаемся! Ты меня называешь самодовольным мерзавцем, я зову тебя занозой в заднице. Ну и что? Ты такой почти всегда! — рычит США мне на ухо, но отстороняясь на предельное расстояние от меня и лишь для того, чтобы видеть моё вытянувшееся от шока лицо. — Я не боюсь тебя обидеть. Ты в две секунды успокоишься и опять примешся выводить меня из себя! — Вывод? — решительно спрашиваю я, недобро сверкая глазами. — Жизнь будет нелёгкой наоборот — очень трудной. Придётся бороться с этим каждый день, но я буду бороться, потому что ты мне нужен! — он несильно оттянул меня от холодной стены, вновь припечатывая, чем спровоцировал новый разряд тока. Я оторопел от таких молниеносных слов Штатов. Во все глаза смотрю в его тёмно-голубые глаза, что наполненны неописуемой злобой. Губы дрожат, а мысли и голос совсем не слушают меня, заставляя самого же испытывать отвратные ощущения. — Почему ты не можешь понять, что мне плохо? Хотя бы один чёртов раз! — чувствую как к горлу вновь подступает этот отвратительный ком. В нос ударил резкий смрад сигаретного дыма, что доносился откуда-то с нижнего этажа. Голова закружилась, словно карусель. А следующее, что я чувствовал — это жёсткие губы партнёра впившиеся в меня голодным поцелуем. Он целовал властно, почти жестоко, словно изголодавшийся зверь, что наконец нашёл своё искушение. Его сухие губы резко скользили по моим, а Америка наполненный животной страстью вжал меня в стенку с новой силой. Штаты безжалостно перебирал мои губы, иногда кусая их до тупой боли, но тут же, словно извиняясь ласково проводил по ним юрким языком. Я всем своим телом сопротивлялся, лишь бы не распаляться от его действий, но он знает, что перед ним я абсолютно беззащитен, и пользуется этим. Сил держать челюсти сомкнутными больше не оставалось, но разум так отчаянно цеплялся за совсем иной исход событий. Невольно зубы раскрываются, позволяя горячему языку американца юркнуть внутрь. По-собственнически изучая мой рот и так жадно, так жадно как зверь. Проводя языком по ровному ряду зубов, лаская нёбо, находя мой бессильный язык и уводя его в жаркий танец. Сплетая их, не давая глотнуть воздуха, а лишь заставляя давится образовавшейся слюной. Грубые ладони Америки плавно, словно змеи, оплетаются вокруг моего горла, чуть сдавливая. Против моей воли из меня вылетает хриплый стон, как знак продолжать. США, скотина такая, вновь сплетает наши языки, иногда играючи прижимаясь к моим губам вплотную. Дрожащими от предвкушения пальцами я пробираюсь под американскую футболку, останавливаясь на плечах. Короткими, но острыми коготками провожу по плечам Америки, оставляя после себя яркие, красные полосы и даря партнёру жгучую боль. В отместку на мои действия он несильно прикусил мою нижнюю губу, довольно улыбаясь. Всё прекратилось внезапно: американец резко отсторонился, и если бы не он, то я скорее всего упал бы от бессилия. Но его сильные руки ловко удержали меня, не давая осесть на холодный бетон. Перед глазами всё плывёт, из-за нахлынувших ощущений и чувств глаза непроизвольно слезятся. Чувствую, как его пальцы грубо притянули меня за щёки, чтобы зло, но в то же время нежно зашептать мне на ухо: — I love you, you idiot! I loved you, I love you, and I will love you to the very end! I've never loved anyone so much! (Я люблю тебя, идиот! Любил, люблю и буду любить до самого конца! Я никогда никого так не любил!) И я поверил…

***

— Ты влюблён в меня? — спрашивает он, и я нарочито медленно перевожу взгляд на него, пожимая плечами. — Да. Моё лицо спокойно, нет, моя маска — намертво въевшаяся в кожу, уже срастающаяся с костями, — спокойна и непоколебима, равнодушна и холодна, а губы, вечно искусанные и пересохшие, испачкались в кетчупе, который я едва не наголо ем, доев всю картошку фри на столе. США сглатывает, глядя на меня. — Это твоя первая влюбленность? — Да. Безучастно, безынтересно, безэмоционально и чересчур отстранено прозвучал мой ответ в гуле придорожной забегаловки. — И… И как? Я хмурюсь, пододвинув к себе стакан с Колой, зажимаю трубку между зубами и втягиваю в себя газировку, молча рассматривая проезжающие мимо по дороге машины. Наконец оторвавшись от стакана, я перевожу взгляд на Америку и облизывая верхнюю губу в который раз за разговор. Выстраивается некая закономерность: я думаю — я облизываю губы. — Я чувствую себя паршиво, но, знаешь, с другой стороны… — на мгновение замолкаю я и моргаю, скользя взглядом по его лицу. — Когда мне было не паршиво? Когда я вообще был счастливым? Не считая бессознательного возраста до десяти лет, я никогда не радовался искренне. Вечные походы по психологам, драки в школе, нападки одноклассников… — я чувствую, как моё сердце ускоряется, как случается всегда, когда я вспоминаю наше неформальное знакомство, и моё испуганное, заплаканное бледное лицо, чуть испачканное в пыли. Почему я так реагирую на это? — Я хочу попробовать отвлечься от этого. Хоть немного. Ненадолго. Хотя бы на день. — Ты знаешь, я не могу тебе ничего предложить, — пожал Штаты плечами, повторяя мой жест. Некоторое время я тихо допиваю газировку и разглядываю окно, а затем говорю, не глядя в его сторону: — Мне жаль, что ты влюбился в меня. Он резко поднимает голову на звук, пожалуй, даже слишком резко, и замирает. — Может быть, если бы я не был таким… — я пытаюсь подобрать слово, облизываю губы и с дергающимся веком откидываю эту идею прочь, продолжая. — Может быть, ты бы и не стал со мной водиться. Много кто по району тебя любит. Попробуй с ними. Хватит тратить время попусту. Не живи прошлым, как я. Когда-то я сказал ему, сдерзив, что он похож на педофила. Когда-то я смеялся над его неуклюжестью и неуместными шуточками, обзывая дураком. Когда-то… когда не было этого странного выражения лица и ступора, в который он впадал, исчезая из реального мира на часы. Когда-то, когда я не видел того лица, сломленного и не по-человечески испуганного, и одновременно с этим ожесточенного. — Не зацикливайся на том, кем я был. Пойми, что я им больше никогда не буду. Когда-то.

***

Вино и сигареты — это всё, что нам осталось…

— Знаешь, есть такая связь между людьми, фатальная, роковая, заранее обречённая на полное поражение. Когда люди заведомо понимают, что ничего у них никогда не будет, потому что и быть то не может, но всё равно кидаются в объятия друг друга. Словно какая-то неведомая сила зачем-то сближает их, помимо воли и вопреки здравому смыслу. Они и вместе быть не могут и друг без друга не представляют никакой возможности. Ни с тобой, ни без тебя. Жестоко, мучительно, больно… Я замолкаю, исподлобья смотря на партнёра, что вальяжно расположился на стуле, деловито закинув ногу на ногу. Америка смотрит на меня, а взгляд голубых глаз плавно скользит по мне, словно анализируя и изучая. Его глаза — тёмные, как декабрьская ночь; холодные, как вино в его руках; глубокие, как айсберг, смотрят на меня с нескрываемой усмешкой. Он чуть качнулся на стуле назад, приподнимая бокал вверх. США переводит взгляд на бордовое пойло, что истощало терпкий вишнёвый аромат. Усмехается, так легко и непринуждённо, после чего отвечает: — Не совсем понимаю, о чём ты говоришь, — Штаты притягивает бокал к губам, отпивая добрую часть вина. Вижу как он блаженно прикрывает усталые веки, пьяно улыбаясь. Нет, это не улыбка — это ехидный оскал. Я обреченно вздыхаю, уводя взгляд в сторону. Хочется взвыть волком от безысходности, ведь это наплевательское отношение ко мне меня очень огорчает. Притягиваю к себе изящный фужер, отпивая вино, пробуя на вкус. Красное, сухое как раз такое, что любит американец. Невольно морщусь из-за того, что алкоголь непроизвольно вяжет рот. Даже не глядя в сторону Америки, отвечаю: — Ты никогда не понимаешь меня… Слышу, как он медленно ставит бокал на стол, внимательно глядя на меня. Даже не видя этих голубых глаз я понимаю, что играть с ним в гляделки не получится. Я вновь притягиваю к себе фужер, глубокими глотками глотая вино, едва-едва сдерживаясь, чтобы не заплакать вновь. Горячие слёзы копятся на уголках глаз, норовясь выплеснутся наружу. Я почти уверен, что на его губах играет самодовольная улыбка. — Ты трус, Россия. Отчаянный трус. Ты боишься поднять голову и сказать: «Да, это жизнь и люди влюбляются и принадлежат друг другу.» Потому что только так они могут быть счастливы. Я содрогаюсь всем телом, когда вновь слышу этот ровный баритон голоса. Чувствую, как внутри что-то предательски сжимается, создавая давление. Хочется послать его, ответить достойно, дерзко, но что-то не даёт мне этого сделать. Возможно, это остатки совести шепчут мне свои правила. Я не понимаю США, просто не понимаю! Зачем играть на публику, если я знаю твоё истинное лицо? — Мир настолько сгнил, что даже влюбиться в кого-то — это самый большой риск, который мы можем себе позволить. Нас сжимает изнутри от вероятности, что это окажется не взаимно или агрессивно воспринято. Люди разучились любить, миром правят потребительские отношения. — уже на грани срыва шепчу я, вновь поднося бокал к сухим губам. — Ты — мой и ничей более. Пускай это звучит эгоистично, но только так ты поймёшь меня и мою любовь, — хрипит США, вновь наливая себе терпкого вина. — Для меня «мой» — это тот, кто меня вдохновляет. Не критикует, не корректирует, пытаясь внести в мой образ свои поправки, а именно вдохновляет. Мой человек — это не только тот, с которым комфортно. Это тот с кем моя душа стремится стать лучше, а сердце обретает крепость. — на мгновение замолкаю, обдумывая дальнейшую суть речи, — Мой — это тот, кто дарит мне такое состояние, которое я бы назвал: «бешеное желание жить». Когда хочется совершенствовать себя, шлифовать, двигаться дальше и выше. Перевожу взгляд на Америку, что внимательно слушает меня или просто делает вид? Неважно, но я медленно встаю из-за стола, плавно перетекая из сидячего положения в стоячее. Элегантно двигаюсь ему на встречу, одной рукой проводя по столу. На ходу сцапываю его бокал и выжидающе трясу его в руках, наблюдая как вино легко ударяется от стенки фужера. Тихо хмыкаю, вновь продвигаясь на встречу американцу, печально смотря на него сверху-вниз. — Мой тот, кто в меня верит, верит всегда, даже тогда, когда сам в себя верить перестаю. Мой — это человек, который меня окрыляет и извлекает из моей души нечто такое хорошее, что я даже представить себе не мог. — мой шёпот переходит в едва слышимый голос, тем временем как я властно оседлаю его бёдра. Что самое странное — Штаты вовсе не сопротивляется, и все эти минуты моей речи не сводил с меня глаз, даже сейчас, когда я впритык смотрю в его глаза. Аккуратно оплетаю руками его сильную шею, заключая свои пальцы в подобие живого замка, но не переставая при этом одной рукой держать хрупкий бокал. Склоняю голову чуть вбок, поджимая губу, в то время как Америка нежно притянул меня за подбородок. Его грубые, холодные губы так по-собственнически целуют меня, жадно сминают, кусая, но не до боли. Приоткрываю рот, давая горячему языку проскользить внутрь, чтобы забрать в плен мой, не менее шаловливый язык. Я не знаю, что происходит со мной! Но когда рядом Америка — я не могу не поддаться такому искушению, чтобы перебить своё и его настроение. Чувствую, как его пальцы, словно змеи, проникают под мою футболку, легонько очерчивая хрупкий позвоночник и рёбра, что выпирают под тонкой кожей. Я, словно кошка, выгибаюсь в его объятиях, по прежнему не разрывая поцелуя. Его губы жадно причмокивают, не давая мне опомниться и вдохнуть хоть каплю воздуха. Я сильнее прижимаюсь к американцу, сжимая его своими бёдрами и демонстрируя свой страстный напор. Языки резво сплетаются, иногда разрывая свой танец, чтобы провести по ровному ряду зубов и нёбу друг друга. Мне хорошо с этим человеком, даже не смотря на то, что он пьян… Я люблю этого человека, я хочу прожить с ним до конца, главное — не потерять контроль… Я в последний раз провожу по его губам своим языком, чтобы отсторониться и хрипло зашептать: — Тот, кто не только дарит себя и свою любовь, но и возвращает мне меня, настоящего. Он улыбается. Немного пьяный взгляд перекосил его лицо, но я понимаю, что именно этот человек, моя персональная и личная боль — будут всегда со мной. Буду держать тебя под прицелом своей любви.