The Spellmaker

Минерва Макгонагалл устало вздохнула, последний раз окинув взглядом двери большого зала Хогвартса. Всё было готово к прибытию первокурсников. Она уже много лет следила за порядком приготовлений, подготовки замка, и, конечно, со временем это стало для неё рутинным занятием. Но в этот раз кое-что выбивалось из накатанной колеи. В этом году в Хогвартс поступал Избранный. Спаситель волшебного мира. Ребёнок, освободивший их от Тёмного Лорда. Гарри Поттер, сын Джеймса и Лили Поттеров. Сегодня он впервые в своей жизни войдёт в стены Хогвартса, и именно это было причиной беспокойства Минервы. Она знала, что будет учить его наравне с остальными детьми — разве могло быть иначе? Как преподаватель, профессор Макгонагалл, в первую очередь, считала себя справедливой и строгой. Такой она была по отношению ко всем ученикам одинаково, и то, что именно этот мальчик уже заслужил благодарность всего мира за свой подвиг, не могло заставить её изменить своим принципам. Альбус одобрял её позицию, и Минерва не знала, как к этому относиться. Она глубоко уважала волшебника, но раз за разом сталкивалась с тем, что не понимает решений, которые тот принимал — и сам Альбус вызывал у неё только множащиеся со временем вопросы. Люди, которых он выбрал в качестве… опекунов юного Поттера не вызвали у неё никаких положительных чувств — ни в первый раз, когда она наблюдала за ними ноябрьским днём, ни в последующие её визиты на Тисовую улицу, которые, она, тем не менее, признавала, были не такими частыми, как хотелось бы. На самом деле её серьёзно волновало то, в каких условиях живёт мальчик. Как-то она узнала, что он не ходил в школу, и причины такого решения четы Дурслей были ей непонятны. Отношения с родственниками у маленького Гарри были, в лучшем случае, удовлетворительными, и близких друзей у него было, может быть, всего несколько, если были вообще — у неё никак не было возможности проверить. Декан Гриффиндора очень надеялась, что мальчик сможет найти друзей здесь, в Хогвартсе. Так было бы лучше, прежде всего, для него самого — не могли ведь дети расти совсем без друзей и привязанностей? Минерва хорошо помнила родителей Гарри, Лили и Джеймса, и желала их сыну только хорошего. Громкие шаги Хагрида в коридоре отвлекли Минерву от размышлений, и она быстро приняла собранный вид, чтобы ничто не выдавало её чувств. Сейчас она увидит Поттера и сможет сама судить, как у мальчика складываются отношения со сверстниками — если у него будут проблемы, она, конечно, поможет своему будущему ученику. Её никогда не посещала мысль о том, что Гарри мог попасть на какой-то другой факультет — оба Лили и Джеймс, в конце концов, были гриффиндорцами, а Минерва была уверена, что дети всегда идут в родителей. Скоро показался Хагрид, за которым толпой шли первокурсники — совсем малютки по сравнению с лесником. Минерва не удержалась и сразу же нашла среди них Поттера. Это было несложно: непослушные чёрные вихры — точь-в-точь как у Джеймса — было сложно пропустить. Но всё же его чертой были, как Минерве сразу стало ясно, совершенно прекрасные глаза. Два изумруда — они были точной копией глаз Лили, и от этой мысли у неё кольнуло в сердце. Как только воспоминания отступили, Минерва сразу отвела глаза, чтобы не выдать себя. Она отметила, что Гарри говорил с другим мальчиком. У того были очень светлые волосы — точно, очередной Малфой в школе. Как это странно — впервые в истории Хогвартса Поттер и Малфой поладили, да ещё и так быстро. Минерва наконец отогнала от себя посторонние мысли. Не имеет значения, как важен лично для неё один студент — перед ней была толпа детей и она должна была выполнять свои прямые обязанности.  — Вот, профессор Макгонагалл, первокурсники, — пробасил лесничий. Она коротко ему кивнула:  — Спасибо, Хагрид. Я их забираю. Она провела первокурсников в маленькую комнатку сбоку от Большого зала и произнесла свою ежегодную приветственную речь. На протяжении неё профессор старалась смотреть куда угодно, кроме фигурки наследника Поттеров, и её взгляд упал на приземистого мальчика в мантии, застёгнутой под самым ухом, и соскользнул на ребёнка с ярко-рыжей шевелюрой — последний мальчик Уизли, значит. Оставалось только надеяться, что он не будет доставлять проблем, как его старшие братья-близнецы. Этот, впрочем, и не произвёл на неё никакого впечатления с первого взгляда — в отличие от тех же старших Уизли. — Я вернусь, когда все в Большом зале будут готовы к встрече с вами, — она закончила говорить, надеясь, что своей речью хотя бы немного помогла детям собраться с мыслями, — Пожалуйста, ведите себя тихо. Она вышла, закрыв за собой дверь, и прошла ко входу в Большой зал, где её уже ждал Альбус. Он как всегда улыбался, поблёскивая глазами за очками-половинками. — Всё в порядке, Минерва? Уверен, тебе по силам совладать с новыми первокурсниками. Она ответила со всей серьёзностью, не поддавшись на подначку: — Да, Альбус. В Зале всё готово для церемонии распределения? — Вполне, я думаю. На какое-то мгновение между ними повисла тишина, которую Директор Хогвартса прервал неожиданно серьёзным вопросом: — Гарри Поттер здесь? — Да, — она кивнула, и, вздохнув, поделилась своими переживаниями, — Альбус, он так похож на Джеймса. А глаза у него Лили. Необыкновенный ребёнок. Альбус понимающе посмотрел на неё: — Не важно, что случится, Минерва, ты не должна позволить памяти родителей Гарри взять над собой верх. В этот раз она ответила почти оскорблённо: — Нонсенс. Альбус, ты знаешь, я никогда не была пристрастна к ученику из-за его родителей! — Конечно, конечно, Минерва, — волшебник извиняющеся поднял руки, — но все мы понимаем, что Гарри особенный. С ним стоит быть осторожнее, чем обычно. Она отмахнулась: — Я всегда серьёзно подхожу к своим обязанностям, Альбус, и ты это знаешь. — Я знаю, — он кивнул, вернув на лицо добродушное выражение, — и могу лишь надеяться, что остальные учителя будут так же разумны, как и ты. Минерва сразу поняла, о ком речь. — Кто угодно, только не Северус. — Я говорил с ним, — Дамблдор подтвердил её опасения, — Он постарается держать эмоции под контролем, но мы все должны с пониманием относиться к мальчику. — Я не говорю, что не понимаю, чем он руководствуется, Альбус. Я хорошо помню, как Северус страдал из-за Джеймса, — она послала осуждающий взгляд в сторону бывшего декана Гриффиндора, и на лицо старого волшебника набежала тень. Минерва не уставала напоминать наставнику о его ошибке, но правда была в том, что Альбус Дамблдор просто не знал, как должен был повести себя в той ситуации. Дети могли быть очень жестоки, особенно те, которых растили в атмосфере превосходства и богатства — такие, как Джеймс Поттер. Это обстоятельство было одной из причин, почему он отправил маленького Гарри жить к маггловской родне Лили — ведь тогда мальчик точно не повторил бы судьбы отца. Последний Лорд Поттер был хорошим человеком в глубине души, но, чтобы сделать его таким, Лили и её любви понадобились годы — и все равно Джеймс иногда показывал своё непомерное эго и гордыню. Иногда с ним из-за этого бывало по-настоящему сложно договариваться.  — Я сожалею о том, как всё вышло, не меньше, чем ты, Минерва. Давай порадуемся тому, что сейчас у Северуса всё хорошо.  — Жалкое утешение, — она покачала головой, но не стала продолжать старый спор, — Мне нужно вернуться к первокурсникам. Прошу меня простить, Альбус. Оставив директора, она провела детей в Большой зал — к началу церемонии распределения. _________ После недели, проведённой в Дырявом котле, Гарри решил не возвращаться на Тисовую улицу, где Дурсли бы точно заперли его в чулане. Он договорился с Томом — тот позволил ему остаться в номере паба до начала учебного года, то есть ещё две недели — и вышел в Маггловский мир, чтобы объяснить ситуацию родственникам. Сначала они не хотели его отпускать, но, как только Гарри объяснил, что они не должны были ничего оплачивать и, скорее всего, не увидят его в ближайшие несколько лет, согласились на компромис. По их легенде Гарри не ходил все эти годы в школу по состоянию здоровья — и учился на дому — но теперь ему стало хуже и благородные Дурсли отправили его на лечение заграницу. Гарри было, в принципе, плевать на то, как родственники объясняли соседям его странное поведение, пока они не создавали ему лишних проблем с поступлением в Хогвартс. Следующим местом, куда отправился Гарри, была библиотека Сэнди. Сначала он думал о том, чтобы рассказать ей всю правду, но, копнув в историю отношений между магами и магглами, отказался от этой идеи. Это определённо было незаконно, не говоря о том, что опасно. В итоге он остановился на простой лжи — сказал ей, что родственники отправляют его учиться заграницу, чтобы как можно меньше видеть племянника. Она плакала и обнимала его. Немного поколебавшись, он неуверенно ответил на объятие и пообещал писать. Вытерев слёзы, Сэнди достала «Satyricon», который выписала для него:  — Вот, Гарри, возьми это как прощальный подарок. И «Божественную комедию» оставь себе. Уверена, ты как никто ценишь эти книги, — она улыбалась с глазами на мокром месте. Быстро-быстро моргая, Гарри не выдержал и сам обнял её. Сэнди — она значила для него больше, чем кто-либо, пусть он и не мог быть с ней честным до конца. Правда могла подставить её под удар. Они поклялись не терять связи, несмотря на расстояния, и Гарри вернулся в Дырявый котёл с двумя книгами под мышкой. В пабе он спросил у Тома, как попасть в Хогвартс, и получил странный ответ — поезд прямо до школы отходил со станции девять и три четверти вокзала Кингс-кросс первого сентября.  — Простите, вы сказали «платформа девять и три четверти»? Бармен посмеялся, разглядев искреннее недоумение на лице маленького постояльца:  — Да, точно. Ты там никогда не был, так? Ну, не волнуйся, всё просто: надо пойти прямо через барьер между платформами девять и десять — там и будет три четверти. Билет ты получишь со дня на день, там то же самое будет написано, увидишь. Когда Гарри попросил остаться в Дырявом котле ещё на две недели, Том странно посмотрел на него. Поспешно извинившись, Гарри понял, что уж на такой долгий срок ребёнок арендовал здесь комнату точно впервые.  — Дело в моей семье, сэр, — он сказал с такой грустью, что у Тома за стойкой точно сжалось сердце. Он, как и весь волшебный мир, знал о судьбе, которая постигла родителей Гарри Поттера. — Они… Я… после того, что случилось с Сами-знаете-кем… было сложно, и… в общем, они прямо сказали, что лучше бы мне подольше жить не с ними, — он поднял честные глаза на мужчину, который сочувствовал ему и уже корил себя за недоверие. Внутри Гарри удовлетворённо улыбнулся, но внешне это проявилось только в том, что его голос стал ещё тише — будто бы он сам смущался своей просьбы.  — Простите, сэр, я не хотел доставить неудобства. Понимаю, вам должно быть неудобно из-за того, что я здесь… Вы были так добры ко мне. Пожалуйста, не волнуйтесь, я, наверное, смогу найти жильё где-нибудь в другом месте… — на последних словах глаза Тома стали размером с блюдца, и Гарри кожей чувствовал исходящее от мужчины сожаление и злость на себя за нежелание молча помочь герою-сироте. На крючке. После этого владелец бара больше не задавал вопросов и стал относиться к Гарри с ещё большей заботой. Самому «герою» не было до чувств мужчины никакого дела — он был готов принять какое угодно отношение, пока ему не мешали жить. Спустя несколько дней, к тому же, пришёл его билет на Хогвартс-экспресс, и Гарри убедился, что тот мужчина на почте не забыл про его письмо и послал в школу его положительный ответ на уведомление о зачислении. А ещё Гарри оказался ближе к решению проблемы со своей волшебной палочкой. Но всё оказалось сложнее, чем хотелось бы. __________ Первым делом он снова посетил Флориш и Блоттс. В этот раз целью была книга о волшебных палочках и техниках их создания. Спустя какое-то время безрезультатных поисков он подошёл за помощью к мистеру Блоттсу, но тот, выгнув бровь, ответил, что ничего подобного в продаже не было.  — Это искусство с тайнами за семью замками. Палочки делают всего несколько семей в мире, и там знания передаются по наследству. Почему, ты думал, лавка Олливандера одна такая на Диагон Аллее? У него практически нет конкурентов. Но Гарри не унывал:  — Сэр, но, может, кто-нибудь всё-таки есть? Мистер Блоттс с интересом посмотрел на него, и всё же Гарри видел, что продавца отвлекал от разговора маленький ребёнок, непонятно зачем забредший в магазин.  — Зачем тебе ещё кто-то? Олливандер — лучший. Гарри, сдержавшись, пожал плечами:  — Просто интересно. Не может же он быть совсем единственным Мастером в округе, правда же? Тем временем мистер Блоттс совсем потерял интерес к их разговору и, казалось, вовсе не услышал его ответа:  — Он не единственный, но большинство людей, не задумываясь, идут к нему. На Диагон Аллее работает только он… Ещё кто-то, наверное, есть в Лютном, но туда, естественно, никто в здравом уме не сунется… на Площади… — мужчина прервался и быстро направился к огромной стопке книг, к которой опасно близко подошёл ребёнок. Гарри закусил губу — ему хотелось узнать больше об этом Лютном, который упомянут продавец, но слушать разборки с родителями малыша, которые уже заметили своё чадо через витрины, у него не было желания — и он покинул магазин. Он не знал, как поступить. Идти в Хогвартс с кроваво-красной палочкой он опасался — судя по тому, как оба старшие Малфои переменились в лице, стоило им только увидеть её, палочка была узнаваемой, а Гарри не хотел привлекать внимания. Посему выходило, что у него было два варианта: первый — попытать удачи и поискать изготовителя палочек и, собственно, новую палочку в Лютном переулке, или пойти к Олливандеру — у того в лавке была палочка, которая худо-бедно откликнулась на его магию, но сам Мастер вызывал у Гарри необъяснимую дрожь. В худшем случае ему пришлось бы уйти из Лютного ни с чем и попросить Олливандера продать ту, светлую палочку. Вторым вариантом, который, если честно, Гарри нравился больше, было сделать себе палочку самостоятельно — в качестве эксперимента, и в любой другой ситуации, он бы, не раздумывая, так и сделал. Проблема заключалась в том, что приступать к опытам, не зная о предполагаемом результате совсем ничего, Гарри не решался. При создании чего-то настолько сложного, как волшебная палочка, наверняка было много возможностей где-то ошибиться. Без даже базовых знаний шанс навредить самому себе был слишком высок, и Гарри по опыту знал, как опасны могут быть игры с магией. Он боялся, что может просто не оправиться от опыта. В конце концов он решил, что лучше сначала хотя бы попытаться найти другого опытного мастера. Чуть слышно он прошептал:  — Effugiat, — и добавил, — Dirige me Лютный переулок. На секунду его магия взвилась в воздух, но почти сразу вернулась на своё место, обернувшись вокруг него неосязаемым коконом. Гарри вздохнул — конечно, эта попытка была обречена на провал, но он ведь должен был попытаться. «Лютный переулок» охватывало слишком большую территорию — магия, конечно, не могла провести его к целому переулку. Немного подумав, Гарри немного поменял заклинание:  — Dirige me aedificatio Лютный переулок, — в этот раз магия стремительно потянула его влево. Будучи у неё на буксире, он, постоянно сворачивая то в одну сторону, то в другую, прошёл через Диагон Аллею. Периодически магия вела его прямо в стену и Гарри приходилось обходить целые здания, но не прошло и пяти минут, как он уже стоял у входа в совершенно другую часть города. В воздухе словно из ниоткуда появилась какая-то вонь и затхлость, хотя до сияющей чистотой Диагон Аллеи с её запахом выпечки и другими куда более приятными ароматами было рукой подать. Гарри неожиданно понял, почему мистер Блоттс говорил о Лютном с такой брезгливостью: он даже не вошёл на эту всем своим видом отталкивающую улицу, а атмосфера упадка, какого-то нескончаемого отчаяния и насилия тяжело легла на его магию. Гарри задумался, такой ли на самом деле хорошей была идея поискать здесь изготовителя палочек. Он, конечно, мог пройти незамеченным до магазина — магия провела бы его — но ему бы пришлось в конце концов раскрыть свою личность, а ведь он даже не был уверен, что риск стоил того. Постояв у входа на Лютный переулок, Гарри решительно развернулся и пошёл прочь. Ему ничего не оставалось, кроме как прийти к Олливандеру и постараться убедить старого мастера продать ему палочку из светлого дерева. Такое развитие событий не радовало Гарри, но он скорее предпочёл бы встретиться с неприятным волшебником, чем пострадать из-за своего упрямства. Запомнив, где был вход в Лютный переулок, он быстро направился в сторону лавки Олливандера. Прямо перед тем, как войти, он прекратил действие «Effugiat». Гарри не знал, мог ли Олливандер как-то распознать его магию, но решил не рисковать — чтобы не повторить опыт с Горнуком. Одного человека… существа… ему хватило. Он вошёл в маленькую лавку и тут же отпрянул — прямо перед ним, словно из ниоткуда, вырос сам Олливандер. Магия у мужчины так и не появилась, и чувствовать это оказалось также неприятно, как было в первый раз.  — Мистер Поттер. Я не ожидал вас так скоро. Чем могу помочь? Что-то случилось с вашей палочкой? Контролируя себя, Гарри отрицательно помотал головой:  — Нет, сэр, ничего. Но есть кое-что, что меня беспокоит. Я заметил… эта палочка, она в некотором смысле… уникальная, да? Олливандер важно кивнул, и Гарри показалось, что тот ожидал от него этих слов.  — Несомненно, мистер Поттер, несомненно, хотя я и не думаю, что сейчас вы понимаете всю силу кровавого дерева. Однако, я полагаю… вас приводит в некоторое замешательство её вид? — он изумлённо наблюдал заминку Гарри. Сам Гарри решил обязательно подумать над этими словами мастера позже и кивнул, подтверждая его слова:  — Я понимаю, это может показаться глупым, но меня на самом деле тревожит… то, как она выглядит. В этот раз Олливандер не ответил, и Гарри воспользовался паузой, чтобы привести в порядок мысли. Общество мужчины по-настоящему напрягало все его нервы. То, что ему не нравилось быть в центре внимания, могло показаться ребячеством, но Гарри был уверен, что имел право на незаметность. Его тянула к себе кроваво-красная палочка, тянула по-настоящему — словно была такой же частью его тела, как рука или нога — но ему не хотелось привлекать внимание каждого волшебника, который замечал её. Олливандер внимательно всматривался в его лицо.  — Вы хотите приобрести другую палочку, — почему-то сам мастер, казалось, был удивлен. Гарри подтвердил это, не понимая, что такого странного в его желании находил волшебник. Владение более чем одной палочкой было нелегально? Раньше Гарри не задумывался об этом, но если такой закон существовал, то в нём был смысл — в конце концов, если бы у каждого было по 50 палочек, что волшебникам-преступникам могли противопоставить силы порядка?  — Простите, а это ведь не противоречит закону, да? — Гарри поспешно спросил. Олливандер помолчал, прежде чем ответить:  — Это не нелегально… строго говоря. Министерством это не приветствуется, и, даже если предположить, что волшебнику может подойти больше, чем одна палочка… Большинству волшебников подходит одна, редко две палочки, и всё же только одна будет по-настоящему слушаться своего хозяина. В этом был смысл.  — Дело в том, что есть ещё одна палочка, с которой я мог бы управляться. Она, кажется, подходит мне не так хорошо, как первая, но… я мог бы колдовать с ней. И что вы имеете в виду, «строго говоря»?  — Это не противоречит закону, мистер Поттер, — Олливандер с любопытством смотрел на него, — но если в министерстве узнают о том, что у вас две палочки, вам придется пройти через много бухгалтерии, чтобы сохранить обе. Понимаете, редко кто пользуется более чем одной палочкой не потому, что собирается нарушить закон. Гарри нахмурился, додумывая то, что Олливандер не сказал вслух.  — Хотите сказать, я должен зарегистрировать свою палочку перед тем, как пойти в Хогвартс? То есть, вы собираетесь зарегистрировать мою покупку второй палочки? Вы уже зарегистрировали мою первую…? Улыбка на лице волшебника приобрела натянутый вид.  — Нет, мистер Поттер. Это ответ на все ваши вопросы. Я не часть министерства и никогда ей не буду. Что насчёт Хогвартса… никого не заставляют регистрировать палочку, кроме тех случаев, когда для этого есть серьёзные причины. Пока вы никому не скажете и не нарушите закона, о вашей второй палочке никто не будет знать. Гарри было по-настоящему неприятен взгляд Олливандера — тот будто видел на его месте свою жертву. Ещё он совершенно не понимал, зачем Олливандер говорил ему всё это. У него было чувство, что мастер хотел, чтобы он получил вторую палочку — но он не видел в этом никакого смысла. Обычно Гарри без труда читал людей — но для Олливандера, казалось, он сам был открытой книгой. Волшебник видел его насквозь; Гарри натыкался на стену подёрнутых серебряной дымкой глаз.  — Какая палочка подошла вам второй, мистер Поттер? — спросил Олливандер, уже стоя среди полок с палочками. Хорошо помня, как ощущалась та палочка в первый раз, Гарри без труда нашёл её. Олливандер взял длинную коробочку с палочкой из его рук. На его морщинистом лице неожиданно расцвела изумленная улыбка, от вида которой у Гарри встали волосы на затылке.  — Любопытно… очень любопытно… — пробормотал Олливандер.  — Извините, — спросил Гарри, — что именно кажется вам любопытным? Он уже слишком устал от сюрпризов, которые одним за другим падали ему на голову. Ну хоть что-то могло пройти нормально? Нет?  — Видите ли, мистер Поттер, я помню каждую проданную палочку. Все до единой. Видите ли, внутри этой палочки — перо феникса. И так случилось, что в вашем случае феникс отдал из своего хвоста два пера. Мне представляется весьма любопытным, что эта палочка выбрала вас, потому что ее сестра, которой досталось второе перо… Что ж, не буду вас запутывать — ее сестра оставила на вашем лбу этот шрам. У Гарри резко пересохло во рту.  — Хотите сказать… вторая палочка у Волдеморта? — его рука задрожали от быстро нарастающей паники, — это его палочка — сестра этой, да? Вы шутите! Не может быть! В этот момент Гарри очень, очень захотелось что-нибудь ударить. Ну конечно, если у него будет палочка, не привлекающая внимание — это будет сестра палочки Волдеморта. Лицо Олливандера, наоборот, выражало что-то между весельем и жалостью, но все-таки сильнейшей его эмоцией было любопытство.  — Думаю, что нам стоит ожидать от вас больших свершений, мистер Поттер. Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть сотворил много великих дел — да, ужасных, но все же великих. Гарри едва удержался от того, чтобы не закричать в голос.  — Знаете, я не хочу брать её, — часто дыша, Гарри развернулся, намереваясь выбежать прочь из проклятой лавки. Может, он просто окунёт свою палочку в краску — и если кто-то спросит, он просто отговорится внезапным — да, крайне внезапным — порывом вдохновения.  — Мистер Поттер. Его остановил тихий голос Олливандера.  — Вы не можете прятаться вечно. Гарри вздрогнул всем телом и тяжело сглотнул:  — Я не прячусь. Я… просто не тот, кого вы хотите видеть. И что бы вы не представляли, я не… Спаситель. Это не я, понимаете? Я просто Гарри Поттер. Я просто… — «очень люблю латынь». Гарри не слышал шагов за спиной, но в следующую секунду Олливандер оказался совсем рядом.  — Это именно то, что я хочу сказать. Думаете, эта палочка выбрала вас из-за шрама? Думаете, кровавая палочка выбрала вас из-за событий в прошлом, о которых вы даже не помните? Медленно повернувшись, Гарри посмотрел прямо в глаза волшебника:  — А разве нет? Олливандер не ответил, но что-то в его взгляде не оставило и следа от былой злости Гарри. На смену ей пришло обреченное принятие. Так было с мечтами о том, что кто-то пришёл за ним, чтоб забрать от Дурслей до того, как он осознал свою магию. Олливандер протянул ему палочку с пером феникса и Гарри, которому не оставалось ничего другого, принял её.  — Остролист и перо феникса, одиннадцать дюймов, очень гибкая прекрасная палочка. Необычное сочетание. 7 галлеонов. Гарри заплатил ему и без лишних слов покинул лавку. Что же, он получил, что хотел. __________ На палочке сюрпризы не закончились. За время, оставшееся до сентября, Гарри открыл для себя истинный смысл приписки в письме из Хогвартса «Ждём ваше письмо с совой». Волшебники использовали для связи, не много ни мало, живых сов. Подумав, Гарри решил купить себе почтальона — им стала огромная чёрная сипуха, которую он назвал Эолом в честь греческого бога ветра. На станции, куда ему удалось попасть без особых происшествий, следуя указаниям Тома, Гарри снова увиделся с Малфоями. Драко оказался рад новой встрече — даже сильнее, чем ожидал Гарри: их знакомство, в конце концов, продлилось всего несколько часов, и он не ожидал, что блондин на самом деле будет так дорожить этим временем. И тем не менее на лице Драко при виде него растянулась улыбка до ушей — всего на несколько секунд, прежде чем скрыться за маской воспитанного чистокровного волшебника. Люциус и Нарцисса тоже были рады его видеть, хотя среди других волшебных семей они, казалось, держались особенно собранно и отстранённо. Перед тем, как над платформой раздались первые гудки, они немного поговорили о том, как провели время до школы. Гарри многое опустил — и ограничился тем, что много читал и готовился к предстоящему учебному году. Драко говорил всё оставшееся время — о поездке с родителями во Францию, о балах и всём остальном, чем занимался последние две недели. Когда настало время ехать, мальчики попрощались со старшими Малфоями и сели на поезд. Они быстро нашли пустое купе и заняли его. Через несколько минут после того, как поезд тронулся, Гарри достал свою светлую палочку. Драко с недоумением посмотрел на неё и перевёл взгляд на Гарри:  — Что случилось с твоей палочкой из кровавого дерева? — спросил он. Гарри вздохнул:  — Я как раз хотел поговорить с тобой об этом. Ты же знаешь, красные палочки… это редкость, так? Драко кивнул, не совсем понимая, почему Гарри начал издалека:  — Да, родители кое-что мне объяснили. Раньше я никогда не слышал о палочках из кровавого дерева, хотя я слышал о магии крови. Это раздел магии, который немного сильнее остальных, особенно когда дело касается ритуалов и всего такого. Министерство, к несчастью, считает магию крови Тёмной, и то же самое относится к людям с кровавыми палочками. Гарри нахмурился:  — Что ты имеешь в виду? Почему магия крови отнесена к Тёмной? Что-то такое крутилось в его голове — что-то, наверняка, важное, но как Гарри не старался вспомнить, ничего не приходило на ум. В конце концов он сдался, решив, что если это что-то и правда было важным, он вспомнит об этом потом. Гарри не совсем понимал саму концепцию «Тёмной» магии. Понятие «Тёмный волшебник» определённо было как-то с этим связано, но он не понимал, как именно. Гарри в принципе не поддерживал идею, согласно которой что-то или кто-то могло быть абсолютно плохим — вещи могли быть использованы во зло, а люди совершали плохие поступки — но для всего нужен был, по его мнению, контекст. Инструменты — к которым он относил и магию — не могли быть в принципе оценены как «плохие» в его понимании. Уран плохой, потому что он радиоактивен и вызывает мутации и смерть? Или хороший, потому что содержит в себе огромное количество энергии? Или он хороший, пока вызывает мутации и смерть врагов того, кому принадлежит? Гарри, тем не менее, понимал, что многого не знает о магии. Его знания ограничивались тем, что какие-то её разделы были Тёмными — плохими — но он не был уверен, в чём была причина. В конце концов — он полагал — если что-то и могло быть абсолютно плохим само по себе, это магия. Почему? Магия. Этим всё сказано. Тем не менее, его интересовало общепринятое мнение. Даже если он мог не считать что-то плохим, другие люди могли с ним не согласиться — и на кону могла оказаться его свобода. Драко пожал плечами:  — Наверное потому, что её слишком часто использовали при преступлениях. Это ведь министерство решает, что Тёмное, а что — нет. Министерство определяет закон. Это, конечно, не значит, что оно всегда право, или что магия крови Тёмная… но так принято. И это значит, что за использование магии крови можно получить наказание, а за теми, кто пользуется кровавыми палочками, следят — не важно, совершили они что-то или нет. Гарри с интересом посмотрел на Драко, расслабляясь. Иногда блондин вел себя как настоящий ребёнок, а иногда рассуждал на серьёзные темы и проявлял себя как начитанного, умного человека. Наверное, так на нём сказалось воспитание — с такими родителями, как Люциус и Нарцисса, сложно было не вести себя немного старше своих лет. Драко с интересом посмотрел в ответ:  — Так что с палочкой? Ты поменял её? Гарри отрицательно помотал головой:  — Я пошёл к Олливандеру и он дал мне купить ещё одну — с ней я тоже чувствовал, что смогу колдовать. Он странно себя вёл… Драко, пожалуйста, не говори об этом никому. Я купил светлую палочку именно затем, чтобы никто не узнал в моей красной кровавую. Не хочу… чтобы на меня косились. Драко смотрел на него, чуть ли не раскрыв рот:  — У тебя две палочки?! Этот старик просто взял и продал тебе вторую?  — Э… да, мы перед этим немного поговорили… а что, так… Не часто случается?  — Конечно нет! — Драко драматично закатил глаза, — иначе мы все бы ходили с двумя палочками как минимум! Ты представляешь, какой бы царил хаос? Это ещё не говоря об аврорах… Как ты убедил Олливандера продать тебе вторую палочку? Дело точно не во влиянии или деньгах — с ними к Олливандеру мой отец пытался. Гарри усмехнулся. Ну конечно Люциус пытался — мужчина был политиком до мозга костей.  — Нет… Я, если честно, сам не понял. Я не говорил ему ничего особенного — думаю, он просто сам был заинтересован в сделке. Моей первой палочкой ведь была кровавая, редкость — наверное, в этом причина, — интуиция Гарри говорила ему не рассказывать Драко о связи его светлой палочки с палочкой Волдеморта. Дело было не в том, что он не доверял блондину — просто ему хотелось побыть нормальным, хотя бы немного. К тому же он не был привычен к подобным ситуациям — и довериться кому-то было страшно. Гарри заранее предчувствовал, что это ещё доставит ему проблем, но на этот раз предпочёл проигнорировать внутренний голос. Он уже отличился с тем, что у него было целых две волшебные палочки — Гарри решил, что пока этого было достаточно. Драко кивнул с задумчивым видом. Он поверил, что Гарри не знал, в чём было дело:  — Олливандер всегда был немного странным. Никто не знает, где лежат его интересы, и кто его союзники. Между ними повисла тишина, которую прервал Драко, положив руку на плечо Гарри:  — Я клянусь, что никому не расскажу твой секрет. Я понимаю, что тайны имеют большое значение, — на последних словах в его голосе проскользнула горечь, и Гарри подумал о том, какие ещё секреты хранил Малфой, — и, конечно, если тебе будет нужна помощь с кровавой палочкой, я постараюсь помочь. Гарри с благодарностью принял помощь блондина. Что-то в том, как двинулась магия Драко, подсказало ему, что тот говорил искренне. В конце концов, Гарри понимал, что как Малфой Драко должен понимать значение секретов. Дети не говорили с горечью без причины. Напряжение, вызванное в начале поездки серьёзным разговором, рассеялось с ходом поезда. Они перешли на другие темы — более легкие — и говорили о путешествии Драко и Хогвартсе. Гарри признался, что много читал о зельеварении — и, как он и ожидал, Драко было приятно это услышать. В свою очередь блондин выложил всё, что знал, о факультетах в Хогвартсе, и в процессе точно дал понять, что очень хотел бы, чтобы Гарри оказался с ним на Слизерине. Гарри не был в этом уверен:  — То есть, смотри, дело не в том, что я не хочу на один факультет с тобой — просто я не уверен, что Слизерин подходит именно мне, — он не стал делиться тем, что не хотел, чтобы его считали Тёмным. Гарри понимал, что весь волшебный мир видел в нем Символ Света; он не хотел быть Светлым — но, попади он в Слизерин, это бы вызвало общественный резонанс. Учитывая всё это, Равенкло было для него лучшим вариантом. За всю поездку их прервали только дважды: сначала в дверях их купе появилась девочка с гнездом на голове, которая требовала их помощи в поисках чьей-то жабы — её Драко молча выставил в коридор, а потом была женщина с тележкой, у которой ни один из них не стал покупать сладости. Перед тем, как поезд остановился, они не спеша переоделись. Гарри глубоко дышал. Вот оно — оглядываться было некуда, оставалось только идти вперёд. __________ В замке, тем временем, Альбус Дамблдор поправил свои очки-половинки, стоя у окна, и смотрел в ту сторону, где с поезда сходили дети. За ним со своего насеста умными глазами наблюдал Фоукс. Наконец-то.