Неполноценность

Если и есть бесспорная истина, то только одна: всё проходит.

***

      Свет медленно тянулся вглубь коридора, вытесняя остатки долгой ночи. Один из лучей скользнул по лицу молодого солдата. Тот зажмурился — не столько от солнца, сколько от усталости. Вторые сутки без сна давали о себе знать.       Он зевнул и покосился на товарища. Тот держался бодрее, хотя под глазами тоже залегли тени.       — Говорят, операция прошла безупречно. Практически без потерь, — произнёс парень с гордостью. На его губах появилась улыбка, а в карих, но уже глубоко посаженных глазах, плескалось восхищение.       — А что ты ожидал от нашего «свирепого лиса»?       Новости с фронта достигли города быстрее, чем сами солдаты. Широко известный народу генерал-оберст Аккерман за кратчайшие сроки захватил важный оборонительный район, который не удавалось взять месяцами.       Они обменялись ещё парой фраз — и на этом силы иссякли. Парень уставился в пол, постукивая пальцами по ремню.       На другом конце коридора открылась дверь. Оба вскинулись одновременно.       К ним приближался мужчина — в тишине звук его шагов звучал особенно отчётливо. Солдат выпрямился раньше, чем понял, кто идёт.       Мужчина появился из полумрака. Короткие чёрные волосы зачесаны назад, лицо невозмутимое, почти юное — если бы не глаза. Серо-голубые, пронзительные, с тяжёлыми тенями под ними. Глаза человека, который не спал уже очень давно. Или который видел слишком много, чтобы сон приносил покой.       Он не смотрел по сторонам. Не замедлялся. Просто шёл вперёд, будто всё вокруг уже принадлежало ему. Солдат узнал его. Легенда.       — Доброе утро, господин генерал-оберст! — выпалил солдат.       — Доброе, — ответил тот коротко и прошёл мимо.              И только когда шаги затихли, парень понял, что всё это время не дышал.

***

      За дверью пахло бумагой и чернилами. Высокие стеллажи уходили под потолок — отчёты, папки, книги, документы. Комната просторная и светлая. Слишком спокойная для места, где решают, кому умирать.       Аккерман прошёл вглубь кабинета и остановился. Он не любил ждать, но и заговаривать первым не спешил. Пока просто наблюдал.       Эрвин Смит сидел за столом, перелистывая документы. Его движения были живыми, уверенными — он не выглядел человеком, которого можно застать врасплох.       — Генерал Эрвин, — наконец обратился мужчина к хозяину кабинета, прерывая тишину. Голос прозвучал ровно, но жёстче, чем требовалось. — У меня не так много времени. Надеюсь, причина вызова того стоит.       Он машинально потёр запястья. Привычка.       Эрвин поднял голову, и его густые светлые брови приподнялись. Секунда — и на лице появилась улыбка, расправляя строгие черты лица.       — Леви. — Он встал, протянул руку. — Рад, что ты приехал.

      Леви пожал её коротко, без тепла.       — У меня для тебя радостная новость, — продолжил Эрвин. — С сегодняшнего дня тебе официально присваивается звание генерал-фельдмаршала, мой друг! Главнокомандующий давно ждал от тебя таких свершений. В скором времени тебе предстоит сменить давно приевшиеся погоны и начать новую жизнь. Мои поздравления, Леви!       Леви не изменился в лице. Только уголок губ едва заметно дёрнулся в сухой усмешке. Ни радости, ни интереса — как будто всё происходящее вокруг его совершенно не волновало.       — Спасибо, — сухо. — Но ты мог написать.       Он натянул перчатки, скрывая потрескавшуюся, пересохшую от ветра и холода кожу.       — Я только с фронта. Не люблю лишние поездки.       — Я позвал тебя не ради этого.       Эрвин достал папку и положил её на край, сдвинув в сторону лежащие бумаги.       — Сядь.       Леви опустился в кресло. Медленно обвёл взглядом кабинет, проверяя, изменилось ли здесь хоть что-то за время его отсутствия. Всё оставалось прежним: стеллажи, заваленные бумагами, аккуратно разложенные отчёты, чернильница у края стола. Порядок, доведённый почти до абсурда. Ничего лишнего.       Взгляд остановился на окне за спиной Смита. Холодный воздух проникал внутрь, шевеля края бумаг.       Леви перевёл взгляд на Эрвина. Он уже знал: дело не в повышении. Приказ явиться пришёл сразу же после операции. Короткий и сухой.       Улыбка исчезла с лица Эрвина. Сейчас перед ним сидел не старый друг, а рейхсмаршал, один из самых влиятельных людей страны. Эрвин протянул папку. Она была тонкой — всего несколько листов, но Леви знал: в таких папках обычно самое важное.       — Операция «Фаренвальд». — Эрвин говорил ровно, без эмоций. — Официально — ты занимаешься отбором перебежчиков для внедрения в тыл противника. Твоя цель — найти тех, кто может дать информацию о перемещениях советских войск.       Леви пробежал глазами по тексту. Формулировки были сухими, бюрократическими.       — А неофициально?       Эрвин помедлил.       — Неофициально — ты ищешь крота. Кто-то сливает информацию о наших операциях. Фюрер считает, что предатель работает в высших кругах. Мои источники указывают на одного человека.       Он пододвинул Леви ещё один лист.       — Ученый-медик. Работает с СС, но у него слишком много связей с советской стороной. Он мог быть завербован ещё до войны.       Леви посмотрел на фотографию. Неприметное лицо, очки, белый халат.       — Ты хочешь, чтобы я его убрал?       — Я хочу, чтобы ты разобрался. — Эрвин откинулся на спинку стула. — Он находится в лагере «Фаренвальд». У тебя есть доступ, есть полномочия. Сделай это тихо. Чисто. Никаких следов.       Леви усмехнулся.       — Звучит как обычная грязная работа. Зачем было вызывать меня с фронта?       Эрвин посмотрел ему прямо в глаза.       — Потому что я никому не доверяю. Только тебе.       Леви убрал папку.       — Разберусь.       Он уже собирался встать, когда Эрвин остановил его.       — Леви.              Пальцы Эрвина сомкнулись на его локте. Аккерман медленно повернул голову. Взгляд стал холоднее.       — В чём дело?       — Почему бы тебе не обратиться к Зое? Она была бы полезна.       Аккерман выдернул руку.        — Когда мне понадобится содействие оберстгруппенфюрера СС, я попрошу её сам.       — Она часто появляется рядом с тобой, — заметил Эрвин.       — Слишком часто, — Леви усмехнулся без тени веселья. — Эта четырёхглазая надоедает. Мы в разных подразделениях, но я вижу её чаще, чем своих подчинённых. Если так продолжится, я сдохну от нервов. Или она от моих рук.       Эрвин усмехнулся, не поверив ни на секунду. Он внимательно смотрел на Леви поверх сцепленных в замок руки, словно пытаясь поймать то, что тот старательно скрывал.       — В таком случае страна потеряет сразу двоих, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — А позволить себе это сейчас мы не можем.       Эрвин внимательно смотрел на него, словно пытался прочитать между строк.       — Зое всегда была заботливой. Настойчивой. И полезной. — Он выделил последнее слово. — Не будь к ней слишком строг.       Он замолчал, прислушиваясь к чему-то за окном. Затем тихо добавил:       — В такое неспокойное время нужен кто-то, кому сможешь доверить жизнь.       — Мне хватает пистолета.       — Я серьёзно, Леви.       Он встал, поворачиваясь спиной к гостю. Аккерман проследил за ним, вставая следом.       — Кое-что произошло. Лучше, если мы с тобой будем реже появляться вместе, — сухо произнёс он, доставая сигареты из кармана.       Аккерман прищурился.       — Для этого поздновато, — ответил в тон ему. — Причина?       — Что-то нехорошее грядёт. Нам стоит быть во всеоружии.       Эрвин выпустил дым и начал писать на листке. После протянул ему. Аккерман тут же развернул его. Пробежался взглядом по бумаге и сжал в кулаке. Он поднял взгляд. Смит не смотрел на него. Он упёрся в окно. Лица было не разобрать.       Аккерман усмехнулся и, не произнося ни слова, развернулся к двери.

***

      — Господин генерал! — водитель уже ждал у машины. — Велите трогаться?       — Да.       Леви опустился на заднее сиденье. Он не стал натягивать фуражку — просто откинул голову на спинку и прикрыл глаза на секунду. Усталость давила на плечи.       Машина тронулась. За окном поплыли серые здания, пустые улицы, редкие прохожие, которые спешили укрыться от войны в своих домах.       Аккерман открыл глаза и посмотрел на папку, лежащую рядом. Внутри приказ. А ещё предупреждение. «От тебя хотят избавиться». Фраза из записки Эрвина эхом звенела в голове. Он сжал челюсть. Эрвин не писал таких вещей без причины. Если он сказал это — значит, знал точно. Или, по крайней мере, подозревал. Дело пахло Берлином. Канцелярией. Или чем-то глубже.       Аккерман достал сигарету, закурил. Дым смешался с холодным воздухом, проникающим через приоткрытое окно.

***

      Дорога заняла больше времени, чем он ожидал. Аккерман пробежался взглядом по документам.       «Цель: Сбор информации о перемещениях советских войск на восточном фронте. Использование перебежчиков и завербованных кадров. Приоритет — внедрение в тыл противника. Ответственный: Генерал-фельдмаршал Леви Аккерман».       Аккерман скривился. Он сжал папку. Сбор информации. Работа для абвера, а не для него. Эрвин что-то скрывал. Леви это чувствовал. Но он привык доверять ему.       Мужчина перевернул страницу. Пробежался взглядом по списку.       — Иван Петров. Бывший капитан. Знает систему снабжения. Готов к сотрудничеству.       — Александр Ковальчук. Инженер-строитель. Работал на укреплениях.       Леви захлопнул папку и откинулся на спинку сиденья. За окном уже виднелись очертания объекта — серые бетонные стены, ржавые рельсы, колючая проволока.       Фаренвальд.       Машина остановилась. Аккерман вышел, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Холодный ветер ударил в лицо, принося запах сырости, металла и чего-то ещё — тошнотворно-сладкого, что он уже привык не замечать.       Он отправил водителя на заправку и двинулся к воротам. Навстречу уже шёл Кирштайн. Солдат заметно прихрамывал — свежая рана, судя по повязке, пробитой насквозь. Лицо бледное, под глазами круги. Но он держался прямо.       — Господин генерал-оберст, разрешите доложить.       Аккерман кивнул.       — По пути попали в засаду. Потери есть. — Кирштайн сглотнул. — Взяли живых. Но…       Он запнулся. Леви не любил, когда его подчинённые подбирали слова.       — Но? — коротко бросил он, не сбавляя шага.       — Они молчат. Все, кроме одного. — Кирштайн зашагал рядом. — И у них нет документов. Ничего. Ни медальонов, ни красноармейских книжек. Как будто их отправили сюда нарочно.       Мужчина резко остановился.       — Откуда они?       — Неизвестно. Мы не поняли, как они так близко подобрались. И когда поняли, что их будут допрашивать, несколько покончили с собой. Остальные — молчат.       Аккерман нахмурился.       — Покажи мне их.       Они пересекли ворота, и мужчина понял, почему Кирштайн так нервничал. В центре двора стояла группа солдат, но не они привлекли его внимание. Ханджи Зое. Оберстгруппенфюрер СС стояла посреди всего этого хаоса с таким видом, будто находилась не в военном лагере, а в собственной лаборатории.       Она что-то увлечённо рассказывала окружившим её солдатам, активно жестикулируя и размахивая руками. По выражениям их лиц было трудно понять, слушали они внимательно или просто боялись уйти.       Несколько человек стояли с таким видом, словно предпочли бы вернуться под артиллерийский обстрел.       Ханджи продолжала говорить. Судя по обрывкам долетавших слов, речь снова шла о её экспериментах. Кто-то нервно кивал, кто-то смотрел в землю. Сама же Зое выглядела совершенно счастливой.       Её хвост постоянно бил по спине, очки поблёскивали на солнце, а глаза сияли тем странным сочетанием искреннего восторга и лёгкого безумия, которое всегда заставляло людей чувствовать себя неуютно.       Увидев её однажды за работой, Леви окончательно убедился: грань между гениальностью и помешательством существует только для обычных людей.       Увидев его, она осветилась улыбкой. Слишком яркой для этого места.       — Кирштайн, — процедил Аккерман. — Что она здесь делает?       — Госпожа оберстгруппенфюрер прибыла сегодня утром. Сказала, что у неё задание от командования.       Мужчина стиснул челюсть. Он двинулся вперёд. Ханджи уже шагала к нему, не обращая внимания на вытянувшихся в струнку солдат.       — Какими судьбами, оберст? — спросил Леви, не замедляясь.       Она улыбнулась ещё шире.       — Слышала, у тебя сегодня интересный день, — в её голосе мелькнула тень чего-то, что Аккерману не понравилось. Она знала что-то. — Я не могла пропустить такое зрелище.       — Зрелище? — он бросил на неё холодный взгляд.       — Ну, ты же любишь работать с необычными кадрами. — Она пожала плечами. — А я люблю наблюдать.       Леви промолчал. Внутри него закипало раздражение.       — Я разберусь сам, — сказал он сухо.       — Конечно-конечно, — Ханджи не сбавляла шага. — Я просто посмотрю. Если ты не против.       Леви остановился и посмотрел ей прямо в глаза.       — А если я против?       Она не смутилась. Только улыбнулась уголками губ.       — Тогда я просто постою в сторонке.       Ханджи махнула рукой своему помощнику — высокому русому парню, который всё это время держался позади. Тот замер, потом отошёл ещё дальше, но взгляда с неё не спускал. Когда она заговорила снова, голос изменился. Театральная маниакальность исчезла, осталась только тихая, почти робкая девушка — та, которую знали лишь немногие.       — Слышала от Эрвина, тебя повысили, — произнесла она с лёгким волнением, теребя ткань формы левой рукой. — Поздравляю. Отличный повод отметить. Давай поужинаем в том новом ресторане?       Она произнесла это слишком быстро, словно боялась передумать и коснулась его руки. Леви дёрнул ладонью, стряхивая её пальцы. Он несколько секунд смотрел на неё молча, будто оценивал степень повреждения её рассудка. Потом перевёл взгляд вперёд.       — Сходим, как только я вырасту до Родосса, — ответил он с ледяным сарказмом. — А пока твоё присутствие убивает рабочий настрой. Моим подчинённым хватит одного взгляда на тебя, чтобы разочароваться в женщинах навсегда. Не порти им жизнь.       Ханджи сжала губы. Горечь мелькнула в глазах, но она быстро спрятала её.       — Тем не менее, тебе повезло. — Он отвернулся, будто не заметил. Замедлил шаг. — Сейчас ты будешь не лишней.       Ханджи удивлённо моргнула. За последние несколько лет она слышала от него что угодно: угрозы, оскорбления, замечания, приказы. Но признание собственной необходимости — почти никогда. Поэтому на несколько секунд даже растерялась.       Он свернул за угол, и Ханджи послушно пошла за ним. Впереди показалась старая постройка. Стены в пулевых отметинах, облупившаяся штукатурка, трещины, которые, казалось, держали здание на честном слове. У её основания стояли пленные.       Измождённые, грязные, с заломленными за спину руками. Кто-то стоял, кто-то стоял на коленях, уткнувшись взглядом в землю. Их было человек десять — слишком мало для такой партии.       Леви остановился. Медленно прошёлся вдоль ряда. Ханджи тоже внимательно рассматривала пленных. В отличие от остальных людей, её взгляд задерживался не на лицах. Она смотрела на руки, на следы ранений, на походку, на состояние кожи. Мысленно разбирала каждого по частям. Некоторые пленники заметили это. И неожиданно начали нервничать сильнее, чем при виде направленных на них автоматов.       — Господин генерал-оберст, — отчеканил Кирштайн, — перед вами те самые красноармейцы. Отвечать на вопросы категорически отказываются. При них не было ни опознавательных медальонов, ни красноармейских книжек. Похоже, избавились заранее.       Мужчина кивнул, не оборачиваясь.       — Постройте их.       Солдаты рявкнули. Пленные, спотыкаясь, вытянулись в неровную шеренгу. Несколько человек упали на колени — их просто толкнули сзади. Они попытались подняться, но удержали на месте. Верёвки впивались в кожу до красноты. Узлы затянуты так, что каждый вдох напоминал о беспомощности.       Аккерман не торопился. Хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Несколько стариков с пустыми глазами. Пара крепких мужчин — они ещё пытались держаться. И несколько юных. Чистые лица, почти нелепые в этой грязи и крови.       Кого сюда привели?       — Кто старший? — спросил он тихо.       Ответа не было. Только тяжёлое дыхание нескольких человек. Леви поднял руку. Короткий жест — почти незаметный. Выстрел прогремел мгновенно. Пуля вошла в грудь самого младшего — мальчишка лет четырнадцати, не больше, опрокинулся назад, даже не вскрикнув. Пыль неторопливо смешалась с кровью, расползаясь багряным пятном к основанию стены.       Аккерман бесстрастно уставился на остальных. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он ждал. Всегда кто-то ломался. Ханджи чуть приподняла брови — не от шока, а от интереса. Она следила за происходящим как учёный, изучающий реакцию подопытных.       И именно тогда Аккерман почувствовал взгляд. Резкий, прожигающий — слишком уверенный для человека, который только что видел смерть товарища.              Он повернулся и сразу же обнаружил источник. Юноша — на вид лет восемнадцати — стоял в третьем ряду. Тёмно-каштановые волосы небрежно свисали на лоб, обрамляя округлое, слегка вытянутое лицо. Он смотрел на Леви так, словно между ними не было ни оружия, ни расстояния, ни власти. Словно они стояли на равных.       Ненависть в его глазах была яркой. Губы сжаты до белизны, мышцы шеи натянуты. Ярость, смешанная с безысходностью. Но не со страхом. Страха не было.       Аккерману доводилось видеть такие глаза на поле боя. У смертников. У тех, кто уже решил, что умрёт, и потому не боится ничего. Обычно такие люди погибали среди первых — их ярость делала их слепыми, они бросались в бой без оглядки, вдохновляя остальных на отчаянные шаги. Но этот не выглядел сломленным. Он наблюдал.       Аккерман остановился в шаге. Юноша не отвёл взгляда.       — Кто разрешил тебе смотреть мне в глаза, отродье?       Аккерман ударил. Коротко, носком сапога. Тело юноши качнулось, но он удержался на ногах — только сделал шаг назад, восстанавливая равновесие. Кровь потекла из рассечённой губы, закапала на грязную рубашку тёмными пятнами.       Он сплюнул. И снова поднял глаза на него. Ни боли. Ни страха. Только этот пугающий, холодный расчёт.       Мужчина схватил его за волосы и прижал голову к земле. Сила была чётко рассчитанной — без лишней жестокости, но так, чтобы тот ощутил разницу в весе и положении. Камни впились в щёку, оставляя кровоточащие царапины. Юноша не издал ни звука.       Рядом солдат ударил другого пленного — так, как Леви и ожидал: быстро, без колебаний, с той механической жестокостью, к которой привыкаешь на войне. Тот рухнул, простонав, схватившись за живот.       Юноша перед Леви извернулся, пытаясь увидеть его. Мужчина отметил это особенно. Жан подал хлыст. Он взял его — скорее по привычке, чем из необходимости. Кожаная рукоять удобно легла в ладонь. Он не любил эту работу, но делал её хорошо.       — Я задаю вопрос, — произнёс Аккерман, не повышая голоса. — От твоего ответа зависит, умрёте вы быстро… или очень долго.       Он выдержал паузу, давая словам осесть.       — Ты понимаешь, верно?       Аккерман бросил взгляд на остальных. Они оцепенели, но понимали каждое слово по выражению его лица и тону. Хорошо. Страх работал.       — Я терпеть не могу неподчинение. И грязь тоже не люблю. И когда мне отвечают молчанием, воображая себя невероятными смельчаками со стальными яйцами, — его голос стал ленивым, почти скучающим. — Но это поправимо.       Он наклонился к юноше, не отпуская его волос.       — Поэтому, прежде чем я получу свой ответ, а я его непременно получу, — с нажимом произнёс Аккерман, — сначала вам отрубят руки по локоть и ноги по колено. Затем вырвут язык. Выколют глаза. А остатки вашего «тела» поместят в сосуд и будут хранить, не давая сдохнуть. Наблюдать, как вы гниёте заживо. Как мухи откладывают яйца в ваши открытые раны. Как вы молите о смерти, но она не приходит.       Он выпрямился и кивнул в сторону Ханджи.       — Вот она. — Его голос звучал буднично. — Выше всяких похвал, когда речь идёт о творческом подходе.       Ханджи улыбнулась.       — Это неправда. Я давно стараюсь быть гуманнее.       Женщина поправила очки.       — Например, в прошлый раз я доказала, что человек способен прожить значительно дольше без зрения, чем принято считать.       Во дворе повисла тишина.       — Правда, под конец испытуемый почему-то перестал сотрудничать.       — Ханджи.       — Что?       — Замолчи.       Леви перевёл взгляд на юношу. Тот молчал. Стоял на коленях, но держался так, будто его поставили на колени против воли — и он ждал момента, чтобы подняться.       Он знал, что юноша не заговорит. И не потому, что тот не мог — он видел его руки, сжатые в кулаки до белизны, видел, как его глаза метались по рядам, словно он что-то искал, кого-то высматривал. Он мог говорить. Он просто не хотел.       — Молчишь? — Леви наклонился к нему, почти касаясь его уха. — Что ж, посмотрим, как долго ты протянешь.       Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Воздух, казалось, застыл. Два пленника сзади начали что-то бормотать — один молитву, другой просто тихие, бессвязные слова. Жан сжал автомат, переводя взгляд с Леви на пленных.              Аккерман поднял руку.       — Я всё скажу! — истеричный крик разрезал тишину.       Крупный мужчина с азиатской внешностью рванул вперёд, падая на колени перед Леви. Его руки дрожали, лицо было мокрым от пота и слёз.       — Я всё скажу, только не убивайте! Я знаю, кто старший! Я…       Он осёкся, встретив взгляд юноши. Холодное, немигающее предупреждение.       — Убейте его, — произнёс Аккерман.       — Нет! Нет, пожалуйста, я не…       Выстрел. Тело рухнуло лицом в пыль. Кровь быстро пропитала землю, делая её тёмной и влажной. Леви не смотрел на мертвеца.       — Трус заслуживает худшей смерти, — произнёс буднично. — Забирай. Делай что хочешь.       Ханджи чуть наклонила голову, оценивая подарок. Жан кашлянул, переступая с ноги на ногу.       — Господин генерал-оберст… остальные?       Леви обернулся медленно, словно возвращаясь из своих мыслей.       — Проблемы со слухом? — Его голос был бесстрастным, почти скучающим. — Я же сказал. Сделаем из них свиней.