Неполноценность

      Мужчина отвернулся, бросив короткий взгляд на поразительно яркое солнце — слишком спокойное, как для места, где земля насквозь пропитана чужими криками. Он поджал губы: выбирал слова или боролся с раздражением — никто бы не понял.       Позади стояла Зое. Всё с тем же азартным огоньком в глазах, она наблюдала за пленными так, будто изучала редкие образцы. Её улыбка — нервная, возбуждённая — только сильнее подчёркивала контраст между хрупким хохотком учёного и хищной сутью офицера.       Она заторопилась вслед за Леви, почти подпрыгивая от нетерпения.       Как только они вышли на утоптанную тропу, пространство накрыл привычный вой лагеря: окрики, глухие удары, рывки цепей, грохот шагов. В этот хаос неожиданно вплёлся чёткий, уверенный голос — тот самый юноша.       Он говорил не громко, но так, что звук прошил пространство насквозь. Аккерман шёл дальше. Он демонстративно не реагировал — скучно рассматривал одинаковые холмы, пыльные кусты, серость горизонта. Но через пару шагов замедлил ход. На мгновение.       Достаточно, чтобы дать понять — он услышал.       Юноша уловил это мгновение с точностью хищника.       — Нет у нас командования, — сказал он ровно. — Кинули нас. Поэтому и сказать нечего: не знаем — и не узнаем. Можете всех нас положить.       Он слегка усмехнулся, и даже при ожидании удара или выстрела не изменил позы — лишь бросил короткий взгляд вверх, на Леви:       — Но если так надо, могу сам заняться поисками этого «капитана». Или вы сами? — веселясь шатен вперился острым взглядом в Аккермана, который стоял абсолютно недвижимый, и поймал его взор ничего не выражающих тускло серых глаз.       Он говорил слишком уверенно для пленного. Слишком контролируемо. Слишком… осознанно. И смотрел прямо на Аккермана — без почтения, но и без вызова. Словно на равного.       И это было кощунственно — и потому особенно заметно.       Естественно Аккерман не верил ему ни секунды. Если бы их действительно бросили — они бы не позволили погибнуть мальчишке. Даже самое неповоротливое подразделение инстинктивно защищает младших.       Но его насторожило другое: юноша говорил на диалекте, который последние пятнадцать лет вытесняли отовсюду. На котором уже почти никто не говорил. И говорил на нём так естественно, будто вырос среди тех улиц. Аккерман узнал его сразу. Потому что сам когда-то говорил на нём так же.       Белобрысый солдат за спиной Леви не выдержал.       — Не дерзи, свинья! — рявкнул он и попытался ударить пленного.       Удар получился звучным — но реакция юноши была почти пугающе спокойной. Ни звука. Ни едва заметного движения. Только лёгкое сжатие челюсти. Это довело солдата до ярости.       Но Леви поднял руку — коротким, резким движением, от которого тот мгновенно замолчал и побледнел.       Светловолосый пленный — тот, что раньше попал в руки Аккермана — следил за происходящим так, будто предчувствовал: сейчас случится что-то опасное. Его взгляд метался от солдата к Леви — и обратно.       Когда белобрысый прошёл мимо него, в нём что-то дрогнуло — чутье или страх. И он оказался прав.       Солдат шагнул к Леви, и в ту же секунду генерал-фельдмаршал, с ленивой точностью хищника, ударил — коротко, резко, словно поправляя провисшую деталь в механизме. На щеке немца вспыхнул огненно-красный след.       — Понимаешь, в чём твоя вина? — строго спросил Аккерман. Немец несколько заторможенно кивнул, отнимая руку от лица. На его левой щеке красовался болезненный след — ярко-огненная отметина, оставшаяся после удара хлыстом.       Солдат кивнул, ошеломлённый больше неожиданностью, чем болью.       — Дисциплина, солдат, — сказал Леви, ровно, холодно, без единой эмоции. — — Дисциплина — это то, чему ты должен был научиться ещё будучи зелёным сопляком. У меня нет времени воспитывать тех, кто упустил своё место в казарме. Твоё рвение вызывает уважение, но даже самое незначительное самоуправство по отношению к таким никчёмным шавкам, как этот пленник, — он кивнул в сторону юноши, — в период, когда стране нужны рабочие руки, может расцениваться как измена.       Его тон был ледяным, почти скучающим. Но именно эта скука заставила белобрысого солдата резко побледнеть.       Он даже не подумал о том, что генерал только что противоречил сам себе. Это не имело значения.       Его поучительный тон заставил белобрысого солдата пристыженно опустить голову и кивнуть в знак согласия, совсем не задумываясь о том, что генерал противоречил своим же словам.       Он склонил голову, произнеся:       — Шутце Манфред Кох приносит извинения, господин генерал-оберст, — выдавил тот.       Вернувшись в строй, Манфред впился взглядом в пленника, который позволил себе едва заметную ухмылку. Это вывело его из себя окончательно.       Внутри него всё перекручивалось от злости: «Как этот недочеловек смеет смотреть так на меня? На того, кто по праву стоит выше? Почему я тогда не придушил его, пока была возможность?»       Эти мысли сверлили голову, пока юноша не отвёл взгляд. Лишь тогда Манфред смог сглотнуть.       Аккерман подошёл к нему. Перешагнул через тёмное влажное пятно и остановился.       — Что делает представитель Северного Рейна-Вестфалии среди красноармейцев?       Он не отреагировал, но глаза расширились на одну-единственную долю секунды — микродвижение, которое нельзя было заметить обычным взглядом. Но Аккерман не отводил взгляда.       Он схватил его за подбородок — не грубо, но властно — и приподнял лицо. Теперь, вблизи, парень выглядел старше. Лет девятнадцать, может двадцать. Но взгляд… слишком взрослый.       Слишком тёмный, слишком пустой — и в то же время наполненный чем-то, что могло вспыхнуть в любой момент.       Огонь цели. Не сломленности. Не ненависти. Именно цели.       Леви отметил старый тонкий шрам, сухую, жилистую мускулатуру, следы давно заживших травм, — всё это складывалось в образ, который не соответствовал ни красноармейцу, ни дезертиру.       Было в нём… что-то. Неуловимое. Но пока бессмысленное.       — Этот диалект нельзя выучить, — тихо произнёс Леви. — Его уже никто не учит.       Что-то в его взгляде начало проясняться, но Ханджи вмешалась, как всегда, в самый неподходящий момент:       — Может, выучил у тех, кто сбежал? — она наклонила голову, как всегда отдаваясь идее. — Таких уже достаточно.       Леви резко посмотрел на неё — коротко, но достаточно, чтобы она поняла, что зашла на территорию, куда ей вход был закрыт.       — Нет, — отрезал он.       Он не объяснял. Даже ей.       На задворках сознания — первый звоночек. Картина, которая Леви не нравилась.       Юноша явно понял это по взгляду Аккермана, но различить эмоции не сумел.       Тем временем Ханджи уже шагала к парню. Её улыбка была слишком светлой для этого места — и от того только тревожнее. В ней было странное сочетание искреннего энтузиазма и холодного научного любопытства: она изучала не пленника — экземпляр.       Она остановилась перед ним, не обращая внимания на напряжённую тишину вокруг. Пленные отшатнулись от неё, как от огня. Один попытался плюнуть — и за секунду она скрутила ему руку так, что воздух разрезал короткий, сдавленный вскрик.       — Как тебя зовут? — почти ласково спросила она, будто не замечая свиста боли позади.       Парень чуть отвёл взгляд, и Ханджи проследила, куда именно. Светловолосый юноша — тот, что раньше наблюдал с настороженной тишиной — смотрел на пленного так, будто пытался предупредить его. Или удержать.       Контакт длился мгновение. Но был слишком насыщенным, чтобы Ханджи не заметила.       — Эрен, — сказал он просто.       Ханджи оживилась моментально, как будто ждала этого.       — О! Значит, немец? Как… «честь», да? — она улыбнулась ещё шире. — Интересный выбор.       Он лишь кивнул.       Она рассмеялась громко, искренне, так, что солдаты по инерции попытались вытянуться в струнку от внезапного звука.       — Немец–большевик! Да если бы я такое услышала в докладе, засмеялась бы в лицо тому, кто его писал! Ха-ха-ха!       Она чуть ли не хлопала себя по коленям и, смеясь до слёз, повернулась к Леви:       — Ну скажи же, генерал Аккерман!       — Генерал-фельдмаршал, оберстгруппенфюрер, — холодно поправил он. — И держите себя в руках.              Ханджи замолчала, но глаза всё равно блестели.       Аккерман редко интересовался пленными. Для него это были расходные тени, в лучшем случае — источники информации.       Он перевёл взгляд на светловолосого парня:       — Имя дружка.       Эрен молчал. Молчал упрямо, почти вызывающе — хотя прекрасно понимал, в каком положении они оказались. Он знал, что их могут прибить прямо здесь, без лишних вопросов. Знал — и всё равно не собирался раскрывать хоть что-то.       Леви едва заметно кивнул Манфреду. Кох шагнул вперёд слишком охотно, с тем рвением, которое мужчина ненавидел в солдатах: рвением, не направленным в дело.       В следующее мгновение Эрен оказался на земле. Кох навалился сверху и начал бить — жёстко, бессистемно, как бьют не для допроса, а чтобы выпустить собственную ярость. Удары сыпались по рёбрам, по животу, по лицу; сапог скользнул по реберной дуге, и Эрен услышал мерзкий хруст — чужой рукой дёрнули слишком резко. Сдержать стон он не смог.       Леви даже бровью не повёл. Он услышал свой собственный приказ так же глухо, как и пленники — привычно, без внутреннего колебания.       Когда в воздухе раздался первый выстрел, даже Манфред остановился.       Эрен повернул голову. Время будто замедлило шаг — один, второй, третий солдат рухнул в пыль. Кто-то попытался вскрикнуть, кто-то не успел.       До него оставалось двое.             Тогда светловолосый парень — тот, чьё имя Леви хотел услышать — рванулся вперёд.       — Довольно! Моё имя Армин! — выкрикнул он. Голос дрогнул, но держался.       Почти сразу рядом с ним грохнул ещё один выстрел. Армин вздрогнул; не от страха — от бессилия.       Леви медленно перевёл взгляд на него. На долю секунды задержал — будто прикидывая, стоит ли реагировать. Потом отвернулся к Ханджи и негромко сказал что-то ей — короткую, сухую фразу.       Она нахмурилась, затем кивнула. Только после этого Леви лениво поднял руку — знак остановиться.       Манфред резко замер, будто его ударили по затылку. Эрен выдохнул сквозь зубы — то ли от облегчения, то ли от новой волны боли.       Леви, не меняя темпа шага, бросил Жану хлыст — тот ловко перехватил рукоять, будто только и ждал команды. Сам Аккерман даже не взглянул больше в сторону пленных. Он просто развернулся и ушёл с кровавого поля в сторону здания, как человек, который закончил неприятную, но необходимую работу и не намерен тратить на неё ни секунды лишнего внимания.       Леви никогда не отдавал чужим то, что мог сделать сам. Пусть фельдмаршал и не должен марать руки — он давно перестал обращать внимание на такие условности.       Руки отмываются. А провал — нет.

***

      — Ты же фельдмаршал. Ты мог послать сюда кого угодно, — Зое шагала рядом, пытаясь не отставать. — Почему ты вообще этим занимаешься?       Леви даже не повернул головы:       — Потому что, Ханджи, — произнёс он устало, — я слишком хорошо знаю цену чужой халатности.              Она приподняла бровь — редкость; его ответы почти всегда были односложными, не выходящими за пределы «да» или «нет».       — Когда дело касается пленных «нестандартного профиля», — тихо продолжил он, — ошибка младшего лейтенанта стоит дороже, чем моя потерянная ночь. Один неверно составленный протокол — и где-нибудь на стыке фронтов пропадает целая дивизия. Или взрывается мост, который «должен был быть безопасным». И потом спрашивают с меня.       Он говорил ровно, без эмоций. Будто озвучивал давно выверенную аксиому. Опыт, который въелся под кожу.       — Поэтому я делаю всё сам. И если тебе это кажется странным, — он бросил на неё хмурый взгляд, — тебе стоит как-нибудь почитать статистику провалов допросов у гестапо. Настоящую, а не утверждённые копии.       Ханджи впервые за разговор не нашла, что сказать.       Они подошли к трёхэтажному зданию — вытянутому, почти замковому, с крепкими стенами и узкими окнами. Фаренвальд. Эта цитадель стояла посреди обширного двора, окруженного каменными стенами.       Внутри двора слышался привычный хаос: пробные выстрелы, визг двигателей, ругань механиков, гул работающих стендов. Инженерные бригады испытывали новую технику; плотные лесозащитные полосы по периметру скрывали базу от случайного взгляда и прямой аэроразведки.       Леви остановился на середине лестницы и обернулся к Зое:       — Напрягись и подумай. Что сделали бы опытные солдаты на их месте?       Зое кивнула, пытаясь включить аналитику. Он продолжил:       — Смиренно ждали бы приговора? Глупость. Они бы либо попытались бежать, либо спровоцировать хаос, либо договориться, либо умереть с пользой. А что сделали эти? Сидели и хлопали глазами, пока их убивали. Кроме того желторотика — но такие только и умеют, что вертеться языком, чтобы выжить.       Он поднялся выше, голос становился суше:       — Командование их бросило? Не верю. Какова вероятность, что в одном месте окажутся два немца, и один говорит на нижнесаксонском? Мизерная. Но возможная. Верю ли я, что это совпадение? Нет. Верю ли я в их легенду? Тем более нет.       Он махнул рукой:       — Имени даже выдумать толком не смогли. Нам лишь осталось выяснить, что им поручено и успели ли они выполнить задачу. Вопрос только — сколько времени уйдёт и стоит ли информация усилий.       — Но если один из них немец, — упорно продолжила Ханджи, — почему остальные не могли быть такими же? Группа завербованных. Перебежчики. У тебя ведь бывали такие случаи.       Она слишком близко нависла над его плечом. Леви резко захлопнул дверь прямо перед её лицом — с такой силой, будто хотел поставить точку и в разговоре, и в её предположениях.       — Вот и узнаем, — отрезал он изнутри.       Железная щеколда скользнула с глухим звуком. Ханджи ещё пыталась открыть дверь, но та не поддалась. Наконец, фыркнув, она ушла.       Внутри кабинета кто-то поспешно поднялся.       — Что-то случилось, генерал-фельдмаршал? — обеспокоенно поинтересовались, как только за дверью послышались тяжёлые удаляющиеся шаги.       — Нет, — коротко ответил Леви. Он снял фуражку, бросил её на стол и развернул несколько листов. — Доктор Йегер, вернёмся к нашей беседе.       Он пробежался взглядом по записям. Но мысли всё равно возвращались к пленным. К странной неподвижности группы. К юноше с неправильным диалектом. К его спокойствию в момент, когда любой другой был бы в панике. К тому короткому взгляду, в котором было больше смысла, чем в часе допросов. И к словам Ханджи, от которых он хотел бы отмахнуться — но не мог.       Стоило ли передать их гестапо? Возможно. Но сейчас — неважно. Сейчас важнее было другое: то, что он видел своими глазами. То, что пахло несостыковками. То, что не укладывалось ни в одну категорию. С этими мыслями Леви Аккерман принялся за работу. И впервые за долгое время подумал, что сегодняшний день, возможно, обернётся чем-то куда более серьёзным, чем очередной допрос.       

***

      Эрен с трудом отвлекался от навязчивой боли в руке, которая постепенно начала опухать. Смахивает на вывих.       Высокий, угрюмый немец с неаккуратно повязанной повязкой на голове приказал им встать. Похоже, никто не потрудился сообщить ему о торчащем куске бинта, хотя Эрену откровенно плевать. Немец внимательно осмотрел их и разделил на две неравные группы: в одной из них был Эрен, Армин и ещё один парень по имени Альберт. Признаться, Эрен не очень хорошо знал этого парня. Их встречи были редкими и, как правило, ограничивались случайными встречами в коридоре. Однако у Эрена сложилось впечатление, что Альберт — добродушный парень: всегда извинялся за любую оплошность, никогда не повышал голос, ответственно подходил к выполнению дела, не спорил. Его выразительные глаза и невысокий рост придавали ему вид безобидного человека.       В другой группе оставалось всего пару человек, два старика и один парень.       — Пошевеливайтесь и следуйте за мной, — сказал он им троим, в то время как белобрысый Манфред вёл остальных в противоположном направлении.       — Куда повели остальных? — спросил Эрен на немецком, тормозя позади идущих Армина с Альбертом. Солдат остался равнодушен к его вопросу и подтолкнул их вперёд.       — Двигайтесь, — Кирштайн недовольно отметил про себя, что позволил застопорить движение, и поспешно отправился на его восстановление. Его размеренные действия сопровождались внутренними размышлениями, которые он не скрывал. — Хм, немец, так ещё и красноармеец. Как так вышло? — пробормотал он. — Ты воюешь не за тех людей, — он посмотрел прямо на Эрена, неотрывно глядя ему в глаза, — не за Фюрера и его Великую Идею, — в его голосе послышалось почтение, стоило делу коснуться предводителя партии.       — Интересно, когда русские поймут, каким великим свершениям они препятствуют? Когда осознают, что их напускная уверенность слишком затянулась? Каждый божий день вы только демонстрируете всему миру свою немощность, продолжая терять свои позиции. Когда война закончится нашей победой, признаете ли вы тогда свою ничтожность или будете продолжать строить из себя доблестных героев? Или же будете вымаливать прощение, ползая у ног? Я точно знаю, что война бессмысленна, и всё же это слишком затянулось. Наша победа — лишь вопрос времени. Разве вы не видите, что вы уже проиграли? — Жан посмотрел на них свысока, осознавая, что они точно не способны понять глубину его слов. — И всё же, — вернулся он к началу своей мысли. — Ответь на вопрос, кто ты? Предатель, отщепенец, может жалкий перебежчик или всего лишь обычная падаль, пытающаяся привлечь к себе излишнее внимание? Хотя нет…       Эрену надоело слушать эти нравоучения, поэтому он просто влез в очередное предложение Кирштайна.       — Ты и всё ваше всенародное завышенное самомнение о немецком народе можете думать, что угодно, — Эрен даже не пытался скрыть свой сарказм. — Мне даже льстит, что моя персона занимает все твои мысли, что ты решил поразмышлять об этом вслух. Но даже самые сладкие слова не заставят меня перейти на сторону тех, кто может похвастаться представителем «высшей расы» с лицом, напоминающим лошадь. — На его губах появилась сардоническая улыбка, которую он даже не пытался скрывать.       Сзади послышался гневный шёпот от Армина, но Эрен имел свою голову на плечах, и он был готов отвечать за свои слова и поступки.       Жан, услышав это, лишь усмехнулся и без промедления заехал кулаком прямиком в солнечное сплетение. Удар был таким сильным, что Эрен согнулся пополам, выплёвывая воздух из лёгких. Кирштайн схватил его за волосы и произнёс с холодной ненавистью:       — Даже если генерал приказал оставить вас в живых, то это не даёт вам, марксистам, права ставить себя с нами в один ряд! Так что не вздумай больше говорить со мной свысока, урод! — с презрением сплюнул он эти слова и оттолкнул Эрена от себя, швыряя в близстоящего Армина.       Армин успел поймать Эрена на полпути, поддерживая его, чтобы тот не упал.       Эрен оттолкнул его плечом и вновь встал в строй. По правде говоря, ныло всё тело, а в голове неумолимо шумело, так что приходилось прикладывать значительные усилия, чтобы оставаться полностью сфокусированным и сосредоточенным на происходящем вокруг. Руку жгло нещадно, каждый спазм вызывал новые приступы боли. Но что для него этот временный дискомфорт, по сравнению с тем, через что он уже успел пройти. Эрен глубоко вдохнул и медленно выдохнул, выпуская воздух изо рта. Он сфокусировался на происходящем вокруг, не допуская ни одной лишней мысли. Он чувствовал на себе взгляд немца, который следил за ним.       Жану Кирштайну уже не раз приходилось видеть чужую смерть и знать, какого это — лишаться товарищей, друзей, любимых. Каждый раз для него был как первый, но со временем его сердце стало отрешённым и равнодушным к страданиям других людей, чем это было несколько лет назад, когда он был полон юношеской наивности и свежести. Поэтому теперь мало что могло его тронуть или задеть, и он не пожалел своей силы, чтобы ударить Эрена, хотя видел, сколько ему прилетело до этого момента.       Отвлекаясь от Эрена, он вспомнил слова своего генерала. «Командующий не должен знать о них. Он будет крайне мешать. Ты меня понял?» — произнёс тогда Аккерман, бросив на него выразительный взгляд перед тем, как уйти прочь. Кирштайн уловил смысл его слов и молча кивнул в ответ, понимая всё без дополнительного объяснения.       Командующий Шлоссер — это имя вызывало у Жана неприязнь. Этот человек отвечал за военнопленных в сборном пункте их округа и был крайне неприятным типом.       Жан не просто не любил его: он испытывал к этому человеку настоящую ненависть, хотя он и был командующим. При каждой вынужденной встрече он чувствовал на себе его липкий и долгий взгляд, который безусловно переходил границы обычного вежливого интереса. Шлоссер смотрел на него так, словно он был ничем не лучше какой-то продажной девки из пивнушки. Только благодаря стальной выдержке, которую он приобрёл под предводительством высоко почитаемого им генерала-оберста Аккермана, Жан до сих пор мог сдерживать себя в его присутствии. Он делал вид, что ничего не замечает, хотя внутри него росло желание схватить этого человека за горло и заставить ответить за свои взгляды.       Прямо сейчас Жан Кирштайн шагал в логово этого человека — в концентрационный лагерь, ставший символом страха и угнетения. Одна лишь мысль о том, что ему и его товарищам предстоит провести там целую неделю, вызвала бурю гнева. Он вновь и вновь прокручивал в голове слова Фюрера, которые однажды услышал и которые теперь звучали как зловещая мантра:       «Каждый, кто несёт в себе «противоестественный разврат», подвергается систематическому контролю и учёту, и следовавшему за этим жестокому преследованию». Страна всеми силами стремится избавиться от одолевшей её скверны. И Кирштайн мог бы внести вклад в это «очищение», но молчал. Он знал правду, но не произносил её вслух, даже когда ненавидел всё происходящее.       Его отталкивала садистская манера обращения Шлоссера с пленными — излишняя жестокость, с которой даже он не мог согласиться, несмотря на то, что все эти пленные были врагами. Да, Кирштайн убивал и убивал много, но даже будучи преданным национал-социалистом, он не мог принять такую жестокость. С другой стороны, за годы ожесточённых и кровопролитных битв и потерь неприязнь к врагу настолько укоренилась в душе, что перечёркивала всю человечность его натуры. Он не раз повторял себе простую истину: «Враг есть враг», и эта фраза стала для него оправданием на долгие года.       Они приблизились к выстроенному ряду машин, откуда доносились громкие разговоры и заливистый смех немецких солдат, но не стали задерживаться и прошли мимо.       Кирштайн остановился перед грузовиком и точным движением опустил задний борт. Постучав по боковушке, он махнул выглянувшему из окна улыбчивому водителю, что радостно поприветствовал его, заводя двигатель. Жан велел троим пленным забираться внутрь обтянутого тентом грузовика, что одиноко стоял возле небольшой возвышенности, словно дожидаясь только их.       Жан безучастно смотрел, как они пытались взобраться внутрь. Их попытки были нелепыми, так как связанные руки мешали взобраться на высокий борт. Жан временно освободил их от пут:       — Если вздумается бежать, имейте ввиду: лучше сразу подставьте голову под пули. Когда осознаете, что находитесь на вражеской территории, окружённой немецкой армией, будет уже поздно.       — Не переживайте, — добавил он с деланным добродушием. — Я славлюсь быстрей реакцией — сразу вышибу вам мозги.       Слова прозвучали как шутка, но в них скрывалась горькая правда. За пределами этой машины начиналась реальность, где жизнь и смерть зависели от каприза и жестокости людей. И хотя он сам был частью этой системы, внутри него боролись противоречивые чувства: преданность идеалам и отвращение к тому, что эти идеалы принесли.       Когда они наконец все уселись, Жан и ещё один солдат вновь затянули удавки на их руках. Жан сел на лавочку и смотрел на них. Напротив него сидел Эрен, и их взгляды пересеклись. В отличие от самого Жана, глаза Эрена были ещё полны жизни, и он невольно сжал свой автомат, держа его наготове. Кто знает, что в голове у этого парня. Жан на подсознательном уровне почувствовал, что от него может исходить затаённая угроза. Поэтому отдав команду трогаться, он не сводил с него взгляда до самого приезда.       По подсчётам Армина, они ехали всего около пятнадцати минут, хотя на самом деле время тянулось как вечность. За это время сидящий по другую сторону Жан ни разу не свёл с них пристального взгляда, оставаясь на своём месте. Другой солдат пытался его разговорить, но был проигнорирован, тому оставалось только забросить свою идею.       Эрен же, казалось, даже не замечал этих взглядов. А Армин, как и Альберт, вглядывался в открывшуюся их взору окружающую местность через открытую часть кузова, но всё, что он видел, это сплошная густая чаща леса. Со временем однообразный пейзаж сменился пыльной полосой дороги. Этот унылый ландшафт заставлял его испытывать такие же чувства, поэтому он переключил своё внимание на руку Эрена. С позволения немца Армин с помощью валяющихся палок, найденных в кузове, не без участия Альберта, зафиксировал повреждённую конечность и теперь внимательно наблюдал за состоянием друга.       Эрен не проявлял никакой заинтересованности, долго оставаясь в одном положении и полностью уйдя в себя.       Они ехали в полной тишине, и лишь шум двигателя прерывал их устоявшуюся напряжённую атмосферу.       Армин принялся разглядывать обшарпанный кузов грузовика. Ничего примечательного: всего две скамьи да грязь под ногами. От рассматривания мелких камней и многочисленных царапин на полу он отвлёкся на военное облачение солдата — он отметил для себя некоторые особенности немецкой формы — а следом и на самого обладателя: пепельно-каштановые волосы выглядывали из-под бинтов, а светло-карие глаза, смотрели на мир с хмурым и злобным выражением. Этот взгляд напоминал ему взгляд немецкого генерала, с которым они встретились сегодня. На лице солдата проступала небольшая щетина. Армин прикинул, что ему могло быть около двадцати или двадцати одного. Однако война меняла людей до неузнаваемости, поэтому он не мог утверждать.       — На что смотришь? — резко спросил Жан, заметив на себе изучающий взгляд Армина. Армин, осознав, что слишком долго был занят изучением, тут же стушевался.       — Прошу прощения, — произнёс он тихо, стараясь не спровоцировать волну гнева, и отвёл взгляд на открывшиеся вокруг пейзажи. В этот момент грузовик резко дёрнулся в сторону — похоже, они проехались по кочке.       Они свернули на какую-то проезжую часть, оставив безмолвные кроны деревьев позади. Впереди послышался шум. По мере приближения звук становился всё громче и живее, пока, наконец, машина не остановилась. «Выходите», — приказали им. Когда они слезли, их встретил ещё один солдат.       — А это кто такие? — он удивлённо уставился на них, явно не ожидая прибытия кого-то ещё кроме Кирштайна. Тот прошёл вперёд, держа прямую осанку. Они отошли подальше и Жан сказал тому что-то, иногда показывая на них. Они постояли так несколько минут, в это время мимо них прошёл второй немец, сопровождающих их, и ушёл куда-то.       — Спасибо, — услышал Армин голос Жана, уже возвращавшегося к ним обратно.       Они пошли за Жаном, который вёл их по узкой протоптанной дорожкой рядом с небольшим деревянным павильоном. Над головой было безбрежное, побелевшее от жары небо, отчего периодически пекло. Хоть на дворе и стояла осень, ни о какой грязи и слякоти речи не шло — в этот раз дожди не часто спускались с небес, не проливая на бренный род людской свои верно высохшие слёзы, после всех тех ужасов, что ей пришлось увидеть и пережить за эти года беспрерывной, беспощадной и кровопролитной войны.       Вскоре они вышли на небольшую площадь, состоящую из комплекса различных построек, соединённых друг с другом непрерывной цепью. В центре возвышалось двухэтажное строение из красного кирпича. На фоне низких скромных бараков оно выглядело внушительно и даже устрашающе. Однако больше всего Армина поразило то, что открылось его взору спустя несколько минут, когда они отошли на приличное расстояние: земля резко уходила вниз, образуя глубокий крутой овраг. Оттуда доносилась жуткая вонь, заставляющая насторожиться.       Армин заглянул вниз и отшатнулся в ужасе, врезаясь спиной в позади стоящего Альберта, который точно также обомлел от увиденного.       Внизу лежали десятки солдат: раненые и избитые, они обессиленно лежали на земле. Они, казалось, даже не шевелились вовсе. Одежда превратилась в лохмотья; по сальным волосам бегали букашки — это было всё, что осталось от них. «Это военнопленные», — с ужасом осознал он.       Мёртвые или живые — никто уже не обращал на это внимания; большинство пленных, что ещё были дееспособными, продолжали работать рядом с уже почившими товарищами, чьи тела потихоньку высыхали и придавались естественному разложению. Никто не заботился о том, что от них может передаться инфекция или болезнь. Мёртвые солдаты валялись то тут, то там. Именно этот зловонный запах, исходивший от мертвецов, витал в воздухе и привлёк внимание парня. Запах смерти — вот, что он ощутил.       «Сегодня вы есть, а завтра уже лежите здесь, не преданные земле», — удручённо подумал Армин, в который раз смотря на горы трупов.       — Работать, чёрт возьми! — раздался гортанный крик, полный властности. Мужчина средних лет с яростью раздавал приказы пленным, неустанно перемещаясь с одного места на другое. Пленные, как бы они не старались, не в силах были поднять своё собственное тело, не то что ухватиться за инструменты или выполнить какую-то работу.       Мужчина продолжал ходить в сторону и выискивать отбившихся из рук. Когда он находил таких людей, он немедленно начинал громко кричать другим немецким солдатам.       — Двое у Рюхта. Трое возле мешков. Один у тебя прямо под носом — ты не видишь, Аццо?! Мне что, спуститься и помочь тебе увидеть, проклятый щенок! — кричал он не жалея себя. Его голос сорвался ближе к концу, но это лишь усилило его угрожающий тон.       По всему периметру были расставлены немцы. Одни наблюдали с высоты, как ястребы за своей добычей. Другие же находились в самом овраге и выполняли роль надзирателей. Среди них выделялся белокурый юноша по имени Аццо, который вздрогнул при упоминании своего имени. У каждого солдата в арсенале был хлёсткий длинный прут — орудие для наказание тех, кто отказывался работать или проявлял слабость. Когда раздался грозный голос мужчины, они отточенными движениями начали наносить режущие мощные удары по лежащим на земле пленным с такой силой и жестокостью, что у Армина перехватило дыхание. Один из мужчин резко дёрнулся от прилетевшего по лицу удара и закричал в агонии, пытаясь отползти в сторону, схватившись за правый глаз.       — Чего ты стоишь, Аццо?! Добей его! Отойди в сторону, Берхард. Отойди, я сказал! — глаза мужчины сверкали от ярости, когда он увидел дрожащего юношу, что боязненно и неохотно шёл к надрывно воющему пленнику. Аццо трясущимися руками взял прут у товарища постарше и застыл на месте, словно парализованный. Глубокий рык мужчины перёшел в настоящее утробное рычание. — Это твой последний шанс доказать свою преданность Фюреру и стране, Аццо!       Тем временем другие надзиратели уже расправились со своими пленными. Они растирали покрасневшие руки и с откровенным презрением смотрели на своего сослуживца. Аццо наконец решился подойти воющему мужчине, чье лицо было запачкано грязью и кровью. Он остановился в двух шагах от него, крепко сжимая прут в правой руке. «Ну!» — подстегал его гневный голос. Однако парень словно прирос к месту и сильно зажмурил глаза. Казалось, он не мог заставить себя двигаться.       Тогда к Аццо подошёл его старший товарищ, и Аццо издал страшный и жуткий крик. Хлёсткие звуки ударов не затихали в течение нескольких минут, а вместе с этим доносился душераздирающий рёв мучимого человека. В конце концов, изуродованный Аццо с открытыми ранами перестал издавать что-либо и как марионетка упал на землю, так и не выпустив прут из своей бледной руки.       Его каратель холодно взглянул на изувеченное лицо юноши — ему на днях должно было исполниться шестнадцать — и переступил через него. Он продолжил свой путь к незавершенному делу, оставляя за собой следы свежей крови.       — Пошевеливайтесь! — резко толкнул их в спины Кирштайн в спины, заставляя вынырнуть из плена этой ужасающей картины.       Новый труп валялся посреди пленных, но никто даже бровью не повёл; они лишь взялись за свои лопаты и вернулись к работе.       Эта группа людей, потихоньку сходившая с ума, занимала отдельное место в иерархии войны. Для тех, на кого с таким явным сочувствием смотрели Эрен, Армин и Альберт, давно была подготовлена участь рабочей силы (в лучшем случае) в Шталаге — так назывался лагерь постоянного пребывания военнопленных. Если они, конечно, переживут транспортировку из Дулага, пересыльного лагеря, и не умрут раньше — в чём Жан лично не имел повода сомневаться.       Пока они ожидали своей очереди на переправу из этого сборного лагеря, их использовали как резерв бесплатной рабочей силы, совершенно не заботясь о том, чтобы обеспечить их элементарными условиями для жизни. Ни о пропитании, ни о хоть каких-то элементарных удобствах не было и речи. Даже самое основное — продолжительность их жизнедеятельности — никого не волновало. За этим беспечным отношением следил лично командующий Шлоссер. Именно поэтому среди пленников было такое большое количество изуродованных дистрофиков и трупов в одном месте — такое отношение считалось нормой в этом месте. Казалось, Шлоссера даже не заботило, что такое соседство живых и мёртвых могло вызвать серьёзные инфекции.        Каждый военнослужащий ещё в сентябре сорок первого получил указание от командования вермахта, в котором советские военнопленные, в сущности, объявлялись вне закона и любых норм международного права. Игнорирую Женевскую Конвенцию, в этом обращении утверждалось, что солдаты и офицеры противника, будучи заклятыми врагами нацизма, не могут претендовать на цивилизованное обращение с ними, в том числе, и по идеологическим соображениям.       «Как же всё-таки это мерзко», — подумал Жан, когда столкнулся с очередным пленным. У него не было уха, а его кости просвечивали сквозь истощенную кожу. За то небольшое время, что пленный провёл здесь, доходяга стал выглядеть так, словно постарел на несколько десятков лет.       Наблюдать за этим бесчеловечием было невыносимо, поэтому никто из троицы не осмелился обернуться назад.       — Вам повезло, что не вы на их месте, — всё же произнёс Жан. Они подошли к небольшого размера деревянной постройке. По внутреннему убранству Армин быстро сообразил, что это была старая конюшня, которую, похоже, давно как не используют по предназначению: перегородки бывших стойл были снесены, а щепки до сих пор виднелись из-под кромки сухого сена, что расположилось неоднородными кучками на полу. — Здесь когда-то давно держали лошадей, но они все передохли. Потом тут держали бешенных собак. А теперь здесь будете доживать свои дни вы. Добро пожаловать.       Но они даже не успели перевести дух, как Жан загрузил их разной работой. До самой ночи они выполняли порученные задания — сил не осталось даже дойти до выделенного крова, что был в пятнадцати минут ходьбы.       Армин не терял времени зря. Он решил воспользоваться моментом, пока его никто не видел, и сблизился с одним туркменом, который находился в лагере уже более пяти дней и пребывавший в более-менее вменяемом состоянии в отличие от большинства. От него он узнал, что со вчерашнего дня на территории лагеря значительно прибавилось немцев. Они засели в домах недалеко отсюда. Кто они и что им тут надо непонятно, но командир лагеря, Шлоссер, был откровенно недоволен и пребывал в ярости, когда эти люди заявились на его территории. От него же Армин узнал, кем являлся сопровождающий их немец. Это был верный помощник генерала Леви Аккермана, влиятельной фигуры в немецких военных кругах. Именно его войска оккупировали эту территорию. Армин имел представление об Аккермане, поэтому не нуждался в объяснениях. Больше ничего полезного он не смог выудить из него.       Уже лежа на холодном полу, когда руки и ноги сводило от беспрерывного труда, он подумал, что зря повёлся на авантюру Эрена.