Неполноценность

      Остановившись у окраины леса, звук мотора был заглушен тысячью других громких звуков, доносившихся по другую сторону дороги.       Мужчина вышел из машины и, не посмотрев вниз, наступил в лужу. Отряхнув штанину от попавшей грязи, он двинулся вперёд, игнорируя раздавшийся гром позади, предвещавший скорый ливень.       Свет впереди стоящих фонарей освещал дорожку ко входу, окроплённую унылым видом оставшихся очередных грязных следов от сапог из-за частой ходьбы солдат.       Он прошёл мимо высокой стены, решив воспользоваться другим входом. Чёрный плащ и такого же цвета форма скрывала его в ночи. До того момента, как он добрался до места, начался сильный дождь, и всё вокруг залило, затапливая некоторый участки дороги. Со временем идти стало тяжелее. Земля смягчилась, не давая сделать и шага, чтобы не упасть или застрять.       Из-за сильного ливня вода смогла проникнуть через обувь к его ногам, несмотря на непромокаемый материал.       Он беспрепятственно вошёл внутрь и на мгновение остановился, прислушиваясь к оглушительно громким звукам, которые не могли быть перекрыты и шумом дождя. Они доносились то по одну сторону от него, то по другую, преследуемые незамедлительным топотом ног.       Он продолжил путь и поднял воротник плаща, пока капли дождя окончательно не проникли под одежду. Проходя мимо полуразрушенного амбара, он запечатлел ничем не отличающуюся от других дней картину: всё мрачно и разрушено и всегда рядом по несколько трупов, поэтому не стал даже задерживаться взглядом на этом месте. Он лавировал между полусгнившими сооружениями, внутри которых была всё та же гниль и сырость, и причина вовсе в не начавшемся сильном ливне.       Было довольно темно для активно использующегося концентрационного лагеря. Последний работающий фонарь остался позади уже почти в самом начале, оставляя ему единственный вариант — ориентироваться только на редкие огни из таких же нечастых окон жилых помещений.       Ему навстречу попались два мальца, что пыталась скрыться от усиливающегося дождя, несмотря на это они застыли как вкопанные, завидев его. Дождь нещадно бил по щекам, однако те не могли не поздороваться — положение не позволяло. Только после того как мужчина качнул им головой в знак того, что те могут идти, они возобновили свой бег, скрываясь за углом.       Наконец достигнув нужного места, что был скрыт от лишних глаз, он зашёл внутрь. Сняв плащ и избавляясь от нежеланной влаги, он передал его тут же быстро подошедшему к нему шутце, что заметил его появление, и остался во всё же успевшей сильно промокнуть форме. Рядовой без лишних слов направил его в сторону, где заседал начальник, по пути бросив, что сейчас босс не в самом лучшем расположении духа и так же бесшумно скрылся.       Среди бесчисленного числа дверей в коридоре он нашёл нужную, остановившись возле переливающейся оттенками серого. Открыв её, он попал в большой протяжной коридор, ведущий на нижний этаж. Оттуда раздавались протяжные глухие звуки, и когда он добрался до места, то сразу же окутался в удушливую и агрессивно-мрачную атмосферу, сопровождаемую запахами спирта, медикаментов и крови. По мере того, как он проходил вперёд начало сильно смердеть, будто что-то сгнило.       Холодный свет бросал тень на стоящий в углу огромный и массивный железный стол с прилагающимися к нему высокими полками, которые были заполнены различными веществами, всеми различными образцами человечины, помещенными в стеклянные ёмкости с какой-то жидкостью, склянками и мединструментами. В противоположной стороне были размещены три таких же массивных стола только чуть меньшего размера, рядом с которыми устроился один большой электрический аппарат. Он не знал для чего он и как работает.       Сейчас столы были заняты: на каждом распласталось по телу. Они были раздеты догола — двое мужчин и одна женщина. Их руки и ноги были прикованы ремнём, не позволяя вырваться.       Над каждым склонилась группа учёных, состоящая из трёх человек, и с любопытством осматривали тела. Они поворачивали голову женщины то в одну сторону, то в другую, не забывая делать делать какие-то пометки. Одетые в белый халат, который местами был забрызган красным, и длинные перчатки, они скрыли лица за маской, а на глазах обязательно по моноклю. Они осматривали истощенные тела с особым пристрастием, ощупывая выпирающие кости, также не забывая и про гениталии. Он видел, как водя и шаря рукой по телу, они начали делать надрезы в разных местах. Трогая и что-то проверяя, один из медиков надавил мужчине на только что надрезанный участок кожи в районе сердца. Он держал руки на месте пореза до тех пор, пока кровь не хлынула густым ручьём, а лицо лежавшего не стало белым.       Они не заметили его появления, будучи слишком увлечёнными своим делом, даже когда тот случайно задел чей-то локоть, помешав сделать аккуратную линию.       — Давайте проверим — да помолчи ты! — с К2, — донеслось с последнего стола, когда один из врачевателей ударил по голове лежащего мужчину на середине фразы, чтобы тот заткнулся и прекратил верещать, пытаясь вырваться.       После доктор громко произнёс, обращаясь к другим группам:       — Так, с этими двумя закругляемся — после К2 сразу в газовую, а женщину в 10-й отправьте. Пенс, ты пробуешь повторить прошлый опыт, но, чтобы не так, как в тот раз, — он подошёл к этому самому Пенсу, который находился во главе второй группы и который отвечал за ту самую женщину, что немигающе уставилась в потолок, и схватил того за плечи, давая следующие установки.       Раздав всем указания, учёный вернулся на своё место и нагнулся к лицу мужчины, обхватывая лицо двумя руками и маниакально заглянул ему в глаза, жутко улыбаясь:       — Ну-с, поработаем, дорогой, да.       Мужчина отошёл от места действий дальше, не собираясь мешать дальнейшим манипуляциям, и скучающе присел на стул, взяв в руку один из образцов в прозрачной склянке. Он потряс его из стороны в сторону, подмечая, как плавно палец двигался в жидкости. Он побултыхал ёмкость ещё раз. Крик того бедолаги раздался слишком внезапно — прозрачная бутыль покрылась красными пятнами. Он хмыкнул и поставил склянку обратно на стол, пока кровяные брызги не попали и на одежду.       — Жаль, а ведь подавал такие надежды. С соотношением вновь что-то не то — подробнее запишите это в отчёт! — доктор снял грязные перчатки с маской, велев пустить расходный материал на тепло. Тогда-то Ханджи наконец предстала во всей красе: оставшиеся красные после рабочих очков следы сильно выделялись на порядком бледной коже, а попавший на мгновение отблеск света продемонстрировал залегшие чёрные мешки и опухлость глаз, словно слово «сон» было не знакомо для этого человека, что, конечно же, не могло не отразиться на внешнем виде. Её рубашка порядком помялась, а хаотично застёгнутые пуговицы говорили о её рассеянности и усталости.       Она прошла мимо, даже не поднимая взгляда, и остановилась по другую сторону. В тот момент нынешних безмолвных скелетов — а это были именно они — скинули в кучу на какую-то старую простынку, где уже находилось два других трупа, и особо не заморачиваясь выбросили через заднюю дверь. Годами отточенная рабочая схема не заставила себя долго ждать — за дверями послышались быстрые шаги, а затем раздался звук лопат, которыми по ту сторону начали дробить останки на более мелкие части.       Он перевёл взгляд на усталую Ханджи, что уже успела достать небольшой нож с пинцетом, рассматривая что-то в поставленном перед ней контейнером. Он не мог сказать, что это было, но одно было верно — выражение лица Ханджи очень часто менялось. Пару раз она тяжело вздыхала, будто недовольная чем-то, а после вновь становилась серьёзной, упираясь взглядом в коробку.       Пока она так и стояла, пытаясь углядеть что-то и не замечая его, он вновь подметил появившиеся новые шрамы и ожоги на её руках, а в одном месте и вовсе свежий шов.       Именно сейчас, в этот момент, когда он смотрел на неё и чувствовал её душевные страдания, что она так тщательно пыталась скрыть от других, он вновь испытал то странное ощущение, поселившееся в его груди ещё год назад, будто всё происходящее не может быть явью, не может быть подлинной правдой. Правдой, где люди каждый день безжалостно убивают друг друга, убивают своих товарищей, убивают своих друзей; где нет жалости ни к детям, ни к женщинам, ни к больным и старикам; где на твоих глазах терзают сотни тысяч душ, оставляя после с запятнанной душой и дырой внутри.       «Мы должны отказаться от понятия солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и не будет товарищем. Речь идет о борьбе на уничтожение. Если мы не будем так смотреть, то, хотя мы и разобьём врага, через 30 лет снова возникнет коммунистическая опасность… — так говорил их лидер. Эрвин не разделял его взглядов. — Мы обязаны истребить население — это входит в нашу миссию охраны германской нации. Я имею право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как черви», — заявлял он про отношение к мирному населению.       Суровая правда легла на плечи, стоило припомнить, что он сам из числа тех, кто собственными руками загубил большее количество своего народа, отправляя на бессмысленные бои, и убил в десятки раз больше.       Чувство неправильности происходящего усилилось, когда он увидел Ханджи, медленно сходящую с ума, что двигала ножом по столу, умудряясь оставить на нём глубокие царапины, но не замечая этого. На заднем плане послышался нечеловеческий крик, исходящий от той самой женщины. Эрвин не стал смотреть на неё, заметив как двое из группы насильно сковали её тело своими руками — так сильно она пыталась вырваться — пока третий склонился к её гениталиям с протянутыми кусачками.       Прежде чем Ханджи успела бы покалечить себя, едва не задев запястье, Эрвин схватил её за руки, сильно сжав. Нож выпал. Его хватка усилилась, после наверняка останутся следы. Тогда-то Ханджи наконец пришла в себя, крупно вздрогнув. Она посмотрела на него, но её взгляд до сих оставался расфокусированным.       Эрвин спокойно ждал, продолжая держать её за руки. Прошло меньше десяти секунд и она сделала глубокий вдох. Выдохнув, она улыбнулась, искренне радуясь появлению друга. Заметив его тяжелый взгляд, она повернулась корпусом в другую сторону и крикнула что-то своему помощнику. После громких слов «Оберстгруппенфюрер, не беспокойтесь! Мы всё закончим здесь» она оставила свой пост и под натиском Эрвина удалилась.       Вскоре они остановились под кромкой неприметного здания. Дождь к тому времени успокоился, еле крапая. Он наконец выпустил её руку, и спустя долгое молчание, затянувшееся между ними, она спросила, чуть хрипя:       — Так почему же ты здесь, Эрвин? — не отнимая внимательного взгляда.       — Не делай вид будто не понимаешь, Ханджи, — требовательно произнёс он, побеждая в этих гляделках.       Она отвела глаза, но после вновь не сводила с него долгого взгляда, пытаясь разобрать эмоции на каменном лице, и когда нашла то, что искала, согнулась в спине, на ощупь хватаясь за его плечо, как за спасательный круг.       Он подхватил её. Первая слезинка осталась на реснице, и Ханджи впервые позволила себе полностью раствориться в тех эмоциях, что испытывала на протяжении этих долгих и мучительных дней и ночей, когда она сидела на полу своего дома полностью разбитая и смотрела на долбанные «от Р.А.» на холодном металле; когда не могла заснуть по ночам и проводила все эти часы за работой, вспоминая жёсткие, но такие желанные прикосновения; когда статус фюрера не позволял быть хрупкой и ранимой девушкой и дать волю эмоциям, и она захлёбывалась всем этим без права на выход; когда она в конечном счёте взяла в руки подаренное ей коллекционное оружие и…       …вновь спрятала его, запирая ящик наглухо и ненавидя себя за эту слабость, за свою никому не нужную и только мешающую любовь.       А теперь бесстыдно проливала слёзы перед Эрвином, будто перебрасывая всё это на чужие плечи — не позволять себе собственных чувств давно вошло в привычку.       Спустя какое-то время слёзы кончились, и она уже не могла плакать, однако теплые поглаживания от Эрвина никуда не делись, давая почувствовать себя немного лучше. Когда она подняла на него мокрые от долгих слёз глаза, он заботливо вытер ей нос платком, который держал в ладони.       Трудно объяснить, что в этот момент чувствовал Эрвин, который несмотря на общепризнанную репутацию холодного и меркантильного человека очень дорожил в этой жизни двумя оставшимися у него людьми — друзьями давних лет, и который наблюдал сейчас, как один из них явно страдает, когда второй же свои страдания постоянно скрывает. Эрвин не разбирался в том, что нужно делать, если кому-то плохо, ведь свои слабости он всегда подавлял, не давая им и шанса, чтобы вырваться.       Однако Ханджи просто позволила себе утонуть в его крепких объятьях, наконец чувствуя тепло. Свет в окнах начал гаснуть один за другим. Эрвин потрепал её по голове, всё же не обнимая в ответ.       — Ты ведь тоже там была, да.       — Да, — она подняла на него глаза, и когда они пересеклись взглядами, медленно произнесла, — и это было ужасное место, Эрвин. Хуже, чем здесь, Эрвин, хуже, чем сейчас.       Она оторвалась от него и присела на мокрую скамью, скрываясь за живой листвой от ещё не успевших опасть деревьев. Эрвин последовал за ней.       — Я думала, что мы будем с ним хоть в чем-то похожи, — когда он сел рядом, начала Ханджи, — хоть в чём-то близки, но я ошиблась, — вымученно вздохнула она. — Я по полной провалилась, Эрвин. Он забыл про эту часть своего прошлого, и единственный, кто придаёт этому значение — я.       Он выпрямил спину и, взглянув на темное небо, ответил.       — Нет, Ханджи, он не забыл — никто не сможет.       — Тогда почему? — умоляюще посмотрела она на него, сжав губы.       — Ты знаешь, — он увидел сверкнувшую вдалеке молнию и потянулся к ней рукой, — я думаю, что при виде тебя он вспоминает те дни, которые даже время стереть не способно. Ты заставляешь его проживать те ужасные мгновения раз за разом.       Каждое его слово отдавалось колотой раной в сердце, и её плечи опускались всё ниже и ниже, пока она вовсе не начала сутулиться.       — Но, — всё так же продолжил он, — разве то, что он продолжает общаться с тобой, продолжает считать своим другом — разве это всё не говорит о том, что ты для него значишь гораздо большее, чем просто возлюбленная, чем просто человек, к которому испытываешь влечение. Возможно, будь это кто-то другой, мои слова подверглись бы оспариванию, но сейчас мы говорим о Леви: о человеке, которому так ни разу и не выпало шанса полюбить в ответ; человеке, который собственноручно загубил жизни любящих его людей. Убегая от прошлого, невозможно убежать от самого себя — это банальная аксиома, Ханджи.       Он повернулся к ней, наконец отрывая взгляд от ночного неба.       — Самое жестокое одиночество — это одиночество сердца. Боюсь, что он так и не успеет полюбить, — в глазах вновь защипало, но Ханджи сдержалась. — Как бы не были хороши сказки, недалёк тот день, когда мы сами будем лежать в этой земле. Ханджи, — повернулся Эрвин к ней и тихим голосом произнёс, — езжай домой и отдохни. Если умирать, так во всей красе, правда, — попытался он отшутиться, но не получилось. Её глаза всё также оставались печальными. — Думаю, тебе серьёзно стоит отдохнуть. Как бы безответственно это ни прозвучало с моей стороны, но за пару часов твоего отсутствия ничего произойдёт.       Эрвин смог выбить свободное время только спустя пару кропотливых дней, во время которых практически не вылезал из-за рабочего стола. Обстановка на фронте начала накаляться пуще прежнего, чем в первую половину, и вот, спустя несколько суток без сна, он выглядел не лучше своей приятельницы, к которой приехал после того странного разговора с Риваем, произошедшего в кабинете.       Спустя пару минут уговоров он всё же убедил её покинуть это место, пускай хоть и на пару часов. На улице было относительно спокойно, пока они проходили к выходу с закрытой территории. Только один раз Эрвин невольно остановился, услышав продолжительные громкие крики и стоны, исходящих со двора, состоящего из пяти одноэтажных кирпичных блоков. Ханджи только устало вздохнула, трогая его за плечо, и повела к выходы, кинув: «Тебе бы пора уже привыкнуть».       

***

      В это время Армин согнулся пополам, хватаясь обеими руками за живот и упираясь лицом в землю. Было так сложно терпеть разраставшуюся боль, что он пару раз ударился лбом о твёрдую поверхность, пока наконец не смог доползти до какого-то пня. Он принял позу эмбриона, обнимая себя руками. Нормально дышать не получалось, только хрип выходил из груди.       Он прикрыл глаза. Шаги не стихали ни на секунду, как и громкие голоса. Он пересилил себя и открыл глаза. Оглянувшись по сторонам, он с тяжким вздохом перевернулся набок и пополз на четвереньках к замеченному, пусть и в таком плачевном состоянии сарайчику, что был скрыт в тени.       Он полз, вкладывая в это все силы, чувствуя, как ему наступают на пятки, следуя по пятам. Было темно и грязно. Проливной дождь оставил после себя очень много грязи. Вся его одежда тянула его вниз, собирая слишком много мусора по пути. В самый последний момент он успел нырнуть под довольно крупно разросшийся куст, сильно сжавшись и затаив дыхание. Через пару секунд послышалась тяжелая поступь немцев. Они переговаривались между собой.       — Ты скольких успел? — немного басисто произнёс первый.       — Да так, — послышался звук плевка, — всего трёх. У меня в планах ещё трёх хотя бы. А вон, — хрустнула ветка, — смотри, ещё один.       Армин нервно сжал свою руку, которой закрывал рот и нос. Свет фонаря осветил место всего в двух шагах от него.       К счастью или нет, но этим «ещё одним» оказался уже успевший остыть труп очередного пленного, и, посетовав на неудачу, те солдаты отправились дальше. Армина спасло только то, что они не повернули свою голову в другую сторону, в ту самую, где расположился Армин. Тогда бы его уже ничего не спасло.       Он позволил себе ещё раз прикрыть глаза, всё также сжимая живот, сдерживая тянущее и неприятное ощущение в самом низу.       Это было до абсурдного смешно. Как только Эрена увели, пришёл кто-то из старших и отчитал тех солдат, ведь «как вы могли поверить словам этого проходимца, где доказательства, где ваш холодный ум?!». Тогда то началась полная вакханалия: их продолжали мучать, только вот тот самый, якобы всё видевший, уже давно валялся где-то в их ногах.       Наконец кто-то выкрикнул, что они без понятия, кто является зачинщиком и что толку от их пыток не будет.       Однако Армин всё понял, стоило увидеть хищные глаза и оскал на губах, что тем на самом деле плевать и что никто и не собирался выслушивать их. Они здесь просто для того, чтобы насладиться жгучей агонией на их лицах, чтобы показать, кто главный. Только вот прервал их усладу, а заодно и мучения пленных, тот самый старший, которому, к искреннему удивлению Армина, было всё равно на установившиеся неприязненные отношения между воюющими народами, поэтому он приказал отпустить пленных, ведь стало ясно, что дальнейшие пытки не принесут каких-либо плодов.       Армин уже обрадовался тому, что их всё же отпустили, и залечивая где-то в углу свои раны. Больше всего досталось нижней части его живота — ему нанесли очень много ударов, что, в свою очередь, привело к тянущим болям, будто ему что-то разорвали.       Вечером всё стало только хуже. Он увидел кровь на руке, стоило раз кашлянуть. Через какое-то время он выплюнул целый сгусток крови, что, похоже, застоялся в организме. Только вот это была не самая главная проблема — ряд выпущенных пуль был слишком неожидан.       С того момента начались самые худшие три часа, которые только произошли с ним с тех пор, как он впервые ступил на эту землю. Какой же он дурак, поверил было в то, что всё закончилось. Только вот он забыл, что война не предполагала того, что если тебя отпустили, то это будет являться концом. Им не спустили с рук произошедшую ситуацию, поэтому когда он увидел строй полностью вооружённых солдат, тут же почувствовал неладное — один из впереди идущих солдат хитро прищурился и поднёс прицел к глазу, хищно поглядывая на какого-то калеку, не успевшего оправиться после многочасовых физических увечий, и подстрелил ему щиколотки. Пули плавно проходили через мягкие клетки кожи, пробивая насквозь.       Армин убеждён, это было устроено для собственного веселья. Нынешняя диктатура так прочно засела у многих в голове, что они без какой-либо совести отстреливали пленных, не считая их за людей. Ведь арийцы — высшая раса, а коммунисты, евреи и все их поддерживающие — мусор.       В который раз Армин стал ненавидеть то, что в его жилах течёт такая же кровь, как и у этих монстров. Эта страна так отчаянно нуждалась в помощи, что самостоятельно посадила на трон нещадного диктатора и властителя, чью убеждения, мнения и идеалы привели человечество к войне, которая стала причиной повсеместных смертей и разрушений. Идеология высшей расы, идеология Великогерманского рейха настолько застелила им глаза, что они не могут и не хотят увидеть что-то дальше собственного носа, не видят, каково истинное положение дел. Однако никто и не хотел понимать, следуя за словами своего Фюрера.       В который раз он с грустью подумал о том, что с таким сердцем, как у него, которое даже спустя столько перенесённой боли не стало жёстче и равнодушнее, нечего было и делать в этом месте. На долгое время ему пришлось закопать и похоронить собственное сердце. В который раз.       Во время своих попыток спрятаться он нередко натыкался на пустые безжизненные глаза, по которым стекали кровавые струи, словно слёзы, и закрывал на этом свои. В который раз.       Куст неприятно оцарапал щёку, но он сидел, не смея пошевелиться, и думал о том, что так ни разу и не обнаружил Альберта. Ни во время пыток, ни во время обстрела. Он искал и среди трупов тоже, не отметая версию, что всё же один из них пал.       Дорого, но действенно. Всё же, стоило ли так рисковать, Эрен? Стоило ли стольким жертвовать?       В который раз задался он этим вопросом. Они ведь точно могли бы придумать что-нибудь получше, чем проникнуть на вражескую территорию и устроить там шум. И для чего? Такой дешёвый трюк — поднять шум, ха? Что за чёрт! Никто же всё равно не узнает. Эрен, это был провал с самого начала. Почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят. Он не может сосчитать на пальцах все эти ситуации, когда им в который раз приходилось прикидываться теми, кем они не являются. Когда всё шло к отметке «провал».       Он обречённо выдохнул, ведь Эрен никогда не заставлял его — Армин сам бросался в этот омут с головой, слишком отягощённый грузом прошлой жизни. Было трудно, да так, что слёзы не покидали его днями. Было тяжко до скрежета в зубах.       Было так отвратно, когда пришлось впервые убить, но хуже и страшнее всего было, когда оставался один.       Армин прикусил губу, стоило воспоминаниям обухом ударить по голове, понимая, что сейчас не то время, когда можно поддаться эмоциям. «Найти и убить», — Эрен повторял одни и те же слова изо дня в день с того самого момента, как его родителей убили, а сам Эрен был обнаружен сидящим на коленях, с залитым кровью лицом. С того самого момента, когда всё пошло не так, когда уже нельзя было вернуться к исходной точке и отмотать назад.       А теперь он смотрел на злобное лицо, заставляя себя опрокинуть голову.       «Эрен, надеюсь, ты сможешь простить меня», — холодный металл коснулся его лба.       — Что ты тут делаешь? — Армин никак не ожидал, что будет пойманным самим фельдфебелем, поэтому только поднял руки вверх, признавая, что если его сейчас застрелят, то он не будет против.       — Прячусь, — тот не ожидал такого ответа, поэтому только ещё больше нахмурился. — Не стоит так неприязненно смотреть на меня, — продолжил Армин, когда заметил нотки презрения в его глазах. — Хотел бы я поступить иначе, однако выбирать не приходится.       — Не разговаривай со мной, как с равным, — усилил тот хватку на пистолете, заставляя Армина чуть ли не зашипеть, когда железо сильнее врезалось в кожу. — Встань.       Он медленно поднялся вместе с приставленным оружием, не делая никаких резких движений. Делал он это исключительно из-за до сих пор непрекращающихся болей.       Не успел он полностью встать на ноги, как тут же был схвачен за шею. Его довольно грубо врезали в стену позади. Армин почувствовал, как воздух перестал поступать в лёгкие, почувствовав, что пальцы на шее сжались довольно сильно. Не убирая пистолет, Жан чуть приблизился к нему, стараясь не дотрагиваться до грязных тряпок, и глаза его горели огнём.       — Я знаю, что всё неспроста, — без прелюдий начал он, внимательно следя за реакцией Армина, — и полностью уверен, что это ваших рук дело. Тебя и тех двоих. Также я уверен, что за всем стоит тот буйный. Однако зачем? — переходя на быстрый немецкий, его речь становилась грубее. — Я думал об этом очень долго, — его лицо приблизилось к довольно посиневшему Армину. Он ослабил хватку, и парень шумно вдохнул. Он продолжил. — Недавно мне посчастливилось стать зрителем одной интересной картины, — когда Армин вновь взглянул на него, он убрал пистолет и хитро улыбнулся, кинув на него многозначительный взгляд, — будто бы нашей местной звезде удалось позабавиться с одним пареньком, у которого были светлые волосы и пронзительно голубые глаза.       Жан уставился на Армина, и тот сглотнул, осознавая, что прячется за этим взглядом. Можно подумать, что он имеет в виду связь с человеком одного пола, однако по его интонации, по его взгляду он понял, какой смысл тот вкладывал в свои слова, и прикрыл глаза. Стало невыносимо душно. Он будто бы задыхался.       В этот самый момент пронзительный шёпот раздался совсем близко от его лица, будто подтверждая его догадки.       — Человеку, начавшему игру, стоит быть осторожнее в своих действиях, чтобы так глупо не ошибиться в своих же картах, — услышал он язвительный заливистый смех, однако Армину было не до шуток. Кровь совсем отлила от его лица. — Стоит быть осмотрительнее, ведь в следующий раз я не позволю вам уйти просто так. Если к тому времени ещё увижу вас в живых конечно. Спасибо за крысу, ха-ха.       Он отступил, а у Армина подогнулись ноги, но он схватился за стену позади, не давая себе такой слабости, не перед этим человеком. Однако когда он взглянул прямо, то увидел только стремительно удалявшуюся спину. Он заложил руки за голову и на секунду остановился. Обернувшись, он подмигнул бледному Армину.       «Чёрт! Как я мог так просчитаться!» — сокрушался Армин, схватившись за лицо. Внутри он так сильно кричал на себя, что кровь тут же хлынула вновь, вырываясь крупными сгустками наружу.

***

      Небо было безобразно туманным. Слишком равнодушным в какой-то степени и безрадостным. Леви сидел у окна, выдыхая сигаретный дым наружу. Ночной воздух, влажный и холодный, приятно обдавал лицо. Поднеся сигарету к губам, он неприятно подметил, что та уже закончилась, пока он отвлечён мыслями о погоду, поэтому в последний раз втянув никотин в лёгкие, он выкинул её, не заботясь о том, что непогашенная сигарета может вызвать пожар. «Хоть какое-то веселье», — хмыкнул он.       Чужие руки облепили его грудь, водя по ней вверх-вниз.       — Чем ты занимаешься в такое время? — обиженно выдохнули ему на ухо. — Я там один совсем мёрзну.       — Курить ходил, — бесцветно ответил он, не обращая внимания на недовольное хныканье позади. Он отцепил от себя чуть смуглые и ухоженные руки, что неумолимо вцепились в него, не собираясь отпускать. Леви прошёл мимо парня, но тот оказался проворнее, останавливаясь прямо перед ним. Он вновь обвил свои руки вокруг его шеи, строя обиженную мордашку.       — Ле-е-ви, ты меня совсем не лю-ю-бишь, — начал канючить он, растягивая слова. Когда он почувствовал руки на своей талии, то тут же улыбнулся. В мгновение ока он оказался опрокинут на кровать, с которой только поднялся. Победоносная улыбка не покидала его лица.       Леви склонился над ним, немедля целуя. Он жёстко укусил парня за губу. Тот прошипел недовольно, однако под напором языка, что сейчас зализал оставленную ранку, а потом проник внутрь, сплетаясь с его, то он и вовсе сдался, млея внутри от прикосновений к своей голой коже, когда Леви снял с него накинутую на плечи рубаху. Первый стон послышался сразу же, стоило только мужчине провести по его груди, обхватив левой рукой тёмный ореол.       — Разве я тебе когда-нибудь говорил об обратном, — услышал он, когда уже был полностью без одежды. Под натиском очередных грубых ласк, прошедших приятной дрожью по всему телу, он не сразу сообразил о чём речь и глупо хлопал глазами, пока до него не дошло.       — Конечно нет, я не такой дурак, Аккерман, — он заметил внимательный взгляд на себе. Он положил руку на шею мужчины, пытаясь дотронуться до волос, однако его рука тут же неумолимо была откинута. Он скривился, но не подал виду, что это его задело. — Тебе нравится иметь меня в этой самой постели, а мне просто нравится иметь тебя, такого холодного и неприступного.       Он заметил проскочившую на чужих губах усмешку, и обхватил Леви бёдрами, закидывая на него ноги.       — Ты же спасёшь меня, да, — он вошёл одним толчком без предупреждения. Когда движения внутри стали более интенсивными, а жар только сильнее, всё же не утерпел он от вопроса. А когда тот сорвался с его уст, то тут же прикусил себе язык. Проникновения стали жёстче, Леви напирал, обхватив парня под бёдра, меняя угол. Парень обозвал себя глупцом, когда Леви так и не ответил на чёртов вопрос, хотя он чётко видел по его глазам, что тот прекрасно всё слышал, не мог не. Он понимал, что ответ будет чётким и холодным «нет», однако не смотря на вышесказанные слова ждал, как дурак ждал, что ответ будет другим.       Они занимались сексом до тех пор, пока он не смог двигаться. Секс с Леви — не простая вещь. Тот часто грубо трахал его, порой даже слишком жёстко, однако часто оставлял парня на самом пике оргазма, не заботясь о том, чтобы довести парня до конца. Будучи неисправимым эгоистом он специально оставлял партнёра томиться от так необходимых телу ласк.       Спустя некоторое время он открыл глаза и обнаружил, что за то время пока он валялся в сладком изнеможении, Леви успел помыться и переодеться.       — Куда ты так спешишь, у нас ещё есть время — она придёт только послезавтра, — раздраженно проговорил он, прикрывая глаза локтем. Вместо слов на его голую грудь что-то упало. Он в недоумении открыл глаза, нащупав на теле какую-ту кругляшку. Это был небольшой камень.       Леви не смотрел в его сторону. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки.       — Напомни мне, почему вы до сих пор вместе? — интереса в его голосе не было слышно, словно спрашивает из вежливости.       Парень перевернулся в его сторону и подложил локоть под подбородок, разглядывая небольшой подарок в руках, а затем продолжил с ленцой в голосе:       — Ну, это обычная история: жили рядом, росли вместе, потом несчастный случай — нет её родителей, затем война — нет уже моих. Вот так вот и сошлись, только вот знает она, что я с тобой, да сделать с этим ничего не может — я её семья, — скучающе закончил он, а потом улыбнулся, когда наконец разглядел камешек в ладони. — Вау, да за эту штучку я могу позволить и в рот, — он сжал камень в руке, поворачиваясь полностью к Леви и приподнимаясь. С того конца послышался холодный смешок.       — Не помню, чтобы и до этого ты не.       Парень поднялся с кровати, и еле переставляя ногами двинулся к Леви. Он опустился на колени, оглаживая выпуклость между ног. Он поднял голову вверх, собираясь освободить член из захвата штанов, однако Леви проигнорировал этот порыв, пройдя мимо и двинувшись на поиск рубашки.       — Что с тобой? — вопрос возник неожиданно. Даже атмосфера стала холоднее, чем обычно.       — А что со мной? — вопросом на вопрос. Однако парень понял, что ему не стоит продолжать, когда столкнулся с пронизывающим взглядом чёрных глаз, поэтому только несчастно сглотнул образовавшуюся мигом обиду, и улыбнулся, натягивая маску безразличия.       — Ничего, да. Ты прав, тебе пора, — всё же подошёл он к нему, помогая застегнуть пуговицы на рубашке.       Леви провёл рукой по его волосам, цепляя чувствительное ушко, и наклонился к нему. Парень прикрыл глаза в ожидании поцелуя. Однако поцелуя не последовало, заместо горячий шёпот проник в чувствительное после долгих ласк ухо.       — Не я тут плохой, малыш — в любви я тебе не клялся, а вот твоей девушке с тобой не повезло точно. Будь у неё яйца, то давно выкинула бы тебя отсюда.       Когда парень услышал эти слова, то захотел отстраниться, однако его губы тут же оказались в плену грубого поцелуя. Больнее, чем обычно, он укусил его за губу, прокусывая кожу. Вкус железа заполнил рот.       — Я больше не приду.