Поговори со мною, ангел (Диалоги акульно-зефирных)

— Ангел, давно тебя хотел спросить… хм… Кстати, а ты помнишь сержанта Шадуэлла? — Такое забудешь! — Вот-вот. И я о том же… Он тебя… спрашивал? — О чем? — О… хм… сосках. — Ох, Кроули! Конечно. Он же всех об этом спрашивал. — Ну и что ты ему ответил? — Правду, только правду и ничего кроме правды. — А... хм... точнее? — Мой дорогой, твоя дотошность иногда попросту неприлична! Два, конечно. Это же соски, а не глаза! Ты именно об этом и хотел меня спросить? — Хм… Не совсем. Они у тебя давно? — С самого начала. Они входили в комплект, знаешь ли. У тебя вроде бы тоже должны входить. — Входят. Да. В том-то и проблема... А они тебе не… не мешают? — Это же соски, Кроули! А не… ну, мало ли. Как они могут мешать? — Хм… И все-таки? Азирафаэль (поджав губы, резко, словно ставя точку) — Я — хороший танцор. Тяжелый прерывистый вздох. Азирафаэль (после паузы, заинтересованно): — Хм… А как они могут мешать? Кроули (после паузы, немного смущенно): — Ну… они слишком чувствительны. Иногда. Случайно заденешь, или прижмешь, или рубашкой, даже просто вот так плечами передернешь и… ох…гхнкг… — несколько раз судорожно сглатывает, добавляет сдавленно: — И это бесит! Азирафаэль (с энтузиазмом, расплываясь в довольной улыбке): — Ах, Кроули! Но ведь в этом же и состоит вся их прелесть! Все доставляемое их наличием удовольствие! Даже странно, что именно мне приходится это тебе объяснять, но раз уж нам выдали человеческие тела, то весь смысл в том, чтобы пользоваться ими на весь моток! — Какой моток? — Ну, клубок. Что-то такое с нитками. — Может быть — катушку? — Тебе виднее. И вообще не придирайся к словам! Ты ведь понял суть: пользоваться до наполненности. И ловить все возможные удовольствия. Как от крошечных вкусовых сосочков во рту, так и от более крупных сосков. На груди. Или где еще… (мечтательно) Я иногда думаю… ну чисто так, ради эксперимента… Что, наверное, было бы интересно приложить немного усилий и сделать их не только на груди. И чтобы много… — Много? — Кроули передергивается, и тут же морщится, страдальчески выгибаясь и снова сглатывая. — Ох... Нас-с-сколько много? — О-о-очень много… По всему телу… всему-всему-всему. — Ужас-с-с… Ангел! Прекрати! Мне теперь будут с-с-сниться кошмары! — … Чтобы они были везде… И очень, очень, очень чувствительны… — Ангел! Ты с-с-смерти моей хочешь?! — … И чтобы по мне ползал змей… Большой такой змей… Всем своим длинным, мускулистым, гладким, чешуйчатым, горячим, упругим телом… Кроули (задушенно, неверяще и почти неслышным писком): — Ан-нгк-гел?.. — … И чтобы обвивал меня плотно-плотно… и всей своей шкурой… своей теплой, гладкой, шелковистой и словно бы в рубчик шкурой… терся бы по соскам. Ерзал бы, стискивал... По всем сразу, давил бы на них. Прижимал, выкручивал… (Далее следует мечтательный вздох, долгий и томный. Очень долгий, очень томный и очень, очень мечтательный). Кроули (после паузы, нервно сглотнув раз десять и внезапно охрипшим голосом): — Знаешь, ангел… По-моему, на Небесах ошиблись, не того из нас определив в Искусители.