Три богатыря и один Горыныч

1. Как пробило тело Змеево крышу, да балки дубовые, да потолок, известью беленый, добро еще, пол не пробило. Терем аж затрясся, ходуном заходил. Иван Царевич с трудом выкарабкался из-под обломков, пытаясь отплеваться от пыли, стружки и дорогих тканей египетских. Куча мусора рядом зашевелилась и из нее показалась встрепанная золотая грива Добрыни. Он оглушительно чихнул, повторил и пробормотал: «МАМА!» Иван помотал головой, пытаясь собраться с мыслями. – Чья мама? – мыслей хватило только на этот вопрос. Добрыня вздрогнул, повернув к Царевичу перепачканный лик свой с безумными голубыми очами, в которых на мгновение отразилась давно утраченная первозданная невинность. – Кузьмы мама, – проворчал Турхан, являя свою смуглую рожу из каких-то шелковых завес, укрывших его целиком, – чей еще? Иван не без труда поднялся на ноги, обходя могучую тушу задавленного количеством врага. И то сказать, добыча была на редкость видная да сочная. Даже хладнокровный степняк при виде присыпанной известью физиономии Змея поганого издал одобрительный звук. – Ну вот и всё, – проворчал Добрыня, отряхивая свой богатый наряд, – а сколько вою было! Глядя на зашевелившегося Змея, Иван не мог не согласиться. Теперь-то, в человечьем облике, огнем не перхающий, громами не стреляющий вражина казался весьма пригожим доб… ну ладно, не совсем добрым, но вполне молодцем. А началось все две седьмицы тому назад. В Орду к хану Шокану прибыл Добрыня Никитич. По делу прибыл серьезному, важному – просить помощи от злого ворога. Только Шокана дома не случилось, уехал соседей воевать. А на хозяйстве оставил старшего сына своего Турхана, у которого как раз Иван Царевич и гостевал. А уж три головы, как известно, лучше одной. С радостью принял Турхан молодого пригожего Добрынюшку, а уж как уважили они втроем друг друга после пира, о том Иван после долго вспоминал. Однако же, следовало им поторопиться, потому как приехал Добрыня за помощью. Повадился в Киев-град летать Змей Горыныч, до молодых красавцев охочий. Подхватит, унесет, да так окрутит, что немил белый свет делается несчастному без змеиных ласк. И добро бы простых людишек хватал, так нет же, рептилия зловредная, пасть свою поганую разинул на жениха Забавы Путятишны, князевой племянницы. А опосля него и жениться бедняга расхотел, на Забаву, красу ненаглядную, смотреть не может – так ублажил его проклятый. Вот и огневался князь Владимир. Велел Змея Горыныча изловить, да в клетку посадить, да привезти на поругание в стольный Киев-град. А как его поймаешь, погань зловредную? Он же лётом летать приучен, да уносит украденных молодцев в дальнее логово, куда ни птица не пролетит, ни зверь не пробежит. Выслушали друга Турхан да Иван, переглянулись. И стали вместе с Добрынюшкой судить да рядить, как проклятую тварь выманить из его логова. Хитрый степняк самое дельное предложение сделал, хотя Иван его за то чуть столом не пришиб. Но других идей не было, а князь киевский недолгий срок дал на исполнение. И отправились друзья в стольный Киев-град, в дом Добрыни. Попарились в баньке, да и легли отдыхать, а на утро взялись за дело. Скрипя зубами и поминая через слово маму Змееву, оделся Иван Царевич в богатый наряд, позволил Турхану очи себе подвести сурьмой по ордынскому обычаю, и нарумянить щеки малиновым соком. Посмотрелся в зеркало – чуть сам в себя не влюбился, белолиц, кудри черные по белоснежному лбу кольцами, глаза зеленые. – Не устоит Змеище поганый! – вынес вердикт Добрыня, набрасывая на плечи Царевича богатую, златом шитую по алому епанчу. Турхан согласно покивал, полностью разделяя мнение товарища. Почти до полудня гулял по саду Иван Царевич, песни пел веселые. Голос у него был красивый, звучный. Даже не увидь его Змей, на голос бы прилетел. И примчался ведь, поганый… Со свистом, громом да молниями, в темном облаке спустился, схватил Ивана Царевича когтями железными и понёс в свое логово. Да только не заметил, страстью охваченный, что к поясу Царевича две толстые веревки привязаны, а за те веревки еще два добрых молодца уцепились. 2. – И что будем делать с супостатом? – Добрыня пригладил свои золотые кудри, глядя на связанного Змея, в человечьем облике на диво ладного и пригожего. – Отпускать нельзя, а в клетку такого жаль сажать. Больно пригож, сила темная! – Как что? – удивился Турхан, споро распахивая на себе одежду и сбрасывая сапоги. – Ебать! Он красивый молодец похищал? Похищал! Ебал? Ебал! Теперь ему тем же платить будем! Глаза Змея распахнулись, став круглыми, как блюдца. Он задергался, пытаясь высвободить надежно связанные руки. Степняк с ухмылкой наклонился, огладив внушительный бугор под плотным сукном штанов. Вытащил из вороха сброшенной одежды кинжал и разрезал сукно и тонкую ткань исподних портов. Могучее орудие Змеева преступления гордо восстало, высоко держа темную плешь. Иван в восхищении присвистнул, Добрыня коротко ругнулся от избытка чувств. Турхан сжал корень у самого основания, поелозив ладонью по всей длине. – Хорош елда, большой, красивый! Гляди-ка, встал уже! – вынес он вердикт, выпустил добычу, выпрямился и спустил шаровары. Глаза Змея стали еще больше, он заворочался, пытаясь отползти, но Добрыня с Иваном крепко ухватили под колени, разведя ноги в стороны. Турхан опустился промеж ног, прихватив оба ствола, свой и змеев, натирая их от основания до головок. Змей застонал в голос, откинув голову, извергая поток незнакомых слов. – Ваня, джаным, там на столе масла был… неси сюда, – Турхан казался невозмутимым, но голос его слегка дрогнул. Царевич метнулся к столу, ухватив шмат масла, лежавшего на блюде, и вернулся обратно. Окунув пальцы в подтаявшее масло, Турхан обильно умастил свое немаленькое добро, прошелся пальцами по заду змееву и принялся пристраивать свой дрын к черному ходу. Горыныч взвыл не своим голосом, но злоебучий степняк привык добиваться желанного. Мелко дрожа и постанывая, злой ворог закатил глаза. Помощь Ивана и Добрыни была уже без надобности, Змей сам возложил длинные белые ноги на смуглые ордынские плечи, более не делая попыток вырваться. Видать, хорошо пришелся ему Турханов игрец. Глядя на то, как стонет и вздыхает плененный вражина, Добрыня и сам разлакомился. Одежду скинул да пристроился по левую руку от Змея, ближе к красивому лицу. Словно понял Горыныч, потянулся, тронув языком уже вставший елдак, посмотрел просительно. Иван вздохнул, чувствуя, как загорается исподволь. Стащил с себя одежды богатые и примостился по другую сторону. Скосил на него голодные очи Змей и застонал, приподнимаясь, шевеля связанными руками. Не раздумывая, Иван подобрал кинжал, что за сапогом носил, да и перерезал веревки. Тут же ухватил его Горыныч за ядра, притягивая, лаская. В ласках оказался он жаден да умел. То Добрынюшкину елду заглатывал, то Царевича. Сосал да ласкал так, что в глазах темнело. Первым спустил молодой Иван, брызнуло семя на грудь Змею, а тот, не прекращая Добрынин елдак тереть, второй рукой по груди его размазал. Вторым кончил Турхан, да не в зад змеичий, а на живот ему, и это семя с радостью принял Горыныч. А третьим спустил Добрыня Никитич на лицо змеиное, прекрасное. Заговорил тут Змей на языке странном, ни на какой людской непохожем. Поднялся и всех трех пленителей своих ласкать принялся. Целовал каждого в губы, обнимал, шептал что-то чужеземное. Иван больше всех ему приглянулся, видать. Опустился на колени Змей, прихватил корень, подняв, и принялся ртом ласкать и нежить ядра. Добрынюшка сзади пристроился, хлопнув ладонью по заду белоснежному, а Турхан рядом сел, поглаживая Горыныча то по спине, то под животом, то соски пощипывая, а потом и вовсе принялся ласкать змеиный корень. Лишь под утро следующего дня угомонились все четверо, да уснули, обнявшись, на раскиданной одежде. А проснувшись, Иван Царевич не нашел Змея. Лишь на столе лежала полоса бересты, на которой было писано по-умному. Грамоты Иван не знал, не далось ему это искусство, поэтому пришлось ждать, пока не проснется Добрыня. Прочитав бересту, улыбнулся витязь княжеский и похлопал друзей по плечам. – Вот всё и уладилось, други. Сладко нам было с ним, а ему с нами еще слаще показалось. Не станет он более молодцев красть со дворов, коли мы сами будем раз в две седьмицы его принимать, да любовью-лаской делиться. – Якши! – одобрительно кивнул Турхан, натягивая штаны. Иван вздохнул. Возвращаться домой не хотелось. Да и надо ли было? Отец его, царь Гордей, сынов наплодил столько, что со счету сбился. Что ему один-другой? – Добрынюшка, свет мой, можно я у тебя поживу немного? – спросил он, когда шли по дороге лесной от терема змеичьего. – Конечно, – Добрыня удивленно взглянул, но тут же обнял за плечи и поцеловал в уста сахарные, – сколько хочешь, столько и живи, свет-Иванушка. Мой дом – твой дом. – А заскучаешь, у меня живи, – ухмыльнулся Турхан, обнимая с другой стороны, - не прогоню тебя, Иванушка, свет мой ясный. * * * Горинесс вынырнул из душа и, как был голый, прошлепал к панели управления. Голод наконец-то утих, внутри было восхитительно, безумно пусто и спокойно. Искусственно выведенный и рожденный в капсуле с физраствором, он был создан для работы в межзвездном борделе. Но в дело вмешался врожденный дефект – строптивость и способность к саморазвитию. Горинесс оказался перед сложным выбором и вскоре пожалел, что покинул гостеприимный бордель. Голод, встроенный в его генетический код, никуда не делся. Изыскивая способы и возможности пройти генетическую коррекцию, Гор поступил на службу в Институт Времени, где платили достаточно, чтобы за несколько лет собрать нужную сумму. Его направили на сорок тысячелетий в прошлое, в эпоху, едва ушедшую от пещерных времен. Что было хорошо, в этом ответвлении реальности история не была сотворена до конца. И творил её он, Горинесс Третий из Шестнадцатого выпуска, именуемый в этом странном мире Змеем Горынычем. Отправив последнее донесение в исходный мир, он устроился в уютном спальном закутке с большой кружкой местного медового питья. Хорошо, что эта проблема решилась. Теперь у него есть три выносливых, красивых любовника, способных подарить ему дни покоя. Отхлебнув медовухи, Гор ухмыльнулся. Скоро должны были вернуться члены его группы, Йагга, их лучший биолог, спокойная добродушная девчонка, обожавшая рядиться в старую ведьму, и Кощей, бывший наемный убийца Конклава, а ныне исследователь и ученый, собиравший сведения об этом странном мире. С ними ему было спокойно и интересно, хотя они и не могли дать ему необходимого. Впрочем, теперь и эта проблема решилась. Попивая медовуху, он любовался на восхитительный рассвет за окном, уже предвкушая новые встречи. Да, кстати, надо бы, все-таки, попросить Йаггу, чтобы записала ему в сознание хотя бы азы их языка. А то неловко как-то получается, ни он не понимает своих любовников, ни они его, а переводчиком только писать и можно…