Жертвоприношение
5 февраля 2021 г., 19:55
13 апреля 1930 года. Ветхий и сумрачный Бостон
Пасмурное небо сыпало редкими каплями дождя, когда морской ветер крепчал над пустым заливом. Одиночество пропитало пространство вдоль берега, даже чайки оставили воздух, попрятавшись в куцые гнезда. Лишь пожухший от времени лист парил вдоль пустынных улиц: порывы гнали его от шпилей протестантских базилик и многоэтажных зданий севера к руинам георгианских коттеджей по мощенным булыжником мостовым на юг города, и везде странник находил лишь тишину и полумрак. К полудню кленовый листок оказался на старой пристани, где ветер задул его в чью-то руку. На волнорезе стоял охотник, вероятно бывший ополченец, с армейской плащ-палаткой поверх твидового костюма в мелкую клетку. Зеленые глаза человека выглядывали из глубокой восковой маски лисы, внимательно оглядывая каждую жилку листа на кожаной варежке. Охотник увидел в красном кленовом листе весной не просто странность, но тайный знак. — Группка приключенцев из ниоткуда попадёт в город на порывах ветра, ветра сильных перемен с востока. Эти изменения принесут лишь мглу нам... Учитель, прошу дай наставление, как устоять мне, устоять всем нам.***
Удушающую тьму едва сдерживала поднимавшаяся Луна, её бледные лучи освещали залив. Водная гладь как никогда порадовала бы любого моряка своим спокойствием, однако можно заметить, хорошо присмотревшись к бликам на воде, как странное течение нагоняло волны с легкими шапочками пены на юго-восток, будто манило куда-то. Меж тем пугающую тишину над морем нарушил гул одного электрического мотора, затем ему вторил другой, пока воду ни стал волновать рокот небольшой флотилии. В кромешной темноте нельзя было ничего разобрать, но длинная процессия плыла, следуя напутствию океана. Луна стремительно набирала высоту, пробиваясь сквозь свинцовые колонны облаков, когда вереница кораблей приближалась к Змеиному острову, на холме которого одиноко стоял маяк. У острова же заканчивалось течение, прибивая к кольцу его гравийных берегов густые клубы морской пены. Светило почти достигло центра небосвода, как только с суденышек вышло множество людей, немногим больше сотни, они прошли сквозь причудливые изваяния пены, неумелые подобия небесных, к основанию башни. В передней шеренге шёл и охотник в восковой маске лисы, он по памяти нашёл отверстия в старой кладке, отворив тайный проход. Собравшиеся начали спускаться в полный мрак под маяк без какого-либо освещения, точно ступая на центр грубых ступеней. Сборище долго следовало за человеком в маске вглубь породы, уходящей винтовой лестницей ниже дна залива, настраивая свой шаг и дыхание на сложный и запутанный темп. Когда ступени оборвались, сборище вышло в просторную залу, слабо освещённую таинственным тусклым светочем. В этом хилом свечении едва можно было различить что-то, люди, одетые как охотники или странники: плащи, кожаные куртки, пиджаки норфолк, сапоги с голенищами до колен, двинулись шеренгами по шесть человек в темноту, и свет не мог пробиться к их лицам сквозь капюшоны, стоячие воротники, шарфы и полумаски. Казалось, что нечто не давало осветить головы собравшихся, нечто странное, оставляющее тьму у их глаз и других черт лица. Зала представляла собой свод древней искусственной пещеры, чья поверхность была вырезана из множества кривых, дуг, линий, образующих бесконечное множество сложных фигур под невообразимыми углами. По наклонному полу и маленьким желобкам излишняя влага скатывалась к центру, где в углублении стоял драгоценный светящийся обелиск в два-три человеческих роста, упираясь в точку, где сходились все графики. Таинственный полупрозрачный светоч состоял из острых кристаллов различных минералов и форм, вросших друг в друга. Все камни были разных оттенков зелёного и голубого, один гладко переходил в другой и наоборот. Толпа разделилась: большая часть отправилась в темную сторону помещения, меньшая же встала в круг стелы — это были обычные поселенцы, кто в ночных сорочках или помятой одежде, а многие в сером тряпье, напоминающем одежду заключённых, со следами оков на руках и ногах или недельных ран. Все были в каком-то странном состоянии — мёртвые глаза, опущенные головы и согнутые плечи, стояли чуть пошатываясь, будто в забытьи. Из глубин пещеры вернулись охотники, переодевшись в странные церемониальные одеяния: половина в греческих бирюзовых хитонах, другая часть в римских тогах того же оттенка, а у шести, в чьё число входил и восковая маска, на тогах была нашита широкая малахитовая полоса. Они несли с собой музыкальные инструменты: примитивные трещотки, дудки, бубны и тамтамы аборигенов, средневековые европейские цимбалы, виелы и трубы. Сборище встало вторым кругом в паре метров от пленников, а шестеро важных сектантов, по видимому Жрецов, расположились шестиугольником рядом с жертвами. К пленникам вышел культист в тоге, видимо Старейшина, его высокий ранг выделяла не только одежда, но и отдельные островки гладкой слизистой кожи моллюска на теле, как и широкие жаберные щели на шее. В руках фанатика был некий предмет, который драгоценно блестел и струился благовонным дымом. Исходивший эфир одурманивал пленных своим дьявольски сладким ароматом, застилая глаза туманом, а разум — беспамятством, потому они повиновались каждому слову Старейшины. Почувствовав, как луна взошла на небесный престол зенита, надев диадему бледно-зеленого свечения, один из Жрецов ударил в медные тарелки, начав жертвоприношение — худшую из мерзостей. Первым вступил Жрец в восковой маске лисы с глухой серии ударов по тамтаму, затянули так же тихо ему во след цимбалы, подгоняемые цикличными вскриками дудочек. За музыкой подтянулся хор, начав нарастающим шепотом доверенных адептов в хитонах, кончив сухими мантрами Старейшин. Гром тарелок прервал певцов, пока культист опаивал пленников отваром из сокровища, от вкуса этого пойла у них сводило челюсти, боль занимала всё тело, но они пили эту гадость. Виелы зазвучали звонко, быстро и остро, как уколы рапир, когда их более благородные и выдержанные собратья виолы наращивали грустный темп раскатистыми волнами баса, на фоне струнных особняком держались благородные вздохи труб под перетекающий из скорбной тоски к высокому восхвалению напев фанатиков. Как все жертвы были одурманены зельем, последовал третий удар, а сразу вместе с ним следовало бряканье деревянных дощечек трещотки и перекатывание шариков в кожаных маракасах, тряска и похлопывания бубна, пронзительный заливистый свист дудочек под молитвенный стройный тянувшийся всё выше и ваше напев адептов и Старейшин при безмолвствовании Жрецов. Очарованные травами взялись за руки, водя языческие хороводы: поднимали руки вверх, сужая круг, или расходились в стороны, удерживая друг друга только кончиками пальцев, затем разбивались на тройки, прихлопывая друг друга за плечи, бедра и ладони, крутились с топотом, переходя между кругами. В то время другой Старейшина высматривал: какая жертва лучше двигается в такт сложной мелодии, поглядывая на танец бликов по сложным узорам криса: свет перетекал с волн на силуэты созвездий и магические формулы на клинке. Отыскав подходящих, надзиратель полосовал им спины, так что кровь стекала со временем на пол, а там по ложбинкам подношение доходило до обелиска. Темп все стремительнее ускорялся и нарастал, смутная тревога смешалась с агрессией будущего боя, как начал свою партию барабан. Подул воздух в рожки и дудочки. Кровь всё обильнее текла, а раненные продолжали танцевать, не замечая боли. Под эти напевы и музыку светоч из таинственной материи начал наливаться кровью, его излучение усиливалось, а свет становился тёмно-зелёным. Свечение проявляло сигил неизвестных сил: восемь больших чешуйчатых щупалец кольцами расходились к внешнему кругу из множества присосок, а в этих шести кольцах было по пустому глазу с жилами, в центре же был зубастый клюв, от которого вверх и вниз исходило по ловчему шипастому щупальцу. Жрецы стояли в глазах кальмара, пленники внутри круга, а остальные за его пределами. Глаза рисунка чудища стали мерцать ярким светом, когда его конечности стали покачиваться и играть чешуйками, из которых вылезали математические монстры: снежинкоподобные кривые Коха, крутые пики функции Вейерштрассе, деревья Пифагора, больше похожие на подковы — все эти вычурные, циклично разрастающиеся фигуры, вылетающие на стены, пол и потолок, они расширялись, росли в объёме, нефритовыми молниями метались по воздуху и поверхности. Внутри и меж функций вырисовывались контуры созвездий, как десятков издревле знакомых, так и несколько новых, занимающих теперь место привычным для людей, скоро небесные тела примут нужное положение и тогда… Тарелки встретились четвертый раз, а затем стали беспорядочно бить серию, игра, и прежде слабо сочетавшаяся и громоздкая, окончательно превратилась в какофонию: в один момент всё музыканты и певцы начали играть наперебой. Чудовищное настроение ужаса, страха, неуюта захлестнуло залу, и начался кровавый кошмар... Хрупкая дама, переходя из одной тройки в другую, столкнулась с худым опоссумом лет тридцати в очках и выдрала клок шерсти при падении, поссум же, не вставая, на четвереньках напрыгнул на неё, сдирая скальп с длинными волосами своими когтями и зубами. Тогда хаос, раскрепостивший тела, ввёл пленников в безумство, животная агрессия, дикость блеснула в их глазах, они за мгновение потеряли все человеческое, открыв новые горизонты силы. Одурманенные с хрустом вырывали друг у друга руки, выворачивали челюсти, раздирали животы, словно радуясь фонтанам бурлящей крови, выходившим из ранений. Очарованные неистово душили кишками таких же бедняг, как они, они ломали с треском ребра и рвали ещё бьющиеся сердца, поедая с аппетитом свежую плоть. Словно дикари, люди вгрызались в истерзанные тела убитых, использовали их как щиты или оружие, чтобы добить других. Ещё живая мерзость кричала, надрывая горло, что-то несвязанное, то, что не способен произнести человек в здравом рассудке. Их кровь кипела и пенилась на пути к стоку, где ужасный светоч выпивал людские жизни, ослепительно вспыхивая и разбрасывая лаву искр и огоньков. Наконец из всей толпы несчастных остался последний живой, без кожи и одежды, чистая плоть на кости, однорукий и хромой, завопил, разрывая глотку, то что в ужасе выли другие, но только его крик был разборчив обычному уху: Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!(Что означает: В крепости Р'льех под толщей вод покоится мертвый Бог Ктулху, ожидая скорого наступления Страшного Суда ). Когда он закончил свой истошный вопль, то выкрутил себе голову вместе с шеей во славу безумия! Почти сразу же за криком последнего пленника последовал другой: он не мог принадлежать человеку, рев нарастал, занимая сначала пространство пещеры, затем гул взмыл сквозь грубые ступени башни и, покидая мелкий остров, начал захватывать собой город. Древний, как порода под толщей вод, рык пролетел над всем пространством Бостона: не было ни одного угла, которого он бы обошёл, как и не было ни единого живого существа, что не слышало душераздирающий вой из глубин моря, этот шум невозможной громкости. Похоже, гвалт являлся призывом к новой части богомерзкого ритуала, так как культисты, пали на колени перед ним, прекратив петь и играть. Вновь ударили тарелки, под редкую дробь тамтама и трещотки Жрецы стали петь, стоя перед нечто, как равные, смотрящие без благоговения, но с братской любовью во тьму пещеры. Огромный скрюченный контрафагот стал играть главную партию, подражая своим замогильно низким басом рыку неизвестного, когда наконец из темных глубин каверны поползло голубоватое сияние с нарастающим электрическим гулом и разрядами. Невыразимая мерзость явилась с едким запахом электролита и трупного газа: осьминожья голова в шлеме-короне с дюжиной шпилей и арок взглянула своими мутными глазами из десяти метрового пролёта резных бисмутовых врат. Морда едва проходила в ход, а потянула свои щупальца с сотней ложноножек из чёрной слизи к растерзанным телам, оплетая и сдавливая до хруста костей, кидая себе плоть в ненасытный клюв. Под шум и треск электричества вычурные формулы стали объемными многомерными фигурами, чьи вращающиеся части выплывали из и уходили в пустоту, эти объекты формировали собой плоскости, наложения и уравнения, передавая послание от нечто. Жрецы же яванскими кинжалами чертили ответ иными уравнениями и графиками, будто разрезая ткань пространства. Когда идол закончил трапезу, удалившись за бисмутовые врата, то оставил лишь один кусок мяса не тронутым — выкрученную голову последнего выжившего, смотрящую на восковую маску. Жрец в маске разрубил голову крисом так, что снял черепную крышку — на месте мозга была кровь в перемешку с черной, переливающейся темными оттенками всех цветов, жидкостью. Без колебаний он вылил жижу себе на личину, и всё текло в глаза и горло. Когда восковая маска опустошил голову, то замер в трансе, полная луна сошла с небесного трона, поменяв зелёную вуаль свечения на бледно-желтую, как и поблекший светоч, шестой удар тарелок окончил ритуал.
