Не Кёсем

      Уже у себя я проверила сережки, платье и платок: все было на месте и на них не осталось следов крови.       «Дура, не умею плести интриги, сейчас точно попадусь, — подумала я. — Незачем было браться за то, чего не умею совершенно».       Однако убийство Насти так и осталось нераскрытым.       «Да тут же ясно, как божий день, что Настю подставили: сначала она якобы травит экс-валиде, потом умирает, — подумала я. — Что это за мир, что за реальность?»       Я не знала, догадался ли Ахмедка, кто убил Настю или просто решил не поднимать эту тему, чтобы не подвести под монастырь меня, возможную мать наследника, но убийство фаворитки султана осталось нераскрытым. И от этого мне стало еще страшнее: не последнего человека в гареме убили, однако, это никому не интересно.       «Но ведь в прошлой реальности Шурочка убила Изабеллу и ей за это ничего не было, — подумала я. — Сулейман или не узнал, или сделал вид, что не знает. А вломили ей за измену, не за Изабеллу же…»       Но, в этой реальности, я не могла бы списать подобное на любовь султана к себе. Юный султан, по-видимому, не любил ни меня, ни наложниц и, может быть, это было даже и правильно: не всем же повторять нарушение правил, которое впервые допустил Сулейман, когда совершил никях. Я даже вспомнила теорию о том, что «настоящая», не попаданская, Махидевран изначально была свободной женщиной и вышла замуж за Сулеймана, иначе бы не попала к нему в гарем, а Хюррем была его второй, но гораздо более любимой женой, однако прошлая попаданская реальность для меня была гораздо ярче настоящего, ведь в той реальности я прожила много лет, а реальность только изучала по источникам, но не была ей свидетельницей. По-моему, Ахмедка даже не любил Настёнку, а просто видел в ней какой-то предмет обожания, иначе почему она до сих пор не понесла от султана?       Вообще в этой реальности все было не так. Например, я до сих пор была немусульманкой. Не знаю, стала ли мусульманкой Настёна, которая иногда даже напоказ крестилась, но я до сих пор была в гареме лицом непонятного вероисповедания.       Сперва я переживала, что мне придется предавать свою веру, ведь если в прошлый раз Махидевран была мусульманкой по умолчанию и я могла просто вести полуатеистический образ жизни и не выбиваться из общего ряда, то в этот раз я бы просто не смогла пойти на предательство. Однако Ахмедке было все равно, имя у меня было местное, крестика в личных вещах обнаружено не было, поэтому я вполне могла вести атеистический образ жизни, не выпендриваясь и не строя из себя великую верующую никакой религии.       Ахмедка не любил меня и я не испытывала к нему никаких чувств: подобные отношения мне казались смесью педофилии с геронтофилией, поэтому я была рада, что забеременнела, если бы после родов меня снова пригласили в покои султана за еще одним ребенком, я бы пошла туда, однако, просто так спать с султаном мне было противно. Секс без любви в этом случае даже не был в этом случае подобием проституции — олух Ахмедка даже не дарил своим женщинам подарки, чем напомнил мне одного бывшего, который ни разу за полгода отношений не подарил мне ни одного цветка. Поэтому к Ахмедке я чувствовала то же самое, что и к бывшему — полное безразличие. Единственной разницей было то, что если бы бывший предложил мне постель, я бы с уверенностью послала его на три веселых буквы, а отказывать султану было не положено.       С момента убийства Насти прошло два дня. В гареме не было даже слухов на эту тему, однако, сегодняшним вечером я услышала слегка знакомую, хоть и гораздо более медленную походку, осторожно посмотрела в окно, выходящее на балкон и обомлела: мимо моего окна прошла Настя в сопровождении лекарши.       «Пиздец коту Ваське, — подумала я. — На этот раз точно. Настена меня опознает, а что там положено за убийство наложницы? Вышка? Или просто ссаными тряпками из дворца выгонят? Уж лучше тогда вышка, наверное, может, обратно домой вернусь, на родную кафедру…»       Я прислушалась к тихому разговору, желая понять, что на уме у Насти.       — Да, я хочу принять мусульманство, — говорила фаворитка султана. — Раз я выжила после такого, значит, это был знак. Да, это был знак, что не стоит тянуть и нужно прочитать шахаду.       «Раз ты уже с постели встала, значит, скоро и Ахмедке на меня донесешь, — подумала я. — А Ахмедка может меня уже и не простить…»       Мне стало слишком страшно. Да, я не знала, как жить с убийством на душе, но жить с мыслями о возможном будущем было невыносимо. Я вспомнила, что беременную казнить не должны и еще больше растерялась: чего мне ждать?       В тревожных размышлениях прошло около часа. Из задумчивости меня вывел голос евнуха:       — Мёге-хатун, повелитель хочет видеть вас.       Я чуть было не расплакалась навзрыд, после чего вытерла слезы, попыталась взять себя в руки и подумала:       «А как, интересно, с Ахмедкой надо диалоги вести? Каяться и признаваться, как я тогда с Сулейманом, упираться до последнего, как тоже тогда с Сулейманом, или сразу на него начать наезжать, мол, совсем ты зазнался, Ахмедка, ты кого смеешь обвинять в такой гнусности?»       От подобной идеи, — обвинять султана прямо с порога, — я рассмеялась и чуть успокоилась. Но возле покоев султана мне снова стало страшно, к глазам подступили слезы, руки начали дрожать и я подумала:       «Прийти в покои Ахмедки со слезами и дрожащими руками — все равно, что с порога сознаться. Нет, нельзя. Ни в коем случае нельзя. Еще этот малолетний сопляк меня воспитывать начнет!»       Двери открылись и я, так и не успокоившись, была вынуждена войти в покои султана.       — Добрый вечер, повелитель, — сказала я. — Мне сказали, что вы хотели меня видеть.