so far from who i was

      В начале каждого реалистичного сновидения, Теодора падает в тёмный разлом, она отпускает руку своей мамы и спустя пару секунд оказывается на дне. Девочка не ломает себе кости, она не разбивает себе голову. Она жива. В ней сломалось, что-то другое.       Её потряхивает, кажется, от холода, а может от осознания того, что мама её исчезла. Она не говорит, что она умерла, мама для неё исчезла. Её раздирает изнутри мысль о смерти, Теодора старается гнать её, как можно дальше, но это проклятое слово пустило корни в голове, врезалось в мясо мыслей, его нельзя выдрать из себя.       Времени после падения не существует. На дне разлома воды практически по колено, но и этого хватит, чтобы погибнуть, а ещё там очень темно, так что передвигаться нужно наощупь в кромешной темноте, а также нужно избегать глыбы бетона, невесть откуда взятые (она знает, откуда они там).        Над головой Теодоры нет прекрасной луны, везде сплошная темнота. Пальцы девочки постоянно нащупывают холсты, они в воде, они всюду. И ей постоянно хочется от них убрать свои руки, как будто все они гнилые.       В конце каждого сна, она доходит до старика, который находится под светом прожектора. Теодора очень хочет ему помочь, но ещё она хочет, чтобы он помог ей. Но он не может помочь, он опускает голову в воду и он умирает. Перед этим он показывает куда-то вперёд в темноту.       После того, как она отходит от старика, она доходит до тупика разлома.       В этом тупике, так светло, правда, вода здесь всё-таки есть, хоть и по щиколотку. Повсюду валяются пластинки The Velvet Underground. А на одной из стен, висит, непонятно каким образом прибитая, картина. Та картина, о которой невозможно забыть. На картину снисходит лунный свет. Теодора вдруг понимает, что это её бетонная клетка, из которой она не сможет улететь, ровно так же, как эта маленькая птичка на картине с верёвкой на тонкой лапке.       Комната начинает разрушаться в конце каждого сна и в ту минуту, когда лунный свет уходит и наступает тьма, девочка просыпается. Она возвращается в реальность. Врывается в спокойную обстановку комнаты с полным отсутствием воздуха. Теодора часто дышит, понимая, что никакой пыли нет, что взрыва этой ночью не было. Всё хорошо, если можно так сказать.       Весь мир Декер до взрыва разрушился, и запустилась неправильная линия жизни, о которой Теодора никогда не могла подумать даже в самом страшном сне. Мир разломался, а обратно собрался в коллизию, которая не могла быть правдой. Она потеряла способность трезво рассуждать, о чём либо, она думала, что всё вокруг неправильное, что уже нет ни севера, ни юга, есть один только хаос.       На приёме у психотерапевта, она понимала, насколько ей тяжело просто говорить. Горе сидело в её теле, как какой-то родной орган. Теодора превратилась в научный сломленный феномен, который по миру день за днём появляется с геометрической прогрессией. Там где тонко, там и рвётся, а потом появляются, такие феномены, как она, только разного возраста. Люди ищут способ, как им помочь, только вот они всё равно останутся для всех людьми с инородными новыми приростками катастрофы, которые не отрежешь от них. Они ничего не могут забыть. Они проживают этот день снова и снова.       Психотерапевт говорит ей: «Я понимаю, что ты чувствуешь». А Теодора отключается от реальности, в которой находится. Слова психотерапевта ползут издалека улиткой, не доходят до её слуха и падают к ногам Декер. Голос психотерапевта стихает, и в голове девочки подростка начинает греметь её собственный сорванный голосок. Он говорит ей: «Скажи, что случилось, мы не можем с тобой этого отрицать».       Теодора не может найти слов, чтобы сказать, что она чувствует. Этому нет слов. Она смотрела на психотерапевта, но не могла ничего сказать. Но вокруг неё были люди, которые знали, что у неё случилось, и говорили за неё. Они её жалели, но смотрели сквозь неё. Она была всего лишь куском их работы или деталь в механизме общества, которая начала мешать, поломалась так сказать и начала скрежетать в идеальном соловьином хоре общества.       У неё в голове постоянно мелькают обрывки воспоминаний, газетные заголовки, там постоянно сигналят автомобили и играют песни «The Velvet Underground». Постоянный шум. Теодоре так тяжело выносить большое количество информации. Она в коконе страха, окутанная виной за смерть единственного человека, который её любил. Она боится всего на свете, но готова принять любое наказание, потому что она считает себя виновной во всём, и та картина, что она забрала самое несущественное из её преступлений. Она сама себе судья, она сама себе вынесла приговор. Виновна. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.       А потом всё завертелось вокруг с такой быстрой силой, что Теодора будто вывалилась в Лас-Вегасе с огромной ракеты. Она упала в пустыне вместе с картиной, которую протащила с собой в удушающем душу страхе.       Находясь в далеке от Нью-Йорка, Теодора начала излагать свои мысли на бумаге. Она писала всё в свой дневник. Нельзя больше молчать, девочка вот-вот взорвётся.       «Я брала с собой психологические и физические последствия катастрофы, физическое последствие хранилось в наволочке, я держала свою картину у своего сердца каждую ночь, а теперь вынуждена переправлять её через океан, как маленький вор, но честно говоря, я им и была.        Я уже не помню, зачем взяла её. Даже спустя время, катастрофа в моей голове была всё ещё закрыта слепыми пятнами (по словам психотерапевта). От меня отваливались части памяти, а может и какие-то другие куски, и я просто не могла упомнить всего. Я разваливалась.       Когда мы сели в самолёт, я думала о картине. Мне было страшно быть пойманной. Я застыла в кресле, как статуя, но, на самом деле, я была в панике. Я пыталась выглядеть спокойной, но каждый раз вздрагивала, обращая на себя внимание отца. Мне было бесконечно страшно, и я начала заупокойные песнопения про падение самолёта. Потом меня брал за лицо стыд, потому что люди летящие со мной ни в чём не виноваты. Но самолёт не упал, и картина осталась со мной. Можно было выдыхать, только в пустыне не выдохнешь».       «Я сливалась с пустыней, мои волосы были цветом, той травы, что была в ней. Я смотрела вдаль, размышляя о том, как скоро можно умереть в пустыне. Поппер кружился вокруг меня, пока я стояла на улице, как полоумный звездочёт, наблюдая за небом (хотела увидеть свою луну днём). Но когда приходила луна, я ощущала грусть, которая падала на меня сверху. Меня тянуло в дом, который больше не мой. Несбыточные желания меня убивали. Ощущение ненужности подталкивало к пропасти, я была канатоходцем, чья верёвка раскинулась над пропастью. Вопрос дней, когда я в неё упаду, и никто меня не подхватит, потому что меня некому любить…».       Записей было бесконечное множество, пока в её жизни не появился Борис. Теодора никого не замечала, пока на уроке, она не услышала Бориса и не повернулась к нему. Он с лёгкостью влетел в её жизнь, плюхнувшись на соседнее свободное сидение. И ей больше не хотелось писать, она забросила свой дневник.       Они с Борисом стали тесно общаться, но никого особенно это не волновало, кроме девчонок в классе, а ещё Ксандра так усмехнулась, мол, не залети.Тянулись месяцы, которые были наполнены счастливыми днями. Борис занял собой всё. Он был везде. Они вместе дурачились, воровали и играли с Поппером. Каждый день они были заняты «своими» делами в виде прослушивания музыки, просмотра фильмов и попыток обучить Теодору русскому языку (русскому мату). Но также они курили и пили. И по ночам Теодора постоянно видела кошмары, вне зависимости от того напивалась ли она в стельку или нет. Удивительно, что больше снов про разлом не было.       Теодора впервые чувствовала себя счастливой, даже не имея прошлой жизни. Борис стал новой луной, он собрал воедино её раздавленную жизнь. И все эти его слова, песенки и улыбки отпечатывались в её голове намертво. Ей хотелось так громкой смеяться с ним, и она была готова поклясться, что считала его удивительным и таким сильным.       Она на самом деле не думала о любви, просто так всё сложилось, что она стала обожать Бориса. Просто день за днём она была рядом с ним и проросла в нём. Всё хорошее рано или поздно заканчивается, и Теодора знала это лучше всех, но всё равно понадеялась на судьбу и осталась рядом с Павликовским.       За Бориса Теодора цеплялась, так что казалось, у него сломаются кости. Они иногда очень сильно бесились абсолютно пьяные и мало контролировали свои движения. Так, что иногда Борис случайно заезжал ей по щеке или пытался повалить на землю. Декер не терялась, в ответ Борис получал также, если не сильнее, даже его прекрасные кудри попадали в её цепкие лапки. Только вот Теодора возмущалась на его «случайные удары», а Борис вот становился таким нежным-нежным, что мир тогда замирал. Он смотрел на неё и улыбался, а потом целовал ладонь, которой она заехала ему по лицу. И Декер, так ласково целовала его в щёку в ответ.       — А что это такое, а Поттер? — Хитро так говорил Борис, когда получал поцелуй в щёку. Его чёрные глаза блестели, а сам он старался быть настолько близко, насколько мог, чтобы ничего не упустить.       — Ты всё, что у меня есть. — Пьяно выдыхала Тео, а потом падала в объятья Бориса. Павликовский улыбался, у них всё было хорошо. Пускай, она говорит это пьяная, но она это говорит. У них пока всё хорошо.       Они любили слушать музыку вместе, а потом случалось так, что они отключались друг у друга в объятиях. Ей до трясучки нравилось это его «Поттер». Нравилось, что Борис рядом, нравилось это «Борис-Я-Попчик». Она принимала бутылку от Бориса, курила с ним одну сигарету на двоих и практически всегда молчала, когда Борис размышлял о её отце и его подружке Ксандре.       Было в этом, что-то про «устлаться ковром» и «я тебе всё прощу». И всё что делал Борис, было для неё «вау, так круто». Теодора на удивление помнила только хорошие моменты с Борисом. И совсем не помнила, как хотела в пьяном угаре поджечь дом вместе с собой. Она не помнила, как лежала на дороге, молясь, чтобы по ней проехалась машина. И чёрт её возьми, совсем не помнила, как хотела уйти в пустыню, чтобы там умереть.       — Я ничего не могу с этим сделать, Борис. — Выдыхала пьяная Теодора, пытаясь вывернуться из объятий Павликовского.       — Ну, же, тебе просто нужно немного поспать. — Убаюкивал Борис, стараясь вжать Теодору в стену собой, чтобы остановить её от похода к бассейну.       — Навсегда. Навсегда. — Выдыхала Декер, цепляясь за Бориса. Теодора ничего не понимала, окружающая действительность для неё не существовала, а Борис вдруг испугался, так по-детски испугался, что его «девочка-которая-выжила» может умереть.       Сама Декер думала, она спасает Павликовского чаще, чем он её.       Они зависали на заброшенной детской площадке или дома у Бориса. Декер удивлялась всему, что было в жизни Бориса. Иногда, ей хотелось наброситься на отца Павликовского, так ему вцепиться в глотку, чтобы отбить у него желание бить Бориса. Непонятно откуда у Теодоры было это, но она нашла в себе желание заботиться о Борисе, она научилась его обнимать правильно, чтобы успокоить. И в голове, что-то такое проскальзывало: «Ох, ну, мы же ещё дети».       Теодора могла озвучить любое трезвое воспоминание о Борисе, но пьяные воспоминания практически все были в слепой зоне, лишь некоторые из них она помнила в весьма искажённом свете. Она помнила, как Борис целовал её руки, когда она случайно или намерено его ударяла. Она помнила, что Борис её обнимал ночью. Она помнила, что он был тем, кто её успокаивал. Помнила ночи, которые были наполнены, какой-то непонятной вознёй с Борисом под одеялом.       —Поттер, укрывайся, ты холодная. — Сквозь пьяную пелену слышала Теодора шёпот Бориса, а его дыхание, она чувствовала у себя на шее.       Память Теодоры такая искажённая, а любовь к Борису такая священная. Она выложила ему практически сразу, что с ней случилось там после взрыва, и что у неё есть после этого взрыва.       «Вот посмотри, Борис, это картина, я её украла, она теперь со мной. Она моя самая дорогая вещь, я должна её сохранить, она всё, что у меня осталось от мамы. У меня больше ничего нет».       Она забыла про то, что рассказала ему, она заперла эти воспоминания, а хорошие воспоминания с Борисом, те старые она бы убрала в дальний ящик, чтобы жить новыми воспоминаниями, если бы Павликовский не стал встречаться с Котку. Весь мир Бориса закрутился вокруг этой Котку, которую Теодора стала бояться до усрачки.       Теодоре, казалось, что Борис уже помешался на этой непонятной Хатчинс. И она сильно злилась, что видела его теперь только в школе и ещё немного в субботу. Даже печальная судьба этой девушки не могла заставить Декер смириться, что Борис влюблен в Котку. День за днём Теодора стала думать о том тупике, про который уже забыла и не вспоминала, а после думала о Борисе, и практически всегда, она думала, что может в его жизни появилось, что-то хорошее, как любовь.       — Я люблю ее, Поттер. Честно. Она — самое настоящее, что было у меня в жизни.       Как-то раз на перемене, она вдруг осознала, что не знает, что ей дальше делать. Она вдруг вспомнила, как первый раз отправилась на прогулку в пустыню, когда стемнело. Она не смогла дышать, когда поняла, что опять вернётся в этот тупик, в котором никого и ничего нет, кроме картины и переломанной в щепку мебели.       — А какая она смелая, какая мудрая — сердце у нее, какое доброе! Мне только и надо, что на нее смотреть и защищать от этого Майка. Понимаешь?       Так и застыла она в коридоре, прижавшись плечом к своему шкафчику. Борис тогда подошёл к ней и попросил разузнать про парня с обществознания, может Котку крутит с ним. Теодора улыбнулась, а сама подумала, что очки у неё, что ли треснули, и стекло попало в глаза, или правда, так тяжело стало.       Когда совсем стало в невмоготу, Теодора напилась одна и достала свой дневник. Она с трудом стояла и глаза её от слёз были красные, как у быка, хотя сама она уже не помнила, когда плакала. Время бежало, так быстро, что Декер думала, что за пару её вдохов-выдохов секундная стрелка успевает три раза прокрутиться.        Утром, когда она прочла свои записи, то что-то в ней щёлкнуло, так что она не смогла ничего сказать, вымученно так пыталась горло прочистить, чтобы хоть как-то свою запись прокомментировать.       «Я понимаю, что с Борисом моя жизнь стала такой прекрасной, даже если он сейчас в ней отсутствует, он всё равно делает её лучше, он стоит на одной и той же ступени на лестнице ценности с моей мамой. Но всё это время, что я его знаю во мне сидело горе, оно так смеялось и скалилось, на все попытки Павликовского меня спасти. Горе громким и надломанным голосом кричало мне, что, однажды Борис не успеет вовремя тебя оттащить от смерти. Или же Борис сам станет тем, кто тебя добьёт».       «Я сейчас очень скучаю по нему, но не знаю где он, а надежда увидеть его здесь бьёт меня по лицу и тычет острым ножом в бока. Сегодня я думаю о том, что я устала».       Теодора выдирает листы из дневника и планирует сжечь их потом. В голове крутятся мысли о смерти, а сама она думает, что хочет жить, но точно также хочет и умереть. Замкнутый круг. Декер поворачивается и думает достать картину, всё помнит свои давние ритуалы успокоения, она поднимается, но потом всё же останавливается.Она плюхается на стул и начинает листать свой дневник, но когда доходит до первых пьяных записей, то превращается в статую. Она читает одну запись несколько раз, а потом повторяет несколько раз слово «умерла».       «Я виновата. Это моя вина. Она умерла из-за меня. Я должна была отдать ей свою жизнь. Я не должна была выжить».       Весь день в школе Теодора старалась держаться бодро, но слова из дневника были как будто везде, она смотрела на доску и видела их, смотрела на стены коридора, на стены в классе. У Теодоры тряслись руки, и ей казалось, что она на грани истерики. В туалете, она пыталась остановить свои слёзы, заперлась в кабинке, а потом вспомнила про тот тупик и стрелой вылетела из туалета, едва ли не врезавшись в эту Котку.       А мысли о школе крутились такие забавные, Теодора думала, ходит ли она в школу, чтобы учиться или смотреть на Павликовского?А Борис всё был занят этой чёртовой стервой, так что с последнего совместного урока с Борисом, Теодора просто ушла.Ругала себя, что придумала всё, а теперь ведёт себя, как чокнутая.       Правда, в который раз, она вдруг поняла, что не заслуживает никакого счастья ни с кем. Слова из дневника Декер были её библией, и она верила каждому написанному в нём слову, а все слова заканчивались, тем, что это всё случилось из-за неё.       В доме кроме Попчика не было никого, а отец с Ксандрой должны были вернуться через два дня. И Теодора чувствовала, как она в шаге от чего-то непонятного. Она снова не могла начать хоть что-то говорить.Сердце у девочки билось, так как будто вот-вот выскочит из груди и упадёт ей в руки. У неё без Бориса взрыв каждый день во сне, а потом днём всё в её голове разметает. Она ощущает себя в опасности, будто помещение вот-вот взорвётся. Каждый раз.       И вот опять она чувствует, что дом вот-вот взорвётся. Она чувствует, как пыль уже оседает на всех поверхностях. Теодора не плачет и не выбегает из дома, усаживается перед телевизором и смотрит его до тех пор, пока не начинает темнеть. И всё это время, она ждёт, что будет взрыв. И она каждый раз поднимала глаза к потолку, будто проверяя, что там с картиной.        Удивительно, что к ней домой притаскивается Павликовский, и всё снимает, как рукой. Взрыв отменяется, мы не умираем, всё хорошо, отдаёт честь сознание Теодоры. Его чёрные глаза, так очаровательно блестят, что Теодора даже чуть-чуть замирает, когда видит перед собой Бориса. Она часто моргает и пропускает его в дом, а Попчик так рад ему. И не только он.        И после одной бутылки водки на двоих Теодора и Борис идут к бассейну. Тео совершенно пропускает мимо ушей, как там у них с Котку, что с Котку, где Котку, как Борис с этими отношениями справляется. Она просто смотрит на него и кивает, когда нужно. И совсем она не замечает, что Борис ей в глаза не смотрит.       А потом они пьют ещё и ещё. Борис говорит, мол, найди кого-нибудь и приходи вместе с этим человеком к ним с Котку. Теодора абсолютно пьяна и даже начинает перебирать всяких парней из класса. Потом вздыхает и укладывается на край бассейна. Её мозг отключается от разговора с Борисом. Она смотрит на чёрное небо и не думает ни о чём. Никаких сирен тебе, никаких песен, сплошная пьяная тишина.       — Эй, Поттер. — Со временем она перестала обращать внимание на его акцент, а самый милый голос оцарапал слух. Теодора поморщилась.       — Чего тебе? —Хрипло бросила Тео. У неё не было сил даже открыть рот, но она отозвалась и повернула голову к воде, в которой плавал Борис.       — Эй, Поттер. — Снова выдал Павликовский. Она хотела уже рассмеяться, как перед глазами вместо бассейна возникла чернота, слишком знакомая. Теодора закричала, а после из-за неосторожного движения упала в бассейн. В замедленном действии, она увидела, как падает в темноту разлома.       Павликовский выловил её, и она даже помогла ему вытащить себя и усадить. Тогда Теодора сидела перед ним с пустым взглядом, обращённым сквозь него. У Бориса сердце упало, а страх сковал его, что он ничего не смог придумать, как обнять Тео. Она молчала, совсем ничего не говорила. У Павликовского было чувство, что он Иуда, что дотрагиваться было нельзя, после того, что он сделал и как обошёлся с ней.Но руки не слушались и против его воли, тянулись к Тео. Он был не так пьян и отдавал себе отчёт, в том, что сейчас произошло.       —Так я рада, что ты пришёл в гости. — Выдохнула Декер и так легко вывернулась в его руках, а затем улыбнулась и посмотрела ему в глаза, но глаза её были пустые, как будто свет в них погас, как будто жизнь ушла, а сказать об этом телу забыла.       Борис подумал, а понимает ли она, что это он перед ней сидит и обнимает её? Может, она думает, что это кто-то другой? А знает ли Поттер, что он украл её птичку?       — Тео, опять, да? Опять начинается? — Борис такой суетливый пытается её растормошить, чтобы она хоть какие-то признаки жизни подала, слов ему недостаточно. Он боится, что однажды не справится с ней, что она погибнет, а он на это будет смотреть.       — Что опять? — Декер не видит, что Павликовский боится чего-то, ей кажется, что всё вернулось на круги своя. Всё так же, как и раньше. Она выдаёт улыбку. И опять хочет прижаться к нему, что сразу же и делает. И смех у неё такой прекрасный, что сердце у Бориса пропускает пару ударов, а сам он давится воздухом.       — Ты на меня не сердишься? — Голос Бориса какой-то странный, но может она просто очень много выпила? Павликовский отрывает её от себя, чтобы посмотреть ей в глаза.       — За что, например? — Декер отворачивается, пьяно улыбаясь. Будто, услышав, что-то вдалеке. Она вслушивается в тихую ночь.       — Да так, ну, из-за того, что мы с тобой мало видимся? — Теодора отрицательно мотает головой.       — Ты ведь жив, всё хорошо. — Улыбается Теодора, аккуратно касаясь своей ладонью его щеки. У Бориса внутри всё начинает рушиться.