Когда я проснулся

      Прошло очень много времени для того, чтобы всё помнить. Даже для того, чтобы всё забыть, его прошло слишком много. Память безжалостна. Она хранит в самом потаенном и уязвимом месте самые болезненные воспоминания. Самые нежные призраки, самые стеклянные веры. И всё же прошло слишком мало, чтобы я мог разлюбить. И совершенно недостаточно, чтобы я смог научиться верить.       Знаешь, я тоскую. Я часто сюда прихожу, вот в такие непонятные и непонятые зимы. Когда не знаешь, идёт снег или дождь, смеяться или плакать. Мне особенно дороги эти зимы. Я часто вспоминаю ими тебя. Твои образы, твои запахи. А вот голос твой я уже забыл. Мне стыдно, но что поделать. Я всегда был таким - бессовестным невеждой с плохой памятью. Ты бы сейчас посмеялся.       Мне до боли не хватает твоего смеха. И твоих холодных немного пальцев в моей руке.       Каждую зиму я прихожу к тебе. Здесь так тихо, что моя исповедь эхом разбивается о мёрзлый мрамор и ледяной гранит. По началу меня это смущало. Ведь я так привык себе врать, что правда, которую я слышал из собственных уст, сокрушала меня. Мне было страшно приходить сюда, но со свойственной мне упрямой глупостью я приходил. Приходил и изливал тебе душу. Или то, что от нее осталось. Ведь в тот год, я действительно похоронил себя.       Вместе с тобой.       Я проклял свою жизнь, водружая на свою голову терновый венец из надуманной вины и кары. Я был выжженным полем. Я дотла искалечил свою душу, изломал свой разум и не самыми острыми предметами я неустанно уродовал свое тело. Мне не хватало воздуха, и я до сих пор не могу забыть, как лежа у твоих ног, я безутешно глотал вместо воздуха сырую от моих слез пыль. Сейчас я со стыдом вспоминаю о своей боли. Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я практически погубил себя, оправдываясь твоей смертью? Простишь… я знаю. Ты всегда меня прощал. Пьяного, блудного, с чужим запахом на губах, с терпким вкусом под ребрами. Ты всегда меня принимал. А я всегда возвращался.       И вот я снова тут, у твоих ног. Только теперь я дышу спокойно, глубоко, полной грудью. Теперь мне легко говорить тебе о том, что я падал, как разбивался, потому что сейчас я стою, немного изломан по краю, но уже стою. Всё же я смог собрать себя. Сызнова.       Ты бы знал, как долго я себя ломал, и еще дольше искал каждый из осколков. Знаешь, а ведь до сих пор ищу. Но уже спокойней. Я успокоился. Вот здесь, в груди, где-то под сердцем, уже спокойно, намного глуше. Не ухает кровью пустота. Не ломается больше.       А еще я не пью. Не хочу больше ничего забывать. Не хочу больше не помнить себя. И не собираюсь больше забывать тебя. И я здесь сегодня не для того, чтобы давать тебе клятвы, которые я все равно нарушил бы. Я здесь, чтобы помнить. Вспомнить и выстоять.       Мне так больно и так одиноко. И я совершенно ничего не могу с этим поделать. Не отпускаешь. Как бы сильно я старался, ты не отпускаешь меня. Но…       Значит, это не моя роль.       Я долго думал о том, как это снова заставить себя утопать и возрождаться. Думал, а в силах ли я вообще принять в себя кого-то? Так же глубоко и полностью. Но ничего я не надумал. Это ты у нас часто и много думал, знал ответы на все мои глупые и ненужные вопросы, и всегда мне отвечал, даже когда это причиняло тебе боль, а мне вред. Это было мило.       Я цеплялся за эти чувства и ответы, как за смысл собственной жизни, восседая на твоих хрупких плечах таким до ужаса тяжелым бременем. Но ломало тебя не это. Мы не были теми, кто мог бы исцелить друг друга. Нуждались и забывались, поглощали и разрушали. Мы не могли друг без друга, но и друг с другом мы не должны были быть. Мы и не остались. И ты это прекрасно знал. Столько раз ты мне это всячески показывал, говорил. А я с упертой дуростью продолжал ломать себя и тебя, настаивая на нашей нужности, близости, любви. на Нас. Иногда я думаю, что именно это тебя и забрало, а не неизлечимая болезнь. Страшно.       Становится ужасно страшно от того, что всё было в пустую. Но этот страх так и останется глупым навязчивым кошмаром, который истекает потом в матрас, оставаясь лишь вязким погашенным гулом в ушах и чужих прикосновениях.       Теперь это будет его роль. Роль забрать меня от тебя. У него осталось больше сил, чтобы выносить меня. А я учусь всему заново.       Мне кажется, что вот сейчас, стоя перед твоей могилой с пустыми руками и наполненным сердцем, я совершаю акт измены. Не перед тобой. А перед ним, тем, кто утопил меня, кто вернул, но кто никогда и ни при каких условиях не знал.       Спасибо за соль в моих ранах, за боль на моих губах, за то, что я никогда прежде не увижу тебя, и спасибо за то, что я уже забываю тебя. Спасибо за сломанность колен и изломанность пальцев. И за тоску, что в пустую бьет под дых, когда память не справляется с собственной безжалостностью.       Я не прощаю и не прощаюсь. Ведь ты часть меня, та, которую я долгие годы ненавидел и каждую секунду памяти безутешно хоронил заживо, окропляя своей кровью боль. Я не смогу вернуть тебя. И мне еще предстоит принять эту неизбежность. Но…       Я уже научился жить без тебя, без твоей мне нужности, без моей для тебя обреченности. Я не хочу возвращать тебя, и прощать не буду.       Я буду помнить наши с тобой слабости, выучиваясь на ошибках новыми привязанностям и искренностям.       А еще, он просил передать тебе, что когда придет время, может когда он наберется храбрости или глупости, то придет к тебе забирать меня. Окончательно и бесповоротно. И знаешь, я с нетерпением жду этого дня.       Спасибо.