Когда я проснулся

65daysofstatic — Aren’t We All Running? I Swallowed Hard, Like I Understood Fix the Sky a Little

      Земля начинает крутиться вокруг себя самой всё быстрее и быстрее. И в сутках уже не двадцать четыре часа, а всего двадцать три и пятьдесят девять минут. Мне кажется, что мне катастрофически не хватает той самой одной минуты. Которая раньше всегда была лишней и нежеланной. А сейчас её отсутствие встало мне поперёк осипшего от крика горла. Я не помню, сколько прошло времени. Но нехватка минуты ощущается с каждым часом всё больше и острее. Часы складываются в дни, которые плавно перетекают в недели, запорошенные мокрым снегом, и я совершенно ничего не помню. Не помню, как срывал голос, не помню, как разбивал стёкла и хлопал дверьми, не помню, как бил кулаками о стены. Я ничего не помню. Мне не хватает этой одной минуты, чтобы запомнить свою жизнь. Мне не хватает тебя рядом.       Странная зима в этом году. Уже декабрь месяц, а за окном льёт как из ведра, вокруг слякоть со льдом и грязным снегом. Деревья низко кланяются моему сумасшествию под гнётом наледи. В голове туман, и такое ощущение, что он медленно переместился в наружность, за мои грязные окна, в самые зрачки этой реальности. И там остался. Я совершенно ничего не помню. Единственное, что чётко отпечаталось в моей голове, так это множество пустых бутылок из-под различного алкоголя. А смысл, да? Зачем помнить всё остальное. Я сажусь на пол и спокойно наблюдаю. Постепенно узнаю то, чем я занимался, например, вчера. Это как смотреть старые диафильмы. Статичная картинка, немного с дефектами, в темноте и на белой простыне. Вот тут кровавые подтёки на обоях — похоже, я сильно бил что-то кулаком. Смотрю на саднящую руку и только сейчас вижу, осознаю, что где-то в подкорке у меня эта тупая боль зудела целый день, а это, оказывается, была рука. На костяшках запёкшаяся кровь и небольшое потемнение в районе тыльной стороны ладони — синяк, гематома. Весьма болезненные. Понятно.       Шестьдесят пять грёбаных дней смешались в моей голове в десять минут катания на карусели с белыми и голубыми блядскими понями. С каждой недостающей минутой эти коняшки скачут всё быстрее, срываются в галоп и кружат меня сильнее и сильнее, пока я не перестаю различать действительность, я вижу только смазанную картину реальности. Меня тошнит. Сил нет, чтобы встать, и я блюю себе на колени кровью и желчью. Я наверное слишком много пил, я наверное вообще не ел все эти шестьдесят пять грёбаных дней. Я хочу кричать, я снова хочу орать о том, как ненавижу парки аттракционов, ненавижу эти карусели с музыкой бубенцов и ксилофона. Я ненавижу тебя. Нащупав возле себя пустую бутылку из-под виски, я хватаюсь за неё, как за соломинку, за шанс сойти с этой карусели, но, как обычно, как всегда, я прохериваю все шансы и возможности на спасение, я добровольно тону. Бутылка с грохотом разбивается о стену. Но карусель лишь ещё больше набирает обороты. Я цепко вгрызаюсь ногтями в гриву этих «веселых» поняшек, я с жадностью терзаю свою кожу. Я просто хочу быть рядом с тобой. Что в этом плохого? Что здесь непонятного? И неожиданно всё замирает. Так резко, что я мордой оказываюсь в осколках бутылки. Но боли нет. Она ещё не догнала меня. Но обязательно догонит.       Странная зима в этом году. Она будто всё знала. Будто чуяла, сука, как надо встречать меня. Надо лить ледяные дожди, нагибать деревья до самого асфальта, потрошить меня заживо. А вокруг туман, и я не могу понять: то ли это небо спустилось на землю, то ли я слишком много пью в последние шестьдесят пять дней. Моему лицу влажно и неуютно. Всё расплывается, алая пелена застилает глаза. Тусклый свет лампы криво преломляется в окровавленных осколках. Мне кажется, я мог бы переместиться в другую реальность, научись я летать со скоростью света. Мне кажется, я попал в горизонт событий чёрной дыры, той самой, что ближе всех к нашему шарику. В созвездии Андромеды. Я ничего, как обычно, не понимаю. Ты всё ещё рядом, я это чувствую. В горизонте событий. Там свет играет в догонялки со временем. Там можно видеть и прошлое и будущее одновременно. Я так хочу. Ты рядом. Но ты совершенно недосягаем. И снова я один. И снова бред. Лошадки снова начинают свой бег, пока ещё медленно, но музыка бубенцов уже давит на мой воспалённый мозг. Всё быстрее и быстрее. Стены сжимаются сверху и сплющивают меня своей пустотой. Эта чёртова зима, которая так и не смогла похудеть к сроку, тоже давит своим туманом, своей наледью. И всё это вокруг, оно уничтожает меня под весом своих идеологий, философий, пониманий и самым глупым — принятием. Я должен принять то, что уже не сойду с этой грёбаной карусели. Что так и буду подыхать каждую недостающую минуту. Что это такое со мной? В сутках стало катастрофически мало времени. Этой зимой стало чересчур мало тебя.       Смазанная, горькая реальность сливается в один безнадёжно унылый фильм какого-то начинающего романтика-циника; его бросила девушка/парень, ему разбили вроде бы сердце, а может быть печень, или у него просто была межрёберная невралгия, ведь он никогда не застегивается на ветру, и он пошёл снимать фильм. Наваял сценарий о том, как всё больно, как всё препаршиво, как он ходит под дождём и страдает, рыдает, а слёз-то не видно, ибо, смотри выше, — идёт дождь. Этот хуев романтик, который никогда и не любил, уже успел цинично опровергнуть все постулаты чувств, которые общепринято опровергать в его положении — брошенного и никому ненужного человека со свободой выбора. В первой же сцене какой-то заумной фразой он нарочито подчеркнёт своё полное сочувствие философии бессмысленного бытия. Всё будет гротескно и неумело. Всё будет в чересчур ярких тонах и экспозицией на максимуме. Всё будет так же, как сейчас у меня. Я щурю глаза от слишком яркого неосознания своей реальности. Без тебя она напоминает мне этот фильм: нет ни смысла, ни глубины, ни жизни. Всё слишком гротескно и неумело. Всё до одури сложно и пошло.       Я пытаюсь сойти с карусели, пытаюсь перестать смотреть этот идиотский фильм. Всё начинает кружиться. А я лишь могу лечь на спину и смотреть в серый потолок. Там, в самом центре чёрной дыры, существует невидимая ось, вокруг которой всё и вращается: карусель, белые и голубые поняшки, хуев романтик-циник, дурацкая драма с бессмысленным пафосом речей, саднящая боль в руке, мелкие порезы на лице, пустые бутылки из-под алкоголя. И сейчас, всматриваясь до рези в глазах в грязный потолок, я вижу эту ось, я вижу всё, чем она управляет, вижу каждый из размытых кругов, который знаменует каждый день моей неподвижности, я физически ощущаю. Каждую секунду из той недостающей минуты.       Эта ось статична и неподвижна, она — центр этого мира. Её облик до ужаса прост и понятен: запах хлора и яркие лампы.       Прости, прошу, мне эту непростительную слабость, но я больше не выдержу ещё одного круга этой адской кутерьмы. Я накрываю глаза ладонью, я пытаюсь не видеть, не слышать, не чувствовать. Не принимаю. Не желаю. Я знаю, ты меня простишь, ты улыбнёшься, скажешь мне своим мягким и тихим голосом, что я дурак, но это так мило. Ты простишь. А потом поцелуешь, обнимешь, мы будем заниматься любовью…       Любовью…                   Любовью…       И вот я срываюсь на крик, на редкий смех с примесью железа во рту. Моя иммунная система давно помахала мне ручкой, и моя душа потеряла свою защиту, а сердце, тот кусок мяса, что пока ещё бьётся за нас двоих, оно стало уязвимым к подобным словам. Какая блажь. Это слово потеряло для меня своё значение ровно шестьдесят пять дней назад. Но — что за глупая игра! — оно всё ещё вызывает эмоции, оно ещё травит меня. Продолжает. Заставляет хотеть жить, дышать. Только из-за этой дури я готов взбежать по самой высокой лестнице, на самый её верх, на последнюю ступень земных грехов, готов сделать шаг… Готов вызвать всех богов на смертельную битву. И я буду готов проиграть, и я проиграю. Но ты меня простишь. Я приду к тебе поверженный, усталый, убитый и преподнесу свою душу тебе в дар, аккуратно сложенную в ларец, где когда-то царил разгром и хаос, а на её дне упокоилась надежда. И всё это только из-за этой херни. Каким же слабаком я стал. Зачем ты так со мной?..       Я один, один против своего собственного мира. Моё тело пропитано ядовитым цинизмом, я источаю ароматы упадка и горя. Но я не могу иначе. Я не умею. Раньше ты был моим Данко. А теперь я переступил через горизонт событий, и тьма утянула меня в свою липкую бездну. Кто же из нас первым отпустил связывающую нас нить из хрустального бисера?       В глубине черноты, в самой бездне себя, я ничего не обретаю. Всё исчезло. Существую только я. Внешняя реальность пробивается в мою черепную коробку слабым эхом, но стоит мне закрыть глаза, как бездна полностью мной овладеет. Я уже почти сдался. Сквозь серый шум пустой квартиры, где битое стекло смешано с пылью и каплями крови, я слышу то, что я слышал раньше, и вижу то, что никогда не увижу больше. Полупрозрачный образ, тонкие пальцы по чёрно-белым клавишам. Я просто забыл отключить телефон. Я просто… Но с этим уже ничего не поделать. Я не выживу.       Я сошёл с карусели, меня покачивает, в глазах темнеет. Я медленно брожу по комнате в такт твоему голосу в своей голове. Когда-то уже всё это было. И даже хватало той недостающей минуты. Я подхожу к окну, не вплотную, и нежно обнимаю то, что осталось от тебя. Совсем холодное, молчаливое и неуютное воспоминание.       Я не помню этого времени. Мне не хватило всего одной минуты, чтобы всё принять.