D. A.F /disorder about feelings/

/ludovico einaudi — experience/

Стук двери, непонятный скрип, хриплый голос и тяжелое дыхание у самого уха. Незнакомец не жалеет, грубо обходится с красивым телом, плотно сжимая бедра, чтобы парень не упал, пока его трахают в кабинке туалета. Романтики здесь никакой, даже намека не отыскать, лишь пошлость и отвратительный запах, что так ярко передает состояние души. Пустоту внутри хочется заполнить, выдернуть из груди и больше никогда не вспоминать об этом, потому причиняя телу физическую боль, становится чуть легче. Чонгуку больно, он словно пытается доказать это самому себе, мысленно говорит Тэхену, что способен обойтись и без него, что тоже может спать с другими на зло. Только все это остается за пределами его мыслей, немого крика и отчаяния, которое он заглушает чужими толчками. Школа, дом, люди — все это не имеет значения, словно растворилось в воспоминаниях, и совершенно плевать на последствия. От себя становится тошно, в голове ассоциация с шлюхой, на лице следы от слез, а на бедрах синяки от незнакомых мазолистых рук. Чонгук как никогда сильно чувствует себя грязным, его просто используют прямо сейчас, как законченную блядь, зажимая в туалете. Единственное, о чем он думает в этот момент — не об удовольствии, а о том, поскорее бы кончился этот позор. Мужчина кончает в него, не церемонясь, от чего тянет блевать — до такой степени он сожалеет, что делает это прямо сейчас. «Наконец-то», — шепчет Чонгук, падая на пол. Он смотрит, как партнер застегивает ширинку, отбрасывая что-то пошлое в его адрес, предлагает обменяться номерами, на что разозленный на себя Гук отвечает: — А на хуй не пойдешь? Трахаешься, как неумелый девственник, а самомнения выше некуда. Тошнит от таких, как ты. — Мальчик, еще слово, и ты откроешь свой рот возле моей ширинки, — грубая ладонь больно сжимает челюсть, с силой оттягивая щеку. Чонгук шипит, огрызается, пытаясь отодвинуть от себя мужчину, на что тот лишь смеется, все же отходя. — Сам ведь согласился, а строишь из себя не весть кого. Жалкая шлюха. Чон повторяет про себя эти слова несколько раз, плакать нет сил, потому он продолжает сидеть на холодном полу уже который час. Телефон разрывается от звонков и сообщений, но Чон не спешит заглядывать в историю вызовов, смотря в одну точку перед собой. Он привычно теребит рукава толстовки, кусает губу и обидчиво сводит брови, хмурится, думает, без всякого внимания разглядывая помещение. Повсюду ободранные стены, местами битые зеркала над раковинами, старые кабинки с поцараппанными дверями. Ко всему прочему то и дело мигает лампочка, будто вот-вот перестанет гореть. Она оказывается весьма подходящим объектом, чтобы переместить на нее свое внимание, до белых бликов продолжая смотреть. Вокруг полная тишина, которую разрушает звук падающей капли воды из крана. Чонгук, не замечая, закрывает глаза, проваливаясь в сон. Телефон все так же звонит, но надоедливую вибрацию Чон больше не слышит. В руке пустой шприц, в венах героин, а во сне к нему приходит образ Тэхена, который он хочет стереть из своей памяти. Наркотик оказался неплохим решением, как показалось Чонгуку. Не обдумав, от усталости и отсутствия сна он согласился, после подставляя свой зад мерзкому типу, а сейчас и вовсе отключился, не заботясь о судьбе своего беззащитного тела. Оно сжалось в клубок от холода и, переживая дискомфорт, лежа на твердом кафеле.

***

— Чимин, съебись, — осипшим голосом жалуется Чонгук, поудобнее устроившись на подоконнике. Он натянул на опухшие ото сна глаза капюшон худи, отвернувшись от друга. Проезжающие мимо машины и уплывающие вдаль облака казались ему намного интереснее, нежели возмущенный Пак. — Так нельзя, — наконец закончив монолог, выдохнул Чимин. — Как нельзя? — Вот так. Для особо непонятливых объясню: нельзя медленно, но верно сводить себя в могилу и забывать о существовании другой жизни. Помимо Тэхена. Это тяжело, я не говорю, что ты должен взять и забыть, но… черт тебя дери, ты же обещал, что придешь ко мне и попросишь помощи! Почему я в три часа ночи ищу тебя по всему городу, мысленно прощаясь? А если бы с тобой что-то случилось? Неужели тебе плевать на меня? Я рядом, Чонгук, не он, а я. Когда ты наконец засунешь свою гордость в зад и позволишь себе помочь? — Ты меня осуждаешь? — украдкой выглядывая из-под капюшона, спросил он. — Нет, конечно. Ты о том, что… — Чон кивнул, понимая без слов. — Нет. Никогда бы не стал. Я лишь переживаю за тебя, и только, но не посмею осудить. Ты не виноват, что таким образом пытался забыться. Вина в том, что ты забыл обо мне и решил справляться в одиночку. Я не хочу однажды найти тебя мертвым, а до этого не так далеко, как тебе кажется. Ты даже не ел ничего все это время, пил и не отвечал на звонки. — Спасибо, что забрал меня оттуда, — он перебивает, крепко обнимая Чимина, плачет навзрыд, не зная, что сказать. Слова просятся наружу, а подобрать нужные не получается. Он молчит, сжав руки на чиминовом свитере и уткнувшись к нему в шею. — Прости… — Еще раз извинишься — тресну. А теперь берем себя в лапы, идем на кухню и спокойно все обсуждаем, хорошо? — Угу, — кивает Чон, еще какое-то время смотря в окно. Живот впервые за все время, проведенное в отчаянии, подает признаки жизни и громко урчит, требуя более питательной пищи, нежели алкоголь. Чонгук тихо смеется, спрыгивая с нагретого места. Он будет благодарен до конца жизни, что у него есть такой друг, как Пак. — Спасибо. Ты не представляешь, как я рад, что мы дружим. — Всегда пожалуйста, страдалец ты мой, — кланяется он, следуя на кухню.

***

Осень всегда сменяется весной. Дождь — солнцем и ярким небом, сквозь полотно которого пролетают птицы — свобода и легкость. Воздух всегда можно рассечь крыльями, он не превратится в твердое тело, которое помешает пройти. Постепенно давление ослабевает, а дышать становится легче. Грязь легко смывается, оголяя чистую кожу, она не въедается в нее, как сперва может показаться, не меняет цвет и текстуру — все лишь в голове. Убедившись, можно побороть страх, доказывая себе, что существует, а что — нет. Можно научиться рисовать или танцевать, вечно невозможно быть новичком, рано или поздно уровень станет на порядок выше. Стихотворение или новое слово запомнится, невозможно пытаться бесконечно. Усталость пройдет, нужно только немного потерпеть. Ты проснешься утром, увидишь или почувствуешь свет, его тепло, идущее из окна. Ты заснешь, наблюдая сны, пускай и не запомнишь некоторые из них, а некоторые особенно ярко будешь прокручивать в памяти, желая увидеть в реальности. Ты встретишься с дорогим тебе человеком, сегодня или завтра, через месяц или два — встретишься. Боль от свежей раны станет меньше, царапины заживут, сломанные кости срастутся. Старые наушники с плохим звуком можно заменить новыми. Все меняется рано или поздно, нужно уметь ждать. Если обрезать жизненную нить слишком рано, не набравшись терпения, можно пожалеть, ведь не бывает так, чтобы жизнь стояла на месте, она скоротечна. Долгие, ужасно надоедливые секунды обратятся в часы, те — в дни и недели. Израненная душа не способна отравлять вечно, она может вылечиться хотя бы наполовину, а этой половины будет вполне достаточно, чтобы выстроить желание меняться. И да, желание тоже обязательно будет. Чонгук очищает от пыли книгу, надолго задерживая взгляд. От нее так и веет старостью, видно, она побывала у множества хозяев, наконец оказавшись у Чона. Он улыбается, вспоминая свою любовь к уюту и сигаретам, которые очень давно не курил, неожиданно бросив. Он стал чаще выходить на улицу в дневное время, чаще посещать школу, хоть и по-прежнему относясь к ней весьма пофигистично, порой огрызаясь на учителей и уж тем более одноклассников. Нельзя сказать, что в нем ожил оптимист, желающий покорять вершины и идти навстречу светлому будущему, — звучит уж очень мотивационно и приторно, что не свойственно суровым реалиям. Чонгук предпочитал не обращать внимание на внутреннюю тоску и просто жить, не замечая боль. Он больше не хотел себе вредить, потому смирился и принял наставления Чимина. Этот человек стал самым важным в его жизни. Рыжий лучик света, с которым он проводил все свое свободное время, с головой погружаясь в момент. Так было проще совладать с собой и не думать о прошлом. Он четко решил для себя, что все, что в нем было, там и останется без единого шанса на повторение. Март выдался весьма холодным, потому нос и щеки быстро замерзают на улице. Чонгук привычно сбрасывает вызов от Чимина, который слишком часто беспокоится за его состояние и может несколько раз спросить, не хочет ли Чонгук выговориться или поплакать. Нет, не хочет. Он лучше прогуляется до моста и подышит свежим воздухом, немного повитая в собственных мыслях. В руке полупустой стакан с каппучино, в ушах — in this shirt by the irrepressible. Он ловко забирается на ограждение, свесив ноги и смотря на тихую гладь под собой. Сквозь музыку слышится пение птиц и грохот колес неподалеку; везде кипит жизнь. Жаль, что лично для него она несколько притормозила свой ход, застыв на месте. Неожиданно спокойствие прерывает колкое чувство тревоги. Чон вздыхает, поворачивая голову в сторону, словно это сделали не по его воле. Он с некой опаской водил взглядом по округе, будто вот-вот заметит нечто важное. Что ж, предчувствие его не обмануло. Заметив до боли знакомый и, к сожалению, до сих пор любимый силуэт в строгом пальто, он выдавил ухмылку, незаметно для себя затаив дыхание. Силуэт все такой же прекрасный, запретный манящий плод, во всем идеальный, не считая того, что живет внутри красивой оболочки. Вплоть до того момента, пока он не оказался рядом, Чонгук так и не смог вдохнуть, не моргая смотря вперед. Усилием воли он все же отвел взгляд, коротко улыбаясь — рад, как бы не отрицал. Хочется как можно лучше разглядеть, впитать в себя образ, еще раз убедиться, что он реален, хочется стереть прошлое и познакомиться впервые вновь. Жаль, что так не бывает. — Было бы прекрасно начать наше знакомство более правильно, вот так, сидя на мосту и смотря на птиц, пытаясь согреться и укрыться от ветра. Весной, — первым начинает разговор он, горько улыбаясь. — Однако, мы уже знакомы иным образом, правда? Ну, здравствуй, — сухо продолжает, — вспомнил обо мне? — Не забывал ни на минуту. — Даже трахая шлюх? Умно. Дашь закурить? Знаешь, я долго этого не делал, но сегодня с самого утра чувствовал привкус табака во рту, словно и не бросал вовсе. Интересно, было ли это предупреждением, что я встречу тебя? — Это вредно, Гуки, — прикуривает. Чон делает затяжку, поворачивая голову в его сторону. — Слезь, опасно вот так сидеть. — Что, думаешь, сброшусь? А легко, — порыв вперед, обман. Чонгук меняет положение, оказываясь лицом к лицу с Тэхеном, и без доли страха наклоняется назад, повиснув на моста. — Смотри, еще немного, и я могу упасть! Спасти не хочешь? — Чонгук, перестань, — Тэхен держит его за бедра, чтобы тот и в самом деле не свалился с моста. Сердце кричит, подобно птице в железной клетке, что отчаянно хочет вырваться на свободу, перед глазами против воли бегут воспоминания, и в конце — душу охватывает ледянящее чувство страха за чужую жизнь. Тихо, с опаской произносится просьба. — Вставай. — Не лапайте меня, Ким Тэхен. Более не в ваших полномочиях, — он поднимается, смотря прямо в глаза. Между ними жалкая пара сантиметров, которую никто не решается сократить. Взгляд скользит по губам, появляется мимолетное желание впиться в них и крепко обнять, но это как наркотик — один раз попробуешь и можешь забыть о здоровой жизни. Чонгук все так же сгорает рядом с Тэхеном, не может дышать и слышит лишь стук собственного сердца, но теперь не поддается соблазну, позволяя себе только смотреть, наслаждаться мнимой близостью и прекрасным видом перед собой. Настал его черед издеваться. — Я не настолько глуп, чтобы убивать себя из-за такой сволочи. Которую все еще люблю. Несправедливо, не так ли? — Прости… — Не надо, я не хочу слышать, — он кривится, будто увидел нечто омерзительное. — Обними меня. Как бы я хотел простить… но как? Кто мне даст гарантию, что в этот раз ты изменишься? Я ведь принимал твои наклонности, отсутствие контроля и прочие мерзости, которые иногда тоже терпел. До сих пор помню, как ты пьяный назвал меня шлюхой, которую любишь натягивать. Такого комплимента на моей памяти еще не было. — Мне больно. Как и тебе. — Нет, Тэхен. Мне больнее. Намного больнее, даже понятия не имеешь, насколько. — Твоя правда. Но я так же страдал, пытаясь совладать с собой. Черт… прости, снова объясняюсь. Ты и так все понимаешь, в отличие от меня. — Верно. Знал бы ты, чего мне стоит откопать остатки гордости и не наступить на те же грабли. Как ты заметил, я в этом деле мастер. — Не простишь больше? — Нет, любому приходит конец. И ты свой шанс проебал, я долго думал о расставании, боялся потерять, а теперь все случилось взаправду. Знаешь, я тоже время зря не терял. Шлюха на словах — шлюха и в жизни. Я трахался, как конченный извращенец, искал поддержки, мнимого ощущения любви и касаний, представлял тебя. Мне было так больно, что словами не передать. А теперь ты просишь прощения. Да кто ты такой? Я больше не хочу совершать ошибок. Хочется послать тебя нахуй и забыть, как страшный сон. Жаль, что тупые чувства остаются и никуда не уходят. — Я понимаю. — Ты не понимаешь, никогда не поймешь, потому что сам для себя в приоритете, чем кто-либо. Ты одинок, Тэ. И будешь таким еще очень долго, потому что не можешь иначе. Ты не умеешь жить по-другому, не умеешь любить, не причиняя боль, не умеешь. Я не хочу больше страдать. Знаешь, мне так сильно хочется тебя поцеловать в последний раз… но последним ничего не бывает, это очередная зависимость. Потому я не сделаю этого, оставив звание последнего раза за той ночью, когда я ушел. Повисло молчание, раздражая своей тяжестью. Чонгук опустил взгляд, дабы не показывать непрошенных слез, которые таки не смог сдержать. Он тихо плакал, пока рука Тэхена сжимала подбородок, не решаясь поднять. Тонкие пальцы утешающе гладили мягкую кожу, но это утешение все только усугубляло, потому что подростку хотелось прижать эту чертову руку к щеке, прикоснуться в ответ и остановить время, дабы растянуть момент на целую вечность. Но вместо нереального желания Чонгук с силой сжимал ограждение, на котором сидел, зажмурив глаза. Душа болит до смерти. Противно и прекрасно в одночасье. Они слушали дыхание друг друга, не разрывая границ тишины, ощущая на коже горячий воздух. Тэхен повторял про себя просьбу Чонгука, боясь ее выполнить. «Обними», — шептало сознание, которому он не спешил подчиняться. «Обнять»? — повторил Тэхен вслух, на что черная макушка согласно кивнула. Аккуратно, с характерным трепетом Тэ обвил руками тело Чонгука, чувствуя бешенный пульс. Чонгук старался расслабиться, обнять в ответ, но не смог пошевелиться, распахнув глаза от странного испуга. Казалось, он сейчас задохнется от эмоций, каждый вдох давался все трудее, сдавливая грудную клетку. В легкие вместо привычного кислорода закрадывался терпкий парфюм, которым хотелось дышать вечность. Спустя пару мигут Чонгук таки закрыл глаза, немного расслабляя напряженные мышцы. — Я тебя так люблю, что сдохнуть можно. Спасибо, что дал мне испытать эти чувства, — он ждал ответа, но Тэхен все продолжал молчать, сжимая чуть крепче. — Не говори так, — в голосе легкая дрожь, он плакал. — Звучит, как… — Но ты ведь знал, что это конец. Зачем тогда сейчас… — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Все, что угодно, пожалуйста. — И это тебе тоже известно, — грустная улыбка. Не удержавшись, Чон коснулся чужого лица, возвращая зрительный контакт. — Правда ведь? — Отпустить? — Угу, — кивает он, плотно сжимая губы. — Хорошо, — целует в лоб, ненадолго задерживаясь так. Тэхен отстраняется, отходит на пару шагов, пока Чон спрыгивает на землю. Он берет себя в руки, убирая влагу с глаз и возвращая голосу привычный спокойный тон. — Хорошо, как скажешь. — Думаю, остаться друзьями — плохая идея? — ухмыляется он, смотря из-под челки на Тэхена. — Верно. Чонгук уходит, не оборачиваясь. Он громко включает музыку, вторя самому себе «успокойся» и «все кончено». Получается, честно сказать, неважно, но он старается совладать с мерзким чувством разбитого зеркала внутри. Все правильно, так, как нужно. Так, как должно быть. Он ведь еще сможет полюбить и быть счастливым. Наверное. Чонгук надеется, что забудет и свыкнется с мыслью, что все осталось за границами прошлого. Становится немного тяжелее, когда на словах отразились прощальные слова, когда была поставлена точка. Нужно глубоко дышать, не позволять себе разрыдаться от обиды на улице, дождаться момента, когда он обнимет Чимина, заставляя того слушать нечленораздельную речь и рыдания. Нужно привыкнуть. Мимо него течет жизнь, не замедляя ход, потому нужно ей соответствовать — жить на все катушку, а не заниматься самобичеванием. Поток неясных толком переживаний прерывает четкое ощущение взгляда на своей спине. Тэхен его провожает. Смотрит, как он медленно переставляет ноги, словно и вовсе не идет, а топчется на месте. Чон вдруг останавливается и, хмыкнув, разворачивается. Руки спрятаны в карманах, в глазах лисий прищур, а на губах лживая улыбка. Он выкрикивает: — Ким Тэхен, ты сволочь! — Знаю, — со смехом доносится в ответ. Немного помедлив, он продолжает. — Я тоже тебя люблю. Обещай, что не забудешь, как бы не хотел, и иди, не оборачиваясь. — Ты будешь смотреть? — Пока не скроешься за поворотом, — пожимает плечами Тэ, улыбаясь ему в последний раз.