Триптих "Venatio"

Уилл Грэм. 03:15. Вулф Трап, Вирджиния. То, что находится в его легких, мало похоже на воздух; скорее на слизь, которая заставляет задыхаться, открывать рот в немом крике, корчиться на собственной кровати, словно рыбешка, выброшенная на берег прибоем. Эта слизь заполняет его легкие, сочится из пор, покрывая кожу липкой гнилостной пленкой, и застилает и без того мутный взгляд. Он – покойник на подтопленном грунтовыми водами кладбище, он – разлагающийся турист на болотах Манчак, он - … - Уилл Грэм, - хриплое дыхание, - и сейчас пятнадцать минут четвертого. Я в Вулф Трап, штат Вирджиния. Эта мантра, как и все мантры мира вряд ли помогут подорвавшемуся на кровати человеку; человеку с дрожащими руками и гулко бьющимся сердцем; человеку в насквозь пропитавшейся потом футболке… - Конченому человеку, - шепот из-под кровати. Или – из его головы? Неважно. Уилл Грэм долго, бесконечно долго смотрит в потолок: если на нем не появятся привычные водянистые разводы – «кровоподтеки», - добавляет Уилл про себя – значит, реальность решила подзадержаться в его компании. Подобное сейчас с ней случается все реже и реже. А тем временем потолок продолжает соответствовать утвержденному черте сколько лет назад архитектурному проекту дома, и Уилл, наконец, тяжело выдыхает, трет глаза и тянется за лежащим на прикроватной тумбочке чехлом. Он кожаный, тисненый под рептилию и приятно рифленый на ощупь. Какое-то мгновение Уилл просто сжимает его в руке, но вскоре к горлу вновь подступает тошнота – этот привкус слизи на языке, и Уилл Грэм сглатывает, поспешно выуживая из чехла пару запечатанных спиртовых салфеток и опасную бритву. Его движения резкие, торопливые, но вместе с тем – уже привычно отлаженные: вскрыть салфетку, протереть выбранный участок кожи, протереть лезвие. Оно тускло поблескивает в темноте комнаты, единственный источник света в которой – изредка меняющиеся цифры электронных часов; но и этого достаточно для Уилла. Он чуть разводит бедра и, задержав дыхание, ищет наилучший участок на внутренней стороне: с каждым разом бритва забирается все выше и выше – нетронутой кожи осталось совсем мало. Чуть ниже по бедру тянутся уже побелевшие, зарубцевавшиеся шрамы. Внутренняя поверхность его бедер вся исполосована этими тонкими полосами: белыми или розовыми, с только что облезшей корочкой. С левой – чуть больше, с правой – меньше. Вдох-выдох. Уилл делает надрез: быстрый, глубокий, точный; рядом с еще несколькими свежими. Кровь не появляется мгновенно – Уилл успевает один раз глубоко вдохнуть – перед тем, как алая линия расчертит бедро. Она сразу же набухнет, увеличится и потечет вниз, на скомканные, пахнущие потом простыни. Уилл это знает, но не спешит подставлять салфетку. Он прикрывает глаза и прислушивается к собственному дыханию: ровному, тихому, спокойному. - Я – Уилл Грэм, и сейчас половина четвертого. Я в Вулф Трап, штат Вирджиния. Я живой. «Я это чувствую». Кровь просачивается сквозь простыни на матрас, но Уилл Грэм не обращает на это внимания; просто еще одно небольшое пятнышко возле десятка других. В данный момент перепачканные простыни волнуют его меньше всего. Его вообще ничего не волнует сейчас – только пульсирующая боль в бедре: острое, напоминающее о себе покалывание – словно печать на справке о его, Уилла Грэма, существовании. Доктор Лектер сказал бы: простое повреждение личностной идентичности. Доктор Лектер сказал бы: боль как пограничный опыт, способствующий самоидентификации и проявлению самосознания. Доктора Лектера нет в этой комнате. Вот только Уилл так и не может определиться: рад он этому или нет? Сегодня ему больше не снятся кошмары. Никаких болот Луизианы, никаких подтопленных кладбищ и разлагающихся трупов. Вообще ничего. Уилл Грэм в позе эмбриона спит на смятых простынях. А, пока он спит, на лезвии опасной бритвы, оставленной на прикроватной тумбочке, образуется тонкая липкая пленка. Похожая на слизь. _______ Уилл Грэм. 14:42. Балтимор, Мэриленд. Другие люди – «нормальные люди» - поправляет себя Уилл Грэм – предпочитают жить сообща. Они будут жаловаться на соседских детей, топчущих их газон, на шум из дома напротив (мистер Морган только что въехал), они будут негодовать, что ретривер Сьюзи-их-соседки-слева опять стащил утреннюю газету; будут ныть и причитать; но, в итоге, все равно выберут эту-свою-ячейку в муравейнике – их крепость. Другим людям нет надобности бродить по полям и смотреть на зажженные огни своего дома, представляя лодку в море. Им не нужна тишина. Тишина им совершенно ни к чему. Другие люди верят в сорокачасовую рабочую неделю, социальные гарантии и всемогущество полиции. Они верят, что их сигнализация им никогда не понадобится и что сосед справа всегда услышит крик – мольбу о помощи. Они действительно верят в короткий номер, набранный на сотовом, как в супергероя из комиксов, знакомых с детства. Но супергерои существуют только на бумаге и в безвкусных фильмах, снятых студией Марвел; соседи редко что-либо слышат вообще; а ФБР остается бессильным перед сонмом серийных маньяков, орудующих во всех пятидесяти американских штатах. Таков ли Его замысел? Уилл Грэм не знает. Но Ганнибал говорит, что Богу тоже нравится убивать. Уилл Грэм готов поверить Ганнибалу на слово. Замыслов Бога ему не постичь. Все, что он может – это прийти в дом (Балтимор, Мэриленд, два этажа, гараж на две машины, три спальни, включая гостевую), пройти по идеально убранной веранде вверх по лестнице, прямо по коридору до гардеробной, где среди платьев от H&M и аккуратных стопок джинсов висит женщина (глаза серые, кожа – светлая, возле виска небольшое родимое пятно)… ну, как, «висит»… Её ноги волочатся по ковролину, согнутые под неестественным углом, в её шее торчат обломки вешалок, за которые он хотел её подвесить к алюминиевым трубам под потолком. Но вешалки не рассчитаны на мертвых женщин весом пятьдесят пять килограмм, и он просто вздернул мертвое тело, словно на виселице. На веревке; на длинной, слишком длинной веревке. - Где второе тело? – не оборачиваясь к вошедшему Кроуфорду, спрашивает Уилл Грэм. - В спальне. Уилл разворачивается и быстрым шагом выходит из гардеробной. Все эти вещи вокруг, все эти люди… Этот дом – словно был площадкой для ситкома: что-нибудь о воплощенной американской мечте с легким, ненавязчивым юмором; чтобы телезрители могли сказать: «Они такие же, как мы: у них такая же машина, и те же занавески на кухне, та же марка газонокосилки и планшета на прикроватной тумбочке. Они ходят в те же торговые центры, и в ту же церковь на углу Честер-стрит и Милтон-авеню, они так на нас похожи». Но спальня, в которую входит Грэм, захламлена совсем не ситкомовскими вещами. Книги, купленные на e-bay (таких нет в книжных лавках Балтимора), стопками громоздятся на столе, полу, на подоконнике. Пачками лежат эскизы, сделанные карандашом, наброски в цвете. Пахнет красками. Тут убирались, но как-то нехотя: никто не натирал полиролью дверные косяки, никто не снимал стирать посеревшие шторы. Девушка лежит на кровати (глаза карие, волосы – темнее, чем у предыдущей жертвы, аккуратно заправлены за уши). Девушка лежит на кровати, молитвенно сложив руки на груди, и будто бы отдыхает после тяжелого дня. Видишь, она очень устала. Видишь, она наконец обрела покой? - Ты видишь, Уилл Грэм, десятки тонких шрамов на молитвенно сложенных руках? Ты их видишь? – опять голос в его голове. (Скоро он начнет с ним здороваться: «Привет, Гаррет Джейкоб Хоббс, - будет говорит ему Грэм, - давно не слышал тебя в своей голове»). Он снимает очки, и устало трет глаза, словно надеясь, что десятки белых поперечных полос на руках девушки ему просто привиделись. Как и стоящий за его спиной Гаррет Джейкоб Хоббс, его персональный демон. Но за его спиной – и Уилл Грэм знает это так же точно, как и то, что сейчас три часа пополудни, и он в Балтиморе, штат Мэриленд – только Джек Кроуфорд, агент ФБР. На языке Уилл Грэм чувствует привкус слизи. _______ Уилл Грэм. 19:54. Балтимор, Мэриленд. - Мать он задушил голыми руками, все увечья нанесены посмертно. Для дочери он использовал подушку. Проявление благосклонности, - Уилл Грэм прохаживается перед сидящим в кресле доктором Лектером и рассматривает каждый, знакомый до мелочи, предмет в кабинете. Какое-то странное успокоение приносит тот факт, что в этом кабинете ничего не меняется. Никогда. - А очередность? – карие глаза доктора Лектера неотрывно следят за каждым движением Уилла. - Полагаю, она не так уж важна, - Грэм сводит брови к переносице, хмурясь. – Мать – это его подарок, он словно говорит: «Я освобождаю тебя от неё. Ты больше не будешь страдать». Боковым зрением он видит, что доктор Лектер чуть склоняет голову на бок. Он так делает всегда, когда размышляет. - А она страдала, Уилл? Грэм останавливается и поворачивается к Ганнибалу лицом. Облизывает нижнюю губу, устало кивая: - Страдала, - почти шепот. Он опускается в кресло напротив доктора Лектера и привычно откидывается на подушки. Закрывает глаза и трет пальцами переносицу. - Вы не хотите рассказать мне что-то еще, Уилл? «О Господи». Уилл Грэм сдвигает колени и инстинктивно прячет между ними ладони. Уилл Грэм не открывает глаза, не смотрит на Ганнибала. Уилл Грэм хочет встать и уйти. Уилл Грэм хочет все рассказать. Все, что он знает о тонких белых полосах на руках жертвы, все, что скрывается за ними. Ведь где-то лежит и её чехол. Может, не кожаный, может, без тиснения под рептилию. Любой психиатр сказал бы: у неё был период подросткового становления, обычная рефлексия. Все бы говорили про неполную семью, кризис доверия к матери, которая пыталась быть слишком идеальной, которая хотела быть «как все». И, как подтверждением, как уликами, потрясали бы её рисунками. - Но ты же видишь, Уилл Грэм? Ты видишь этих тварей? – шепчет ему Хоббс в кабинете Ганнибала Лектера. Мертвые пейзажи на её работах, мертвые люди. Мать тоже была для неё мертвой. Её мать, их дом, - все вокруг прогнило, разрушилось, покрылось гнилостной плёнкой. Ей нужно было чувствовать, что она – жива. Ей нужно было вещественное доказательство. Что-то, что смоет слизь. Уилл Грэм хочет рассказать Ганнибалу, как это важно – чувствовать себя целостным и живым. Уилл Грэм хочет рассказать о кожаном чехле в верхнем ящике прикроватной тумбочки. Уилл Грэм хочет, чтобы Ганнибал понял – это действительно важно. Очень важно. Уилл Грэм говорит: - Он ошибся. Она не страдала. Уилл Грэм говорит: - Перестала страдать. Она уже чувствовала, что жива. Он опоздал. ________ Доктор Лектер. 19:55. Балтимор, Мэриленд. Если бы Уилл Грэм знал, каким абсолютным нюхом обладает Ганнибал Лектер, он бы никогда в жизни не пришел бы в его кабинет со свежими порезами на бедрах. Не рискнул бы прийти. Доктор Лектер чувствует – обоняет – каждый из трёх заживающих порезов: один, сделанный три дня назад, второй, поглубже – скорее всего, в среду, и третий – сегодня ночью. Но доктор Лектер по памяти может сосчитать и все те, что были до них. Он даже может показать каждый из четырёх десятков: провести пальцами по старым вельветовым брюкам Уилла Грэма, оглаживая по очереди каждый бело-розовый шрам. Какая ольфакторная реакция вырабатывается у хищника на раненную добычу? У волка, бредущего за раненным оленем? Он будет преследовать его, след в след, пока тот не свалится от усталости и потери крови. Кровь Уилла Грэма – почти идеальный аттрактант для Ганнибала Лектера. Почти. Потому что то, что творится у него в голове – гораздо интереснее. Ганнибал встает и тянется за бутылкой, чтобы снова наполнить бокал Уилла вином. Он протягивает Грэму фужер на высокой ножке, но Уилл лишь напряженно всматривается в стекло. На идеальной, без единого пятнышка поверхности бокала медленно проступают мутные, липкие пятна. На удивление похожие на слизь. Ганнибал мягко улыбается Уиллу Грэму, и тот, кивая, бормочет «спасибо» и принимает бокал.