Чёртовый красный

Я резко открываю глаза и устремляю взгляд в раздражающего цвета стену. Красный… никогда мне не нравился. Смыкаю веки и переворачиваюсь лицом в подушку, прячась от утреннего света. — Блейз, иди сюда! — кричу я и одновременно закашливаюсь — в горле пустыня, не иначе. Кажется, от утоления жажды сейчас зависит моя жизнь. — Чёрт, Блейз! Как можно было забыть задвинуть шторы, а? Теперь я вынуждена страдать не только от похмелья, но и от блядского солнца. Крик разносится по спальне, но в ответ слышен лишь городской шум из открытого окна. Между тем начинает болеть голова, и я понимаю, что протрезвела не до конца. Вчерашний макияж стягивает и сушит кожу, тушь забилась в уголки глаз — приходится неаккуратным движением растереть их. Теперь щиплет ещё больше, заебись. Волосы, слипшиеся от избытка лака, лезут в лицо — нужна мне была эта укладка вчера? — Иди уже сюда! Пиздец… — шепчу я в постельное бельё, и мысль, что друг придёт со стаканом воды и спасёт меня, испаряется окончательно. Ещё несколько долгих минут, умирая от дискомфорта в каждой клеточке тела, лежу в той же позе. Постепенно я привыкаю и осознаю, что не могу вспомнить события вчерашней ночи. Сплошной туман. Помню только, как мы пили в квартире маленькой компанией, потом захотели продолжить в баре, там уже добавился народ… От тяжких потуг сознания лучше не становится, ах да, ещё боль в ногах присоединяется к смертельному комбо. Ясно, прошлой ночью меня сослали в преисподнюю, где несколько раз сварили в адских котлах с грешниками. Проще умереть сейчас, чем прожить этот день. — Чтобы я ещё раз согласилась, — нетерпеливо проговариваю я ядовитым тоном, — на твои… Я полноценно открываю глаза и теряю дар речи. Красная стена. То есть не показалось. То есть это была не извращённая игра бликов и сознания после превышенного количества напитков накануне. Я скольжу взглядом по интерьеру — это не моя комната. И даже не Блейза. Теперь это окончательный пиздец. И не комната кого-то из моих бывших… Не могу понять, мне больше смешно или страшно… На прикроватной тумбочке стоит магловский будильник. На нём показывается и погода (иконка улыбающегося солнца), и привычно высокий процент влажности Лондона, и наконец-то время. Всего лишь девять утра. Также тут валяется всякий хлам. Например, ручные часы с красным кожаным ремешком, золотой шарик стоит на подставке. Внутри что-то крутится. Что это… снитч? Снитч? Серьёзно? Рядом — блокнот. Хогвартс на обложке. Удивительно банально. И ручки… одна красная с золотым, другая зелёная. Похмелье даёт по мозгам, но не настолько, чтобы я не узнала цвета факультетов. Что это вообще за грёбаный музей школы? Это все неважно, это не дает мне понять, с кем я сегодня переспала. Да, переспала! Сомнений нет: колени в синяках, нижнее белье отсутствует. — Пиздец… — Я сильно закусываю губу и осматриваю комнату. — Фатальный пиздец… В интерьере преобладают оттенки красного. Блядь. Кто в здравом уме красит спальню в кармин? Слева на стене висит выцветший плащ с гербом Министерства магии, старенький. На нём следы ожогов, похож на трофей. Я с усилием сажусь. Постель в хаосе: плотное, тяжёлое одеяло сползло с кровати, чёрного цвета простыни (хоть что-то общее с дизайном моей комнаты) сбились в узлы. Мятые, влажные от ночного жара. Одна с золотой бахромой, как будто её украли из спальни МакГонагалл. По правую сторону от меня стоит открытый узкий шкаф. Внутри несколько мантий, аккуратно развешанных, хотя одна свисает криво, будто закинули в спешке. На внутренней стороне дверцы — гвоздик, на котором висит галстук. Красный, в золотую полоску, повязанный небрежно. Словно кто-то его сдёргивал. И не для того, чтобы идти на работу. На полу лежит флаг. Гриффиндорский. Помятый, пыльный, но узнаваемый. Я подбираю его двумя пальцами, будто он может укусить. Лев смотрит на меня осуждающе. Ему, блядь, больно. — Гриффиндор… — разочарованно выдыхаю я. — Ясно, попала в логово к фанатику Хогвартса. В углу у окна — старая метла. Похожа на ту, что давно сняли с производства, но её явно кто-то до сих пор лелеет. Рядом на подоконнике пепельница. Глубокая, керамическая, с надписью «ты справишься» по краю, в которой лежат несколько окурков. Один с красной помадой. — Моя? Возможно. Или у него вкусы… интереснее, чем я ожидала, — хихикаю я, хотя юмор не помогает смягчить ситуацию. Чуть в стороне — свеча. Банальная. Белая, со стёкшим воском. Почти огарок. Кто вообще держит свечи на подоконнике? Это же не романтика, это… блядь, бытовая депрессия. Вид у неё такой, словно её зажигали не для уюта, а чтобы досидеть до утра, глядя в темноту и переосмысливая жизнь. — Вот и свеча, и пепел. Атмосфера, — фыркаю я. — Почти как в старой драме на Магфликсе. Взгляд цепляется за кресло в углу. А под ним — о, спасибо Мерлину, моя сумочка. Валяется на боку, словно её швырнули туда с размаху. Что, скорее всего, и случилось. Я ковыляю до неё босиком — по пути чуть не наступаю на туфлю и упаковку от мятных конфет. Смешно. Видимо, кто-то рассчитывал на свежесть дыхания. Открываю клатч. Волшебная палочка — на месте, пудреница разбита, у помады потеряна крышка, и она сама в каком-то ворсе. Нижнее бельё… ага, вот и оно. Почему в сумке? А вот это, Пэнси, лучше не вспоминать. Я хочу надеть трусы, но они оказываются порваны. Просто пиздец. Когда опускаю взгляд, что-то цепляется за край зрения. Стоящее у стены зеркало — высокое, в потёртой раме. На его углу перекинут шарф: тёмно-бордовый, с золотой нитью, гриффиндорский. Я подхожу ближе и вижу себя в отражении. Шея… засос. Большой, фиолетовый. В таком стиле, будто кто-то хотел оставить автограф. Сдёргиваю шарф. Быстро наматываю на шею, делая узел побольше — шпионский стиль, «никто-ничего-не-видел». Получается странно, но эффективно. Шея прикрыта, моральный ущерб частично возмещён. — Шарф — спасение грешников, — бормочу я, оценивая себя в зеркале. — Не знаю чей, но теперь мой. Начинаю шарить по комнате в поисках остального. Юбка — на спинке стула. Блузка — комком у изножья кровати рядом с чьими-то чёрными носками. У меня таких не было. Пока натягиваю колготки, понимаю, что они порваны. Отлично, просто идеально. — Ну и похуй, — раздажаюсь я, когда понимаю, и стаскиваю их. — Еще и ноги натерла… Люблю свою жизнь. — Я засовываю туфлю в сумку, вторую достаю из-под кровати и зажимаю под мышкой. Молча, матерясь про себя, подхожу к полке. На ней книги, и их очень много. «Боевые заклинания и как ими не задеть напарника», «Смертельные дуэли и прочие будни Аврората», «100 способов не быть убитым в первый год службы», «История Хогвартса (редакция без Слизерина)» — вот это вообще обидно. И рядом — карта. Огромная, зачарованная, переливается слабо. Лондон. Явно магловская часть, но на ней отмечены какие-то странные точки. Синие, золотые, красные. Что это? Патрули? Засады? Магловские бары с прикольным вайбом? Карта не отвечает. Я отрываюсь от неё и оглядываю комнату в последний раз. Всё, мне хватило. Собираю волосы в подобие пучка, не зацикливаясь на аккуратности. И вот теперь, когда всё более-менее собрано: сумка с первым каблуком в руке, второй зажат под мышкой. Настроение — полный «отъебитесь-от-меня-все», я иду к двери. Раздаётся звук. Сначала едва слышится скрип, потом лёгкий стук. Будто кто-то поставил чашку или… сковороду? Я замираю. Сердце, которое почти пришло в норму, снова бьётся в висках. Чашка. Сковорода. Тостер? Кофейник? — Он что, готовит завтрак? — шепчу я, прижимаясь спиной к стене, словно меня сейчас арестуют за проникновение в чужое жилище. И вот — шаги. То, чего я так не ждала. Чёткие, тяжёлые, не спешащие. Из кухни, мимо двери, где нахожусь я, по коридору. Постепенно они затихают. Щелчок. Дверь, видимо, ванной захлопывается, и я слышу характерный гул старых магловских труб, шум. Значит, сильный поток воды. Я застываю, понимая: он сейчас в душе. Блядь, да. Моё время. Я осторожно, на цыпочках, приоткрываю дверь и крадусь мимо кухни. Свет включен, воздух тёплый, пахнет кофе и чем-то жареным. Масло? Яйца? Мерлин, я не уверена, что хочу знать. Краем глаза замечаю стол, на котором две тарелки. Две. И пар всё ещё кружится над чашкой с кофе. Мать Мерлина. Он, сука, ещё ждал, что я останусь. Отворачиваюсь, стараясь дышать ровно. Нет. Ни взгляда назад. Ни попытки посмотреть, кто именно там. Просто к двери, почти дошла. Осталось всего ничего — два шага, три вдоха. И тут… фотография. На стене, у выхода, в узкой деревянной рамке. Не глянцевая, не волшебная. Обычная магловская, на которой четыре человека. Все улыбаются. Лица — отвратительно знакомые. Рыжая с открытым ртом, будто только что пошутила. Лохматый брат рыжей, который смеётся, но не может скрыть синяк под глазом. Кудрявая гриффиндорка, та, что теперь работает в Министерстве. И он. В центре. Очки. Вечно торчащие волосы. Улыбка — та самая, из старых газетных вырезок. Та, от которой у всей слизеринской параллели срывало крышу, хоть мы и клялись, что ненавидили его. Поттер. Каблук с шумом сваливается на пол. Рон и Гермиона давно женаты, так что ошибки быть не может. Я стою, как прибитая, и тупо смотрю в его лицо. Моё отражение в стекле фотографии — бледное, растрёпанное, тушь потёкшая. Вот и сходила в бар с друзьями. Становится смешно. Смешно настолько, что чуть не ржу в голос, прикрывая рот ладонью. — Ну охуенно, Пэнси. Просто браво, — шепчу я, не отводя взгляда от фотографии. — Пятьсот очков Слизерину. Поворачиваю к выходу, хватая плащ с вешалки. Дверь — почти рядом. Почти свобода. Почти спасение. Сзади скрипит половица. Я застываю на долю секунды. Но шагов не слышно… Неважно. Я не оглядываюсь. — Всё, Пэнси. Валим, пока не стало хуже, — бормочу и тяну за ручку. Щёлк. Свежий воздух. Улица. Свобода.