Свобода Идиан (временно)

Арахабаки познакомился с Чуей, когда ей не было и пяти. Ну, на самом деле, познакомился — это очень сильно сказано, ведь ему досталось практически пустое тело с жалкими осколками души. Божество не знало, что эти грязные насекомые * с этим ребенком делали, но его состояние было ужасным. Было совершенно непонятно, как кто-то в подобном состоянии вообще умудряется еще не то что функционировать, просто дышать. Арахабаки, конечно, знал, что эти насекомые довольно живучие и умеет приспосабливаться практически ко всему, но даже ему оставалось только восхищаться чужим упрямством. На момент, когда он попал в хрупкое тело ребенка, в нем не осталось ни одной целой кости и ни одного неповрежденного органа. Бог не знал, что окружающие ученые умудрились с ним натворить — все же, для таких травм нужно было очень и очень сильно постараться, но они это сделали. Вообще было настоящим чудом то, что на данный момент тело все еще умудрялось функционировать и дышать, а душа ее оставила хотя бы осколки. Честно признаться, Арахабаки совершенно не пришел в восторг, когда его решили подселить в этого бедного ребенка (да, удивительно, но даже ему, Богу Хоса и Разрушений стало жалко эту бедную малышку). Он и сам не знал, зачем это тогда сделал, но он не только вылечил тело этого ребенка, сформировав душу заново, но и адаптировал его под себя. Да, возможно, в процессе слишком сильно перестарался, сделав ее слишком живучей (дальнейшие эксперименты порой заставляли его об этой слабости жалеть, так как было бы хорошо, если бы девочка отправилась на покой), но сделанного не воротишь. Арахабаки сделал себе сосуд, так как действительно — действительно — впервые за свою невероятно длинную жизнь кого-то пожалел, позволив себя запечатать внутри малышки. Она была… интересной. Действительно интересной. Такую чистую душу (даже если это были всего лишь ее осколки) Божество никогда еще не встречало. Если бы не лаборатории, которые разрушили ее и саму ее суть, та однажды вполне могла бы стать сильнейшим эспером в мире. По крайней мере, способностей у нее должно было быть значительно больше, чем просто владение гравитацией. Наверное, это был бы самый сильный человек в мире. Должен был быть, но не сложилось. Опять же по вине этих отвратительных насекомых. Впрочем, Арахабаки даже рад, ведь если бы не они, то ему никогда не удалось бы заполучить настолько сильный и талантливый сосуд. Ему действительно очень повезло, так как та имела все шансы сравняться в возможностях с Божеством. И даже лаборатории не стали бы в этом помехой, если, конечно, та сумеет в них выжить. Впрочем, в этом Бог собирался ей помочь, так как не собирался терпеть такого отношения к своему сосуду от всяких червяков**. Хоть и не собирался делать ее счастливой — не в его планах заниматься подобным, но определенно собирался проследить, чтобы она прожила настолько долго, насколько у нее будет для этого возможность. Арахабаки признавал, что привязался к ней. Привязался и даже в какой-то степени полюбил. Не так, как девушку — упаси боже, но кого-то вроде дочери. У него были свои дети, когда он еще был полностью свободен и правил миром, но их имена и титулы затерялись среди страниц истории, а потом и вовсе забылись. Даже он сам, к его разочарованию, не помнил никого из них. Чуя напоминала ему одну из дочерей, хотя он точно не мог сказать, какую именно. Самую младшую? А может, самую старшую? Или все же тринадцатую? Он не помнил, но этот милый упрямый ребенок с огненным характером задел его за еще живую часть сути, хотя до этого он был полностью равнодушен ко всему на свете. Но Чуя задела его за живое. Разумеется, ее тогда еще не звали так. У нее в принципе имени не было, только номер — А5158. У нее не было ни воспоминаний о родителях, ни каких-либо родных, ни братьев, ни сестер. Ничего. Вместо памяти у нее была зияющая черная дыра, которую Арахабаки и заполнил собой. Была вероятность, что это из-за ушедшей в небытие души, хотя Бог куда больше верил в то, что никаких воспоминаний там изначально не было. Все же, не зря люди поговаривали, что многих из детей сделали искусственно, чтобы не возникало вопросов о исчезновении большого количества малышей. Черви как всегда были просто отвратительными, хотя от ученых меньшего Арахабаки не ожидал. Единственный, кто хорошо относился к тогда еще безымянной малышке, чьим именем всегда был только лабораторный номер, был один из ученых — Накахара Чуя. Это был уже очень пожилой старик, который попал в эту правительственную работу из-за больших долгов, которые сделал его сын из-за своей игромании. Была бы его воля, никого из детей в этом ужасном месте давно бы не осталось, но выбора у него не было. Однако он был единственным, кто хорошо относился к детям, и делал все, чтобы облегчить тем существование. Он был неплохим, но слишком тихим и ведомым. Однако, именно он в итоге отдал за Чую жизнь, защищая ее до самого конца. Для тогда еще семилетней девочки это было огромным ударом, и если бы Арахабаки не заблокировал ее воспоминания, та могла бы сойти с ума и навредить себе. Не думайте, что Бог был излишне злым и жестоким. Совсем нет. Да, ему не нравилось, что его заперли в чужом теле (но на самом деле, кому бы это вообще могло понравится?), но он понимал, что если бы тогда не заселился в него, девочка могла и не выжить. Да и вообще, он мог, как и раньше, просто отвергнуть очередной предложенный сосуд, но в малышке что-то было. Что-то очень знакомое и родное. Может, дело было в энергетике. Может, еще в чем-то. Но он определенно ощущал ее как часть самого себя. Пожалуй, так было только с его детьми когда-то очень и очень давно, но Накахара определенно не могла быть его ребенком. Слишком юная, да еще и человек. Да, очень сильный и невероятно могущественный, но такой же хрупкий и ранимый. Но девочка однозначно воспринималась его неотъемлемой частью. Кто бы что ни думал, а Арахабаки никогда не был поехавшим. Да, он не был невинным ангелочком, но и сумасшедшим монстром не был. Однако, ему пришлось изображать такого, чтобы никто не понял, насколько он привязан к своему сосуду. Да, эта привязанность появилась далеко не сразу, но она постепенно росла и укреплялась, а потом стала настолько сильной, чтобы Бог просто не мог представить себе ситуации, когда расстанется со своим сосудом. Ну, не добровольно уж точно. Однако ему нужно было убедить окружающих, а в первую очередь именно саму Чую в том, что он ненавидит не только человечество, но и саму Накахару, так как та его пленила и удерживает в своем теле. Если он убедит их всех в этом, его нельзя будет шантажировать ее жизнью. Да, Арахабаки признавал, что слишком сильно привязался к ней, но раньше, когда он был запечатан на многие тысячи лет, у него не было никого и ничего близкого. Вообще. Вечная пустота и темнота без возможности избежать своих мыслей или обрести хоть какой-то смысл. Только тлеющая ненависть поддерживала жизнь в Боге, когда он был в нигде многие тысячи лет. Настолько долго, что даже само понятие времени растворилось. Лишь в этом мире он смог узнать дату и примерно подсчитать, сколько же провел в заточении. Только сделав Чую своим сосудом, Арахабаки наконец-то снова ожил. До этого у него никогда не было ничего своего, а то, что было, растворилось где-то в небытие, оставив лишь смутное ощущение присутствия. А Накахара была его. Да, это был человек, хрупкий маленький ребенок, но она была его. Только его. Он очень сильно привязался к ней, но заставил всех поверить в то, что он ее ненавидит, как и все человечество. Настолько сильно, что убедил в этом сам себя. Именно поэтому он позволил ей добраться до Порчи, а потом выпустить ее на свободу и разрушить ту лабораторию. Потом, когда она умерла, он оживил ее и подарил ей возможность жить дальше. И снова заблокировал все воспоминания об этом инциденте. Но Чуя была сильна. Гораздо сильнее и живучее, чем могли бы быть все сосуды на ее месте. Ее можно было сравнить с Божеством, случайно посетившим этот бренный мир. Наверное, поэтому «Овцы» сразу решили сделать ее своей главой. Может, они о чем-то таком догадывались. А потом… случилась Портовая мафия. Порча шла за Порчей, здоровье Чуи постепенно подтачивалась, хотя она была невероятно стойкой. А Арахабаки тонул в ненависти к самой ситуации, к самому себе (он уже жалел, что когда-то позволил ей узнать об этом) и Дазаю. О, этот Дазай… Наглый мальчишка, внутри которого скрывалось… нечто. Что-то настолько страшное и пустое, что даже у Бога Хаоса и Разрушений вставали волосы дыбом. Он никогда не думал, что его сосуд является единственным в своем роде, потому что там, где один, обязательно будет и второй, но… Если Чуя и окружающие знали, что он является сосудом Бога. То Осаму об этом даже не подозревал. А может, где-то в самой своей сути знал, но если это и было так, он не подавал виду. И только Арахабаки, а также то существо, которое скрывалось внутри суицидника, знали, почему же Чуя и Дазай с первой встречи соединились вместе так, что ничто не могло их оторвать друг от друга. Соединились они, соединились и их внутренние Боги. Они были крепко-накрепко повязаны невидимыми красными нитями. Они были скованы и скреплены друг с другом. Ничто не могло их разлучить. Не должно было. Да, бывали времена, когда они не переносили друг друга и даже люто ненавидели. Но у них не было никого ближе и дороже. По крайней мере, до восемнадцати лет. Но все равно, их нельзя было разлучать никому и никогда. Вот только смерть редко заморачивается такими запретами. И Чуя умирала. Арахабаки признает, что в который раз пожалел о том, что когда-то рассказал ей про Порчу, которая умудрилась забрать не только ее (и его) жизнь, но и жизнь ребенка. Драгоценного желанного ребенка, которого его сосуд так сильно любила. Конечно, она так и так умерла бы, но хотя бы без такой боли. Она умирала, и никто не мог бы спасти ее. Даже Йосано. Потому что ее способности работали на людях, а Накахара, увы, никогда не была человеком. Ну, не с тех пор, как стала сосудом Бога. Даже Арахабаки, как бы ни хотел, ничего не мог сделать — человеческое тело, которое было основой сосуда, давно уже истощила свой запас прочности и жизненной силы. Девушка этого не помнила, но в последние минуты ее на руках держал Дазай, прося — умоляя — никуда не уходить. Вряд ли он тогда знал про ребенка, и Богу было трудно сказать, что случится, когда он узнает (знало ли о нем его внутреннее Существо?). Если узнает, потому что ее (их) тело буквально рассыпалось на части. Арахабаки знал, что Чую не спасти, но он отказывался расставаться с ней, своей неотъемлемой частью. Жалел ли он о том, что та когда-то стала его сосудом? Нисколько. Но Божество хотело, чтобы та могла прожить яркую и счастливую жизнь, которой была лишена с самого начала своего существования (и из-за него в том числе). Также он не хотел, чтобы для нее все кончилось так (все же, он действительно слишком сильно к ней привязался), поэтому задействовал большую часть своей силы, чтобы перенести ее в другой мир в иное, свободное от души, тело. И снова заблокировал воспоминания, так как горе по ребенку помешало бы ей начать жить с чистого листа. Она вспомнит о нем потом, да и то эти воспоминания будут совсем легкие и без сильных чувств. Просто понимание, что этот ребенок когда-то был жив и мог родиться, сделав двух людей (и двух Богов) счастливыми. Мог бы, но судьба решила иначе. Да, Арахабаки тоже успел привязаться к малышу, да и к дурной скумбрии тоже — совсем чуть-чуть, но Чуя, его часть, была в этом плане важнее. Так что он не жалел о том, что дал ей право на новую жизнь, как и о том, что стер память. Если та сможет наконец-то прожить счастливую и полную жизнь, ему этого будет вполне достаточно. Если та сможет жить спокойно… Это будет достойной наградой за все, что она перенесла по его вине? Будет ли этого достаточно? Будет ли когда-нибудь достаточно? Будет ли?.. Но Чуя живет. В новом мире, в новом теле, с новыми дорогими людьми. Она живет и наслаждается этим. У нее есть любимая работа, дети, за которыми она ухаживает, разноцветные волосы, татуировки, пирсинг и нежно обожаемый мотоцикл насыщенно-красного цвета. У нее все просто отлично, и лаборатории давно уже остались лишь смутными воспоминаниями, за которыми практически ничего нет. Потому что А5158 осталась в далеком прошлом, а Накахара Чуя начала свою жизнь в новом мире. Потому что сейчас ей не нужно дергаться по любому пустяку и куда-то бежать. Ей не нужно беспокоиться из-за того, что напарник в любой момент может пустить тебя в расход только потому, что так нужно по его плану. Здесь нет эсперов, есть только Благородные, Оборотни и модифицированные. Это странный необычный мир, но поэтому он имеет особую прелесть для них. Здесь нет ничего, что связывало бы их с прошлой жизнью. И это нормально, потому что в кои-то веки Арахабаки может не переживать за свой сосуд. Потому что наконец-то у нее появились такие люди, которые заботятся о ней просто потому, что она есть, а не ради какой-то выгоды. Они всегда находятся рядом и, в случае чего, придут ей на помощь и защитят. Не то чтобы Бог сомневался, что Чуя способна постоять за себя. Просто в некоторых случаях даже такой, как она, может понадобиться чужое участие. Впрочем, сейчас она счастлива, хотя ему определенно не нравится ее окружение. Арахабаки недовольно фыркает, чувствуя неподалеку от своего сосуда знакомую энергетику. Это будто его прямое продолжение, но при этом куда темнее и гуще. Кто же знал, что даже здесь они встретятся? Интересно, что он вообще делает в этом мире? Вот его Бог определенно не переносил. И если модифицированных, детей, Благородных детишек и даже Ноблесса готов был терпеть, то Виктора, являющегося чужим сосудом — определенно нет. Слишком знакомая темная энергия и пустота, слишком сильно напоминающие ему про Дазая. К счастью, это определенно не он (Арахабаки проверял), но все же было в этом типе что-то очень странное. И дело не только в Темном копье. Впрочем, пока его Чуя спокойна и счастлива, Бог может закрыть на это глаза. Но если этот тип попробует ей навредить… Он не будет милосерден. *Насекомые и червяки** — для того, кто не понял, Арахабаки это про людей.