за закрытой дверью

      Если сказать, что Стэн совсем не думал об этом после того, как вернулся домой с той злосчастной вечеринки, которая всего лишь за пару быстротечных минут перевернула всё с ног на голову, то это будет наглейшей ложью. Потому что он ещё как думал. Но «это», мысли о котором никак не могли покинуть его голову — вовсе не разбитая машина, которая ещё еле как докатилась до дома в клубах дыма из своего же бампера; не ноющая боль от добротного удара отцовским кулаком в глаз и не мороз от завёрнутого в ткань льда, приложенного к повреждённому месту, чтобы фингал, который там по-любому останется, хотя бы не расползся на половину лица; даже не внезапно появившиеся и открывшиеся ему посреди лесной тропы сверхспособности Сид, хотя он уже вытащил стопку супергеройских комиксов из шкафа — наверное, даже неосознанно.       Обычно Стэн не раскуривал косячки по ночам — особенно, когда отец дома, — но этот раз определённо стоило исключить из правила. Потому что он думал, надеялся, что старые добрые пятьдесят грамм помогут избавиться от той самой картины, которая вспыхивает под веками приглушённым светом комнатной лампочки каждый раз, когда его глаза закрываются. Но они не помогали.       Многие парни просто тащатся по лесбийскому порно, да и, чего греха таить, в его истории браузера соответствующий запрос тоже всплывал не раз. Застать двух целующихся по пьяни девчонок — мечта, да, но что делать, когда одна из них тебе слишком сильно нравится? К тому же и целует она явно не потому, что перепила… Как реагировать, когда встаёт не то, что, извините, должно при таких зрелищах вставать, а только ком в горле? И ты с этим комом ещё тащишься по коридорам к выходу, едешь домой, где тебя особо-то и не ждут, с ним же говоришь ей, что видел, как она каким-то мистическим образом порубила половину леса, а затем подъезжаешь наконец к дому, где включен свет и где через несколько минут отлетаешь к стене из-за силы удара, ощущая расходящуюся от глаза по всему лицу боль; и даже когда, кажется, уже всё, что могло быть, прошло, ты отлёживаешься у себя в комнате и вдыхаешь родимый дым — этот ком всё равно остаётся. И, что самое хреновое по его личной шкале хреновости, он не рассасывается даже после нескольких хороших затяжек.       Ревность? Да нет. Каким бы уместным это чувство сейчас ни было бы, Стэн не мог сказать, что он его ощущает.       Обида? Вот это уже больше подходит.       Вот только на кого — ему самому интересно. Он не обижался на Дину, ни грамма, потому что, ну подумайте сами — а есть ли за что? Смехотворно было бы обвинять бедную девчонку, у которой и без того была ситуация не из лучших, в том, что она оказалась той, кого поцеловала Сидни. Сидни. На неё, как ни странно, он не мог обижаться точно. Хотел внутри объяснить себе чем-то вроде того, что он выше того, чтобы удерживать её с собой, когда она любит не его, и что она, Сид, точно не виновата в том, что чувствует. Да, Стэн старался её понять, изо всех сил.       Единственное, что он бы мог предъявить ей — почему она не сказала ему сразу? Зачем смотрела через плечо, приглашая к танцам, когда сама хотела быть только с Диной? Зачем приняла его приглашение, которое для неё на самом деле ничего не значило, ведь совсем скоро после этого она приблизилась к лицу Дины для того, чтобы подарить ей такой поцелуй, о котором мечтал Стэн? Почему она позволила ему перманентно влюбиться в неё, так, что это уже нельзя или крайне сложно исправить? Почему не остановила всё это тогда, когда ещё возможно было остановить? Довела до этой точки? Вину на неё он не вешал, но ему всё равно это казалось довольно жестоким с её стороны.       На самом деле Стэн просто подсознательно искал виноватых. Наверное, это не более чем защитная реакция разума, когда он переживает подобные эмоциональные переломы — Стэн не знал точно, не углублялся особо в психологию разбитых сердец. Но истину он так или иначе знал: нет здесь виноватых, кроме судьбы, которой внезапно захотелось поглазеть на подростковые драмы смеха ради. Только вот ему, невольному герою этой драмы, было вовсе не смешно.       Дым изо рта при выдохе вышел с едва слышным даже в тишине (не в этот раз, бладвич), но зато вполне ощутимым хрипом в лёгких. Ого, это что-то новенькое. Впрочем, ему было плевать. (— и давно, мелкая блядь, на ней ездишь?)       Барбер отшвырнул сымпровизированный холодный компресс от себя, когда ледяные иглы стали слишком глубоко впиваться в ткани, глубже, чем было нужно. Кажется, лёд раскололся даже при том, что был замотан в носовой платок. (папа, я могу объяснить.) (— нет. нет, ты не можешь объяснить.) (— хочешь знать, почему? ты не можешь объяснить, потому что ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не повлияет на то, что за херня случилась с моей машиной, стэнли, вот почему. ты понимаешь это, гадёныш?)       Стэн стоит перед зеркалом. А ведь только пару часов назад оно показывало парня в отличном настроении, наряжающегося на бал так, чтобы понравиться девчонке. Теперь он видит с той стороны только последнего неудачника, в мятой дебильной домашней футболке, (прости, пап.) со свежим синяком под правым глазом и рассечённой бровью, с унылым выражением лица. Ему бы очень хотелось верить, что этот вызывающий отторжение чмошник в зеркале — не он, но от кого ему теперь скрывать правду? (— посмотри на меня, сынок.)       (и я поднял на него глаза, я был готов к тому, что он сделает дальше.)       Стэн, кажется, не умел жалеть себя. Вполне спокойно относился к тому, что отец уже не впервые так с ним разбирается, наверное, даже принимал как должное. За дело ведь. Он просто продолжал жить с этим, работать, ходить в школу. И никто никогда не объяснял ему, что это не нормально. Никто не убеждал в том, что может быть по-другому, может быть лучше; никто не становился человеком, который мог что-то изменить. Ему бы очень хотелось, чтобы (мам?) Сид стала этим человеком, но (что — но?), но она этого не захотела. И это он тоже принимал. Так, видимо, быть и должно.        — Красавец, — срывается с сухих губ такой же сухой, презрительный комментарий, потому что, если он себя не жалел, ему оставалось только себя ненавидеть. Стэнли опёрся руками о края раковины и слегка нагнулся, чтобы рассмотреть повреждения. Вряд ли на такого вообще какая-нибудь девчонка посмотрит, а Сид… — Чего уж тут ожидать.       Гематома, вопреки его стараниям, всё равно захватила достаточно большую часть лица и выделялась теперь на нём лиловым пятном, в белок проступила кровь из разорвавшихся сосудов. Глаз к тому же ещё и опух, как будто ему мало было. Теперь, после не очень-то эффективной процедуры со льдом, нужно было хотя бы помазать чем-нибудь, чтоб всё не стало только хуже.       Из собственного опыта он уже знал, что идти наверх за аптечкой мимо того, из-за кого тебе вообще понадобилась аптечка — идея не из лучших, поэтому на этот случай у него в комнате всегда хранилась гепариновая мазь. Тюбик, выскребанный из-под дивана, был старый и подавленный так, что казалось, что в нём уже несколько месяцев не оставалось ничего, кроме паутины, но у Стэна всё-таки получилось выдавить из него немного желтоватой субстанции на пальцы, и он сразу размазал её по нужному месту. С открытой раной над бровью, всё ещё кровоточащей, он ничего не мог сделать, кроме как промыть её тёплой водой, но пользы от этого почти не было.       Резкие, надавливающие прикосновения к синяку отозвались ощущением, как будто ему в глаз воткнули спицы. Не одну, а несколько, сразу с разных сторон вдавливая в глазное яблоко, и сошлись где-то в одной точке.       Зубы сами сжались, пропуская через себя только болезненное шипение, когда он вскинул руки к пульсирующему болью месту. От ослепляющей рези правый глаз пришлось зажмурить, а по рефлексу вместе с ним закрылся и левый. Под веками заходили цветные круги — он ведь ещё и накурился. А потом Стэн снова увидел.       Сквозь зажатые веки из подсознания прорвалась та же картина: Сидни и Дина. На кровати в дальней комнате второго этажа. Под жутким чучелом головы лося и в приглушенном свете настольной лампочки на тумбе рядом. И губы. Губы, которые с таким влюблённым трепетом прижимаются к чужим. И эти первые губы принадлежали ей, а вторые, увы, совсем не ему.       Резь отступила почти так же резко, как и набросилась. На щеке из опухшего глаза блеснула влажная капля (хочется думать, что просто от боли). Но противное ощущение вставшего поперёк горла кома снова дало о себе знать.       Когда Стэн ложился спать, на его наручных часах стрелка показывала чуть больше четверти первого ночи, а в голове вилась змеёй-искусительницей мысль о том, что завтра им с Сидни всё-таки стоит поговорить об этом.

***

      А утром он внезапно вспомнил о том, что Сидни — хренов супергерой. И больше не смог думать ни о чём другом.       Разговор о том, что произошло за закрытой дверью в доме именинника Рикки Берри так и не состоялся.