Чума

      — Не слушай доводы испуганного сердца, — сказал мне старый Персиваль, алхимик, кто был учеником мудрейших последователей Парацельса, когда в отчаянии и горе застал меня у ворот собора Святого Франциска. — Не слушай сердце. Создай из образов души на своей шее чёрный треугольник, и свет, струящийся с его углов направь вовнутрь, туда, где зарождается первоначальная идея. Останови её и мысль, пусть твой разум в безмолвии встречает призрака на бледном коне, кто смертельным дыханием своим вершит волю Бога. Будь благодарен и славь Чуму, сжигая дом земных отца и матери, за то, что встретишь их в Его светлом царствии.       И я послушал старика как добрейшего учителя, без страха или сожаления здравствуя Чёрную Смерть. Город за городом исчезали под её тенистыми крыльями, оставляя скорбные пепелища, и ангелы принимали души тех, кто покинул землю в страданиях. На угольных обелисках, лежащих смоляными пятнами на прожженной земле, смешались миазмы, кони, дома, богатства, золото, язвы, мокрота, дороги, бубоны, гной, бедность, лохмотья… и жизнь выживших тщедушно пробивалась сквозь душащие объятия подступающей болезни.       Как завещал мне Персиваль, я не впускал и мысли в свой рассудок, превратившись в молчаливого свидетеля мучительного разрушения. В нужный день я без горя подвёл факел к маслянистым дорожкам, и по сухой древесине пламя вошло в мой отчий дом чтобы с треском поглотить тела усопших от чумы, и я воистину был за это благодарен.       Это было время траура, ужаса и скорби. Европа горела на кострищах, возведённых врачами с мрачным беспристрастием и патерналистичной непреклонностью. Люди теряли рассудок от кошмара, созерцая как все, что они любят, исчезает в струпьях, земле и болезненных язвах. Я вскрывал чумные бубоны ещё живым, пускал кровь на висках и запястьях моливших о спасении, дабы уберечь их от страдания и облегчить жар, выводил людей за порог заражённых домов, устрашая их факелом в руке и молчаливой маской из вощёной кожи. И меня слушали как спасителя, не желая принять, что я лишь откладываю их неизбежную кончину. Бесконечная власть смерти, как возмездие за человеческие грехи была неоспорима, и мало кто надеялся пережить темнейшие времена. Один за другим я закрывал районы с остальными лекарями, которых помнил и знал ещё до наступления ненастного часа. Я хоронил друзей и учителей без слез и жалости, сжигая их в кучах с нагромождением гниющих тел тех, кто не был мне знаком.       Единый день был памятен в моей жизни. В одну из ночей заканчивающегося декабря, когда чума свирепствовала хуже прежнего, я отбился от строя шествовавших компаньонов. Идущие в птичьих масках, подобные стае воронов, мы вызвали беспокойство у кучки бездомных детей, просивших милостыню с рождественской песней.       Некоторые голоса в приглушённом хоре сбились, едва сироты заметили нас, врачей, и мелодия не сразу восстановила свою призрачную стройность. Я узнал одного из мальчишек. Двумя днями ранее я вывел его из дома, силой оторвав от мертвой матери и брата, и велел держаться дальше от людей. Я дал ему чеснока, не обнаружив следов чумы на теле, и положился на покровительство удачи. Теперь он, малокровный от бедности и голода, стоял с остальными детьми, и в самое безразличное к страданиям других время надеялся на доброту и снисходительность презрительно отводивших взгляды испуганных горожан.       Вдруг во мгновение песня прервалась и истощенный хор замолчал. Из ночного хаоса звуков города пробивался тяжелый кашель ребенка, упавшего на землю с окровавленным подбородком. Десяток пар обреченных детских глаз наблюдали за приступом удушливой борьбы, и никто не шелохнулся, созерцая умирающего друга, зная, что любая помощь будет бесполезна. Мальчик небольшими порциями выкашливал темную кровь, и черно-багровыми пятнами она падала с дрожащих губ, растапливая грязный снег под ногами сирот. Хрипы наполнялись отвратительным свистом — это был призрачный голос легочной чумы. Близкое дыхание и общий воздух в последней песне юного больного не оставляло шансов тем, кто утешал его в последние дни жизни. Все дети были неизлечимо больны и теперь, затаив дыхание, наблюдали за тем, что ожидает их в ближайшем времени.       Я подошёл к ребёнку, испуганно и тщетно надеявшегося остановить кашель и подняться. Пытаясь что-то промолвить, мальчик только больше задыхался, я жестом приказал ему хранить молчание, и, перевернув со спины на бок, одной рукой обхватил его плечи, а другой — голову, не давая крови попасть в дыхательные пути.       Ребёнок смотрел на меня со страхом и немой мольбой о помощи, невозможность которой в то же время ясно сознавал. Он беззвучно плакал, и слезы, стекавшие по щекам, смешались с густой кровью, то и дело выходившей вместе с гнилостной плеврой и зловонными комками поражённых легких. Несколько детей в молчании побрели прочь, немые и безвольные перед обликом смерти, другие же стояли, без чувств наблюдая за мною с умирающим на руках.       Ныне, когда Европой правит неотвратимо и яростно бубонная чума, а её кошмарная летучая сестра-призрак осталась далеко в прошлом, внезапное возвращение знакомых симптомов показалось мне неслучайным. Дух легочной чумы всепроникающ, он ощущается в дуновении ветра, дыме, запахе скудной пищи и улиц, свистящей поступи ветра и шепоте иссохшей листвы. Бубонная чума же приходит с миазмами и трупным разложением, приходит в ранах и прикосновениях к больному и его вещам. Неужели знамением конца было возвращение худшей из болезней в наш истерзанный потерями и болью свет?       Лицо ребёнка стало красным и опухшим из-за жара и удушья. Кашляя, он совершал все более короткие и слабые вдохи, а новые потоки крови вырывались из его рта. Я достал тонкий скальпель и сделал надрезы на висках мальчишки чтобы ослабить лихорадку. Другое лечение представлялось бессмысленным — при большом везении ребёнок доживет до завтрашнего утра. Ко мне подоспел друг. В его руках была трость и поммандер на тонкой цепи, наполненный целительными травами. Отто заставил наблюдавших детей отступить и взялся проверять, вцепилась ли уже болезнь в их хрупкие жизни. Одна из девочек была сильно заражена. Закатав рукав, она показала россыпь массивных кровоподтеков, переходивших в крупный лиловый синяк на надплечье, его тронуло омертвение, он был глубок, неизлечим и страшен в своём естестве.       Содрогаясь от озноба и страха, девочка на немеющих ногах подошла ко мне и заглянула в закатывающиеся глаза умирающего сироты. Ребёнок стремительно терял силы, трясся и изрыгал густую кровь. Спустя долгие мгновения муки он ослабел и умер на моих руках прежде, чем Отто закончил осматривать всех обездоленных хористов. Шестеро оказались больны, и не было иного пути, кроме как запретить детям появляться на людях и покидать запретные заражённые районы, где им и предстояло умереть в одиночестве и забытие.       Тело мальчика мы сожгли, чтоб смертельная зараза не распространилась дальше. Едва ли остальные дети будут преданы земле или огню — они погибнут на дорогах, где ходить живому человеку чревато заражением, и всякий прохожий ускорит шаг, минуя заваленные досками, камнями и помойным мусором проходы в эпицентр смерти. Прочитав молитву на распадающимся ребёнком, мы оставили его гореть и тлеть, а сами направились в догонку ладному строю, шедшему к вратам монастыря. Начиналась метель.       Мы возвращались в отрешенном безмолвии. Привычный шёпот молитвы, глухо раздававшийся из-за стен в столь обыкновенной манере, ныне звучал ироничной насмешкой и пустым ритуалом самоуспокоения. Высокие потолки отражали эхо наших шагов поверхностью угловатых симметричных куполов, и внемля ему я вспомнил, как некогда верил, что кто-то наблюдает за нами с мозаик и фресок, оживленный словом и присутствием Святого Духа. Ход врачей достиг массивного отдаленного зала, разложившегося под аркой из мрамора. Открылись широкие двери, тихо треснул замок, и мы вошли чтоб сменить лекарские одежды на одеяние братства и снова стать уязвимыми к заразе.       Происшествие на улице обескуражило и разозлило меня. Впервые за годы беспристрастия и веры, я стал сомневаться, и хуже такой неопределенности были лишь мрачные перспективы распространения легочной чумы. Прежде убежденный во власти Бога, теперь я все увереннее преклонялся перед непоколебимой мощью смерти. Там, где молчали ангелы, открывались могилы.       Десятки тел падали перед ликом болезни, расплачиваясь за грехи друг друга, отцов и матерей, короля и мира, быть может, даже не явные в сегодняшнем мире смертных. Сцена, которую невольно созерцали мы с Отто на улице, толкнула меня к размышлениям, и их смысл показался мне более путанным и мрачным, нежели ясным и обещающим что-либо понять. Что вернуло болезнь в город? Что заставило дух смерти смешаться с уже царствующим на наших землях недугом и в слиянии уничтожать невинных?       При вечерней трапезе я не присутствовал. В который раз я убеждался, что дух смерти, с которым я был близок много лет, не располагает к аппетиту даже после долгого труда. Со мной были согласны многие врачи. Единственной нашей пищей за много дней мог быть чеснок и эль, настаивавшийся в покрытых воском бочках и чистый от заразы. Он был нашей водой, ведь реки и источники отравило цветение и мертвая плоть, сделав их смертоноснее гнилой змеиной крови.       Здание закрытого ордена было освещено свечами изнутри, длинный зал разместил в себе около тринадцати дюжин врачей за длинными деревянными столами, тянувшимися в несколько рядов. К ужину были поданы постные сухие блюда, ведь никто уже не был уверен, что в мясе не притаилась чума. В эту темную ночь я не находил себе покоя. Поделившись дурными наблюдениями, я был не в себе, как и остальные немногие, заливавшие голод элем, уже не дарившим желанного спокойствия. Тихий пир в уединенном помещении, где от силы присутствовало семеро, уставших от общества соратников, сквозил пагубным чувством, предвещавшим скорейший конец. Пусть стены места были крепки и не пропускали ветра, пусть на другом конце уютной тесной ниши, где мы собрались за кружками, горел камин, каждого, с кем я сидел и обменивался безропотными пустыми взглядами, пронизывал холод, подобный сквозняку, и в этих дуновениях я словно слышал тихий шёпот мертвых, которых многими днями здесь присутствующие хоронили без сожалений на кострах.       В тишине нашего уединения нарастало беспокойство, но все молчали, скрывая полные страха глаза. Так утекали томительные минуты. Я ощущал, как невольно содрогаюсь, воспоминания о ребёнке не покидали меня, ведь страшнейшая из форм напасти вернулась, и кто знает, какие просторы уже находятся в её чёрной власти. Раздался стук, пронзительный звон и выдох: тот, кого мы называли Морисом, не удержал кружку в дрожащей руке. Она громко упала, проливая содержимое на грязный от воска и смолы стол, и каждый, кто сидел, вздрогнул, выпуская на мгновение на волю отчаянный ужас обреченной души.       Махом осушив свою пинту, я поднялся и ушёл, чувствуя, каким спертым, плотным и удушающим стал воздух крохотной комнаты. Только мудрый разговор мог утешить меня в сложившихся обстоятельствах, потому незамедлительно я направился к алхимику, кто жил и работал в уединении монастырской башни долгие годы. Его скромная комната располагалась наверху под небесами, в тайной келье под платформой колокольни. К ней вела старая винтовая лестница, слабо освещённая подвешенными фонарями, и путь наверх был столь долгим, что через некоторое времени шествия начинала кружиться голова.       Я поднялся к невысокой двери с резной символикой божественных элементов и дважды ударил свинцовым дверным молотком. Старик велел входить, очевидно зная, что увидит меня этой ночью. Я оказался в тесном убранстве, разнообразно и сложно обставленном диковинными предметами тайного искусства. У северной стены расположились прямые и змееподобные дистиляторные колбы, предназначенные для достижения материей субтильности, сосуды, по форме подобные лютне, другие — напоминавшие семиглавую геркулесовую гидру стеклянными шарообразными ответвлениями на разных уровнях, и реторты для очистки простых нелетучих веществ, похожие на грузных стеклянных черепах. В западной стороне аккуратно были сложены другие алхимические и спагирические инструменты и формы, названия которых я не знал, но которые приготавливали зелья и яды, способные в некоторой степени противостоять заражению чумой.       Подле них расположился атанор — высокая алхимическая печь, подобная башне, где горел огонь долгие десятки лет, что Персиваль стремился к философскому камню. Печь, как символ сосуда Психеи, прождала тепло и свет. Он проливался на металлические прутья и банки с солью, вязко покрывал блестящую поверхность гладких обсидиановых друз и тёплыми искрами рассыпался на остриях необработанного хрусталя; он освещал фигуру высокого старика, замершего в безмолвном ожидании моего приветствия. Я поклонился. — Трагедия ночи привела тебя? — спросил алхимик, видя, как осунулся я и впал в печаль, несвойственную мне все годы моих практик. — Чума легких вернулась к людям. Борьба бессмысленна.       Персиваль поместил в реторту горсть изломанной полыни и ядра можжевельника, соединил их с порошком цвета бурого перламутра и утопил состав в прозрачной жидкости из латунного резервуара с узким горлом, подобным клюву цапли. Над слабым огнём началась реакция. — День изо дня я приветствовал дух смерти, — продолжил я, — он не устрашал меня и на миг, ведь мои мысли и душа застывали и были холодны к любым страданиям. Теперь я понял, что бесстрашие мое было подкреплено верой в то, что человечество однажды одержит победу над болезнью. Но я потерял её. -Мне ведомо, ты не боишься не застать конец чумы. Тебе страшно, что его не будет никогда. Что человеческий род будет истреблён. — Тихо ответил мне алхимик.       Он был спокоен и сосредоточен, наблюдая, как в реторте медленно собирается алый дым, поднимается наверх, где встречает сопротивление необычной формы сосуда, и, превращаясь в крошечные прозрачно-красноватые капли, скатывается по длинному стеклянному носику чтобы упасть на дно высокой пробирки. — Ты стар, Персиваль! Ты очень стар! Ты застал чуму, пришедшую с востока больше полувека назад. Кто освободил людей тогда?       В то время я только начинал свой путь в этой церкви. Подобно тебе, я лечил, и делал это хорошо. Людей освободил случай: в одну из ночей, единственную на моей памяти, на народ снизошла летаргия. Люди засыпали стоя, в страданиях, на улицах и в церкви, сон их был крепок и нерушим. Неведомо, что убрало болезнь, но утром все, кто должен был погибнуть, умерли, но те, кто был здоров больше не боялись. Болезнь вернулась нескоро. Спустя два десятилетия, за год до твоего рождения. Что случилось в ту ночь? — эта история не была озвучена прежде ни одним из живущих. Я пытался узнать. Все усилия тщетны, — Персиваль снял реторту с огня и наконец посмотрел на меня тяжелым утомленным взглядом. — Мы должны заботиться о том, на что способны сейчас. Слишком много дней я думал над этой загадкой и смертельно устал. Не впускай страх в своё сердце! Стань чёрным, как болезнь, соединись с ней и будешь незаметен для смерти. Будешь бесстрашным. Ты уже мертв. Все вокруг уже мертвы.       Как часто я слышал эти слова! Слишком долго я чувствовал себя частью той убийственной силы, заключившей в объятия мир. — Я должен проверить лекарство. Иди!       Со строгостью алхимик указал мне на дверь, и будь я менее взволнован, а моя душа не столь восприимчивой к словам живых, я бы оказался послушнее. Однако ныне меня не устраивал приказ исчезнуть без утешения или подсказки. Лекарство — каково оно, как оберегает врача и почему не действует на мирского человека? Я отказал, замерев как статуя, и весь мой вид, как я думал, выражал намерение увидеть испытание эликсира, которым я насыщался долгими годами. Что выявляет его свойства, почему таинство проверки требует уединения? Истинно ли оно на самом деле?       Слишком внезапным было это желание в час отчаяния, наступивший после годов отречения. Я почувствовал невыразимое стремление исполнить эту волю, зная, что знание меня спасет. В моем тяжелом многозначном и непоколебимом молчании Персиваль увидел повод не отказывать мне в этой слабости. — Таинство секретно и ужасно, — произнёс он. — Я уважаю твою силу, как доверяю своему расположению к тебе. Не каждый посвящённый и не каждый, видевший смерть, уразумеет суть. Иной найдёт это безумием. — Я не боюсь, — ответил я. — Ты прежде не встречал таких вещей. Мало кто способен вообразить подобный хаос и тем более довериться искусству после знакомства с его темной стороной. — Я не боюсь. — Пройдём же.       Зажав в руке реторту, Персиваль ступил к стене, расписанной кругами гелиоцентричной космической модели Коперника. Алхимик велел стать к ней спиной и закрыть головой первую неподвижную звезду из двенадцати, что во внешней сфере обрамляли познанный человеком мир. Я подчинился, и тогда с пугающей скоростью он снял с полки том, схватил меня за плечи и стремительно толкнул лицом в сторону звёзд. Я несомненно разбил бы нос о стену, если бы она не исчезла в тот же момент, только я раскрыл глаза.       Вместо блеклого освещенного кабинета передо мной возникло мрачное сумеречное помещение. Сырое, серо-каменное, пронизанное замогильным холодом и запахом гнилостных испарений, оно простиралось куда-то во тьму, распростертую в неизвестность. Эта тайная комната, вспоминая форму и габариты святыни, где мы находились, не могла бы вместиться в неширокую башню, где обитал алхимик. Так где же мы оказались?       Старик жестом указал проходить вперёд. Сам он взял лампу и, ведомый крошечным светлым пятном дрожащего огня, уверенно зашагал в темноту. Здесь годами взращивалось мое искусство. Неведомое никому, оно дало ответы на многие загадки рождения и смерти. За это я заплатил большую цену. — Как это помещение уместилось в башне? — только смог произнести я в изумлении. — Следуй.       Коридор был неестественно узок и уводил бесконечно вглубь. Мы шли томительные минуты, и слабые отблески угасающего без воздуха огня были нашими провожатыми. Путь изобиловал поворотами и кривыми ответвлениями в прилегающие тайные катакомбы. Персиваль уверенно ступал вперед, зная путь досконально, и через некоторое время мы предстали перед буковой дверью, укреплённой чёрными свинцовыми оковами.       Алхимик достал из кармана рясы узкий ключ с невиданной резьбой и вскрыл им замок. Оковы загремели, отсоединившись от плотно сжатых досок, и старик раздвинул их с большим усилием, вогнав руки в секретные ниши, спрятанные в каменных откосах. Дверь подчинилась и мы вошли в помещение.       Пустынная, подобная склепу лаборатория во многом отличалась от той, какую я знал и описывал ранее, до загадочного странствия по необъяснимым лабиринтам. Мелом и углём на стене были выписаны символы, значение которых я узнавал только отчасти. С потолка свисал железный крюк, за который Персиваль зацепил заново разгоравшийся фонарь. Тесную комнату залило красноватым светом, пока пламя пожирало воздух.       Часть помещения была пуста. В стене находилось углубление, похожее на забитое камнями окно, где на подоконнике стояли запечатанные воском сосуды с красноватой и янтарной жидкостями. Туда же Персиваль поставил сваренный настой, который все это время не выпускал из рук. Иная половина помещения была скрыта натянутой под потолком тёмной завесой, медленно колышущейся от едва ощутимого сквозняка. В промежутке между тканью и полом я заметил крупный стеклянный сосуд, блестевший округлыми боками в бледном свете лампы. Темная густая жидкость наполняла его и приковывала единой своею сущностью мое возбужденное внимание. Алхимик заглянул мне в глаза, а после тихим голосом спросил, готов ли я увидеть спрятанное за завесой. Я ответил утвердительно, и преграда, скрывавшая тайну, пала.       Темная часть помещения была больше, чем мог подумать я в самом начале. Ужасный, омерзительный Богу и человеку постамент находился там, куда не смел заходить ни единый из братства. Под самым потолком, подвешенные за чёрный конский волос, свисала пара мутных глаз, и я клянусь, что прежде они принадлежали человеку. Позади них в мелко сплетенной сетке находился головной мозг, посеревший от сырости и времени, уже от него безвольно вниз свисал, подобно скользкой змее, спинной мозг, и его ответвления были распростерты и поддерживаемы навесу тончайшими нитями, а низ его волочился по полу, подобно хвосту.       На металлической подставке, проржавевшей и грязной, были выставлены в два параллельных полукруглых ряда по отдельности зубы. Ни единый из них не был тронут тленом и временем — все они были чисты, и блестели на свету огня словно драгоценный жемчуг. Находящиеся на расстоянии, зубы образовали кошмарный оскал, подобный дьявольской улыбке, скрупулезно соединённой ниточками тройного нерва. За ними надежно упрятался розовый язык. Его крепила изогнутая крупная игла, отходившая от основной конструкции и пронизывавшая орган насквозь.       Ниже по центру были расположены легкие, украшенные переплетением горловых трубок и сонных артерий, нисходящих сверху. Еще ниже, и в центре всей композиции находилось сердце, с шести сторон пронзённое и благодаря тому удержанное над полом прозрачными иглами. По бокам были установлены три стеклянные воронки, подведённые к сложной системе искусственных трубок.       Широким лабиринтом были выложены кишки, а на них держался желудок. Селезёнка, печень и почки в неестественном порядке слепились друг с другом и образовывали безобразный ком, от буйства огонька в лампе выдававшийся живым и шевелящимся. Эти и остальные органы, диковинным образом оставленные в неестественных для живых положении, были связаны обилием жил и артерий, и свежесть их вида, эластичность, беловатый оттенок и зримая мягкость указывали на то, что изъяты они были в недавние дни.       Изумленный, но худшее — напуганный лишь отчасти перед лицом настолько богохульного, бесчеловечного и мерзкого, я обратил внимание к полу, туда, где находился тяжелый сосуд, и додумался, что содержал он кровь, а рядом стоящие за ним в меньшем количестве емкости были наполнены слизью, желтой и чёрной желчью. — Ни я, ни этот организм не принесет тебе вреда, — спокойно предупредил Персиваль, заметив, как почти незримо изменились черты моего лица. — Перед тобой труд десятилетий, в нем нет и капли зла или присутствия демонов шеола. Здесь каждая часть — лучшее от мертвецов, ушедших в здравии и полном спокойствии. И они — воздай же благодарность их душам! — хранили братство и спасали нас от смерти. — Как им это удавалось? Мы на них опробуем лекарство? — Совершенно точно. Но прежде в организме должно родиться доступное подобие жизни.       Старик попросил помочь ему. Я поднял сосуд с кровью и влил содержимое через лейку в металлическую трубку, что обозначала проход внутрь сердца. И когда кровь потекла по артериям, когда заполнила и насытила соками каждый орган, Персиваль поочередно влил в другие воронки флегму и желчь, и они потекли по сплетению искусственно вставленных трубок, и кровь в существе каким-то образом стала излучать теплоту, а сердце забилось пусть медленно, носовершенно отчетливо.       Я созерцал, как воспроизводится жизнь в творении мастеров. Язык чудовища увлажнился и, скреплённый с мозгом розовым нервом, зашевелился, а глаза едва заметно заблестели и обрели осмысленное выражение. Алхимик отошёл от меня на мгновение и вернулся обратно с принесённой ретортой. — Мертвое не погибает дважды, — произнёс он, доверившись моему любопытству. — Что для живого грозит гибелью, лишь придаст этому существу сил. Мы сможем погубить его лишь тем, что лечит тело человека.       Я лучше понял смысл этой фразы, когда алхимик при помощи стеклянной длинной трубки набрал из уготовленной пробирки малую толику зловонного и вязкого вещества, какое узнал я как субстрат болезни, что изничтожала общество. Пара капель, упавшие на поверхность легкого заставили пульс немедленно ускориться, и жилы тут и там набухали все больше, а желтые глаза заблестели лихорадочным осознанным блеском. На легких и желудке проступили маслянистые чёрные пятна, от которых сперва мало заметно, а потом остро донёсся тухлый запах. Органы зашевелились. Заражённое уродство стало сильнее, активнее, живее. — Теперь он заражён, осторожнее. — Предупредил Персиваль, но я не испугался, подверженный равнодушию и чувству неуязвимости, присущему всем врачам. Я понял, что капля эликсира, если он во истину окажется целительным, остановит искусственную жизнь существа, и алхимик поспешил подтвердить мои слова действием. Медленно от малой части лекарства бег крови замедлился, и вскоре сердце издало последний удар, а отделённые от плоти глаза погасли. Чудовище было мертво, а настой тем самым доказал способность исцелять. — Сработало! — поразился я. — Эликсир может излечить чуму! — Впервые за многие годы я испытал столь сильное и безрассудное волнение. Неужто стал я свидетелем действия истинной панацеи, что положит конец страданиям людей? Как наивно положился я на этот миг надежды! — Никто из живых не должен знать, как лечит эта выжимка, — прервал меня алхимик, — таковы законы таинства. Такова причина, по которой братство ещё существует. — Но разве не с чумою мы боремся, мечтая о продлении жизни и здоровье людей? — Ты так и не понял.       На долю мгновения я уловил во взгляде мага бестелесную тень нечеловеческого безумия, но сразу же она сменилась привычным мне тоскливым безразличием. К чему стремится он, чего желает старый Персиваль, создавший спасение собственноручно? — Ты, верно, знавал немало слухов и невежественных басен о происхождении болезни, — медленно, как подобает людям древних лет, промолвил старик. — Ты подозревал и наблюдал, как делали твои живые и покойные братья. Но что узнали вы, люди, о порождении мира загробного, о том, что зловоннее могильной гнили и страшнее любой из напастей? — Она непостижима, — мой голос сорвался, словно чья-то невидимая рука заткнула меня за горло. — Она не постижима для живых, для обычных. И мы бранили евреев, грызунов, отравленную ткань, чертей, себя за смертные грехи, в которых виноваты даже нерожденные, и эти мысли не привели нас к результату или облегчению страданий. То, что видим мы — всю грязь и разложение, — все они порождены единой Божьей волей. Его Словом! И кто есть мы, чтобы перечить ему? Если бы мы и могли, какие последствия это повлечёт, какое разрушение придёт на смену и так трагических катаклизмов? — Как можешь ты знать… — Об этом знают все посвящённые. Покойный брат Николас, геомант и алхимик, астроном Исаак из гамбургской школы, Джон Гарсиа, Карл Леви, алхимики западной школы и адепты ордена Зари — каждый из них подтвердит мои слова, а если в голову твою взбредёт, как чувствую я, знающий тебя долгие годы, похитить эликсир и раздать заболевшим, найдутся люди хладнокровные и скрытные, которые остановят тебя прежде, чем ты выйдешь за порог монастыря! И я, даже зная и желая остановить их злодеяние, не способен буду уберечь тебя от смерти. Ты думаешь, я не пытался применить своё знание во благо? Я создал десятки работавших рецептов, исцеляющих микстур и мазей, мы давали их больным, но спустя недели, от силы месяц, болезнь возвращалась, становясь сильнее. Она убивала массы, уже не боясь того, чем мы пытались её изгонять. Десятки лет на каждую новую попытку она отвечала ещё большей разрушительной силой. Человечество умирает. Встречай кончину смиренно.       Тяжелая горесть обрушилась на старика и я впервые увидел в нем обессиленного и немощного человека. Он с ненавистью смотрел на эликсир, а потом перевел хладнокровный и равнодушный взгляд на скопище органов некогда здоровых и живых. -Тогда для чего ты создаёшь этот эликсир раз за разом, если его не суждено раздать нуждающимся? — Ответ был прост: — Для докторов       Алхимик рассказал, что годами мы с другими врачевателями ужинали и пили эль со следами тайного зелья. Лишь изредка, отказываясь от еды надолго, некоторые погибали от болезни, другие же жили, и только для того, чтоб облегчать страдания людей, которым Воля уготовила кончину.       Ни одно из наших средств не работало. Я заболевал восемнадцать раз, когда терял бдительность, или, поглощённый мрачными энергиями, был неспособен есть и пить. Лишь жидкость из сосуда оставляла мне жизнь. — Когда закончится Мор? — спросил я Персиваля. — За что он обрушился на мир? — Этого мне узнать не дано. Я слишком стар, и другие алхимики, и я, не рискуем спуститься туда, откуда явилась болезнь. — Значит, способ есть?       Алхимик не промолвил и слова, но я видел, что он знал ответ на мой вопрос. Странные, глубокие и древние тайны скрывали эти ученые, общаясь со звёздами и меняя структуру металлов. Они говорили с растениями, слышали подсказки воздуха, в стихиях природы старики созерцали мир, и кто знает, что за вещи были им доступны и открыты. Я знал немногое, но Персиваль рассказывал мне больше, чем другим. Долгие годы я пытался раскрыть загадку чумы. Собирал блох, втирал в мелких животных гной и кровь погибших, вырезал язвы и выпускал заражённые соки в надежде излечить. Но это только отсрочивало смерть, редко спасая от страданий. Теперь возможность приблизиться к тайне болезни выдавалась мне спасением, и настояв, я все-таки сумел уговорить алхимика поведать, а после показать мне правду. — Из места, откуда прибыла чума легких, братство переняло учение о духах и их обители, — начал Персиваль, — больше пятидесяти лет в катакомбах этого монастыря находятся врата из кварца мертвецов. Эту редчайшую реликвию привёз из Китая Ирвин Уэйт, путешественник, чья кровная родня исследовала мир со времён Магеллана. Врата — единственный путь, ведущий в шеол, в самый Лимб, откуда явилась болезнь как исконное воплощение погибели. Я и другие посвящённые слишком стары, чтоб возвратиться к живым после долгого пути, а ученики наши слишком привязаны к своему сердцу, чтобы суметь преодолеть завесу. За ней истина. Сложно предсказать, будут ли ответы постижимы человеческому уму. — Проведи меня, — попросил я. — Я покажу тебе врата, — ответил алхимик. — Я бы не привёл тебя к червю, не зная, что ты готов его увидеть. Ты знаком со смертью лучше любого из адептов. Для тебя это не просто болезнь или явление. Но я не смею обещать тебе, что ты получишь все, что хочешь осознать, как не смею обещать и то, что ты вернёшься. — Идём же.       Мы оставили комнату, где до этого наука столетий совершила чудо. Персиваль, освещая коридор всего на пару шагов вперёд умирающим огоньком в фонаре, повёл меня прямо, дальше во тьму, и вскоре дорога закончилась резким спуском со скользкими широкими ступенями. Мы устремились вниз, и шли так долго, что уже на середине пути я знал, что скрылись мы с самой глубине почвы. Воздуха становилось все меньше, тут и там пробивался тлетворный дух сырости и плесени, с тонким звуком с низких потолков обрывались капли, и их едва слышимый в обычных помещениях звук откликался эхом по скрытым сумрачным залам, открывавшимся на разных уровнях по бокам бесконечной лестницы. Целый подземный мир притаился под родным монастырем.       Спустя долгие минуты путешествия мы наконец вышли на ровную дорогу. Коридор расширялся, потолки становились выше, а некое чувство во мне не оставляло идей, кроме той, что сверху на нас довлела вся тяжесть спящего в смертельных испарениях города. Мы шли вперёд, и дорога наша казалась вечной. Но вот перед нами коридор запестрил множеством чёрных келий по обе стороны пути, и пройдя первую дюжину этих мрачных углублений, мы завернули в одну из них справа и вышли в массивный зал, отделанный гранитом и мрамором мастерами далекого прошлого. Персиваль поджег настенные факелы.       Своды потолка во много раз превосходили рост человека, всякий шорох прокатывался по помещению глубоким эхо. Мрамор на полу образовывал затейливый узор из чёрных кругов и звёзд, с верхов вечных колонн по периметру зала глядели безобразными глазами точеные химеры. Изобилие фигурных вставок у самого пола и потолка напоминало мне убранство столичного собора, где я ребёнком созерцал сплетения витражных узоров и очаровывался звучной мелодией медных колоколов. Внезапно явившееся воспоминание возродило в моем сердце подавленную молитвами тоску.       В центре зала находился алтарь, где ровным белоснежным рядом на позолоченном пьедестале были выставлены черепа и кости посвящённых. Над ними, обрамляя святыню, стояло Дерево Жизни, десять главных круглых сефир были высечены и соединены путями-перемычками из мрамора, и три тайные — из горного хрусталя. За черепами покоился нож со святыми сигилами и шкатулка, где годами хранились восковые свечи под хрупкой перламутровой крышкой.       Персиваль указал мне на пространство по правую руку от алтаря. Я обнаружил скрытое в тени углубление, совсем непримечательное. Невысокая ступень подступала к черному гладкому зеркалу, в высоту не превышавшему полутора метров. — Морионовое зеркало, — молвил он впервые за время долгого молчания, — врата в загробный мир. Это дверь, которая пропустит тебя, но только на время. Камень заберёт немало сил, и всякое промедление чревато смертью. Возьми свечу — огонь поддержит жизнь в твоём теле. Пока он будет гореть, ты будешь жив и мир мертвецов сочтёт тебя случайным гостем. Едва огонь погаснет, ничто больше не будет связывать тебя с твоим телесным существом — мы простимся навсегда. — Пусть так. — Я кивнул и потянулся к шкатулке. — Я много лет не опасаюсь умереть. — Мне известно.       Алхимик поднёс лампу, чтобы я зажег от её огня тонкую свечу, и подвёл меня к зеркалу. Я сел на пьедестал, глядя на то, как огонь и моя нечеткая фигура отражаются на гладкой поверхности темного кварца. Леденящий холод исходил от камня, и манил, словно извлекая душу из оболочки, по ту сторону отображения. — Покинь тело. — Произнёс старик, и в следующий миг его голос бесследно исчез, растворившись в оставленном позади далеком зале.