Чума

      Я вернулся из небытия, похожего на сон резко, неожиданно, словно некто неведомым образом достал меня из-под зеркальных вод мертвого озера. Некогда лазурное, оно почернело. Впервые за долгое время (как долго я созерцал видения, которые описал выше?) я вынырнул и вдохнул воздух, в полной мере ощутив жизнь и силу, которыми меня это насытило. Но вокруг по прежнему были чёрные стены пещеры, покинув которые я увидел мертвенные пустоши, мрачные волны и неподвижное серое небо. Рука разболелась от тяжести. Я взглянул на неё чтобы понять, откуда взялось неприятное чувство, и понял, что все это часы, которые я так крепко сжимал все это время в ладони. Они отсчитывали последние мгновения моего пребывания в мире живых — оставался только миг до смерти.       Тогда я вспомнил себя, свою жизнь, алхимика, указавшего путь в тайны загробной жизни; я вспомнил зеркало из мориона, свечу, чуму и ребёнка с запачканным кровью подбородком, певшего на улице; почувствовал вкус эля и чеснока, до тошноты знакомый, вязкую смолу можжевельника, плодами которого начиняли чумные маски чтобы отпугивать духа болезни, едкий запах уксуса и жуткое чудовище в лабиринте Персиваля, жертву таинственных исследований алхимиков. Осознав все эти детали, странным образом, подобно мозаике, составлявших мою непримечательную жизнь, я оказался по ту сторону чёрного зеркала с догоравшей свечей в руках. ⁃ Я думал, что тебе уже не суждено возвратиться, — произнёс Персиваль, находившийся за моей спиной. Он выглядел как всегда угрюмо, но был определенно взволнован и рад моему возвращению. — Что ты видел? Почему началась чума, ты узнал причину? ⁃ Лучше бы я её не знал. ⁃ Что?       Силы слишком быстро покинули меня, я едва встал с пьедестала, где провёл, казалось бы, несколько сотен лет, но почти сразу упал. Только сон мог помочь мне оправиться после длительного путешествия. Вне себя от бессилия, я следовал за алхимиком, и тот вывел меня по скрытой винтовой лестнице высоко наверх. В самом конце ступени упирались в узкий металлический люк. Персиваль открыл его длинным тонким ключом, похожим на иглу или жало, и к большому удивлению мы поднялись ровно за церковным алтарём, по ту сторону от братьев и благоухающих кадильниц, незамеченные никем благодаря колоннам и лучам металлических звёзд, украшавших святыню, которую я знал и созерцал ежедневно многие годы.       Я не помню, как после этого дошёл до кельи, не помню, как упал на кровать чтобы провалиться в самый тяжёлый и долгий сон в моей жизни. Мне почти ничего не снилось, лишь далекий случай, произошедший со мной шесть лет назад, когда чума с не меньшей яростью истребляла народ.       Это было тогда, когда мы сожгли деревеньку на далёкой равнине, откуда родом был пятнадцатилетний мальчишка, Отто, кто уже почти месяц как являлся одним из учащихся докторов. Он был под моим руководством, я следил за тем, чтобы его тело было в безопасности, а душа в порядке, но невозможно было унять горе, которое обрушилось на него с уничтожением места, где он рос и был любим родными.       Отто сбросил маску, вытряхнул из её кожаного клюва травы, напитанный уксусом сверток и кусочки ароматной смолы, сбросил плащ и был намерен броситься в огонь, туда, где тлели тела его родных. Я остановил его и попытался успокоить какими-то бессмысленными фразами. Только когда он смолк и замер подобно статуе, я обернулся, услышав громкий крик прожорливого ворона, усевшегося на грудь какого-то мертвеца и клевавшего его нос. — Ты знал его? — спросил я у Отто. Тот медленно повернул голову и, не заметив в покойнике знакомых черт, прошептал отрицательный ответ. Тогда я протянул палку в сторону тела и подцепил человека за ворот металлическим крюком на конце. Притянул ближе. Ворон отпрянул и теперь наблюдал за мной с высокой ветки с осуждением. — Смотри на него, — произнёс я. Пришлось заставить Отто поднять глаза и взглянуть на мертвеца. Ему было плохо и больно, отвратительно и страшно, но через некоторое время плач стих. Мы смотрели на мертвого, не отрывая глаз до тех самых пор, пока волнение и отчаяние Отто полностью не заменило безразличие и покой.       Когда я проснулся, я чувствовал тяжесть, бессилие и слабость в руках и ногах. Кто-то однажды рассказывал мне о свойствах мориона — этого странного минерала, сквозь который я путешествовал в обитель мертвых. Говорят, он поглощает скорбь и позволяет призывать потусторонних существ. Он лечит бессонницу, но сон от него глубок и долог, после такой дремы просыпаются обессиленными, либо не просыпаются вообще.       Я едва стоял на ногах, но уже чувствовал себя лучше, чем в момент возвращения. Персиваль сообщил, что проспал я почти двое суток. Только я набрался достаточно сил для того, чтобы ходить, есть, говорить и исполнять привычные дела, алхимик взялся за расспросы о путешествии, и унять его дикий интерес в полной мере не представлялось возможным. Раскрывать все видения и события я побоялся. Быть может, мне было не по себе оказаться дураком перед мудрым стариком, а может я опасался, что он не простит моих грехов, которые я совершил за долго, как родиться в текущем подобии. Он спросил о случае странной летаргии и исцеления, произошедшем в его юности, но я сам толком не понял, что стало его настоящей причиной.       Но было кое-что намного, намного важнее всего, что я рассмотрел в видениях мрачного озера. То, что летало на улицах города, что блуждало от тела к телу, забирая душу, что отравляло воздух и кровь теперь было знакомо, известно, близко и странно любимо мною. Дух болезни, кто все эти дни был со мною, не смел похищать мою жизнь и мстил за ту, кем я однажды являлся, терпел и выжидал, когда же я посмею к нему обратиться.       Я был простым врачом — более не волшебником, не алхимиком, не ведьмой или еретиком. Но я чувствовал силу тех, кого я познал и многих других до них, кем я являлся, внутри собственной души. Я был их продолжением, с памятью о них вернулись их знания и сила. Лишь слушая собственные мысли, я получил подсказки и догадался, как их использовать. — Персиваль, — обратился я к старику. — Ты показал мне это создание… Червя. — Верно, червя. Он внутренне похож на живого человека, повторяет функции и структуру тела. Я прошу тебя, Персиваль, дай мне его. Я смогу вылечить тех, кто остался в живых.       Старик с ужасом посмотрел на меня. — Что ты намерен делать? Кто узнает о нем? — Все.       Вечером, только стемнело, были зажжены факелы и костры. В центре городской площади, прямо под часовней, было выставлено безобразное, страшное, собранное безумными мастерами расчленённое тело. Люди сновали по улицам, подобно грязным испуганным крысам. Они следили за мной с дикой опаской и скрытностью, словно боясь, что кошмарные образы навеяли жар и зараза; следили за мной, расставляющим штативы с органами, нанизывающим вены на нити, бережно вводящим в сердце острые иглы, стараясь не повредить его. Я останавливал больных, созывал, просил не уходить слишком далеко. Постепенно толпа собиралась. Я велел привести всех, даже тех, кто болен слишком тяжело, чтобы разговаривать и стоять на ногах.       Чудовищный вид червя пугал, но все, кто сперва прятались и отводили взгляды, вскоре возвращались рассмотреть его поближе, быть может потому, что этот образ пусть и страшный, не представлялся хуже ликов смерти и чумы. Многие наблюдали вещи гораздо, гораздо хуже, просто выйдя на улицу утром. Я созвал музыкантов, монахов, взрослых, детей и тех, кто едва передвигался. Кто-то из них безвольно следовал моим указаниям, ведь я был человеком в маске, единственным, на кого можно переложить ответственность за свою жизнь, другие задавали вопросы, не верили или проклинали. Были и те, кто считал, что попал в преисподнюю.       Персиваль стоял за моей спиной и наблюдал. Если и была причина, почему он поверил мне власть над пугающей тайной, то крылась она лишь в том, что я пережил путешествие сквозь морион. Не только он об этом знал, в этом я был полностью уверен. Толпа постепенно выходила из оцепенения и поднимала крик. — Что за дикость вы, собаки, выставили на городской площади? — Нас ждёт та же участь! — Кто это! Что это! Дьявол пришёл за нами, мы мертвы и теперь на веки в аду!       Я пытался успокоить людей, напуганных до горячки. На вой и вздохи явились другие врачи, которых я знал. Как странно узнавать близких друзей под масками и одеждами, закрывающими все тело и лицо! Они, едва доверяя своему взгляду, с трепетом и дрожью рассматривали создание Персиваля, и я в полной мере чувствовал все замешательство и страх, которые могло породить это жуткое существо своим отвратительным видом в тех, кто видел тысячи смертей. Я объяснил им, что здоров умом, и то, что я намерен совершить — дело таинства, последней надежды, а не безумия. Алхимик подтвердил мои слова с тяжёлым безысходным выражением на лице. Люди все подходили, многие были тяжело поражены болезнью. Они боялись кричать.       Я обратился к музыкантам, и они достали трубы, лиры и лютни, зажали скрипки в сгибе дрожащих локтей, а между ног поставили тяжелые деки виол и сперва беспорядочно, суетно, но после ровно и почти что по-светски заиграли известную каждому балладу. По моему велению люди постепенно, насколько позволяла им болезнь, слабость и ужас, образовали круг, в центре которого оказался червь, разбросивший тело на обозрение каждому на подпорках, штативах и металлических крюках.       И под жар факелов, под треск костров, под звуки флейты и волынок, медленно и несмело толпа начала танцевать. Ужасным, медленным и болезненным был их танец. Они едва шевелились, нехотя переступая с ноги на ногу и шатаясь, подобно хилым деревьям, которые вот-вот сразит поток ветра. Тогда я окликнул музыкантов и потребовал заиграть танец. Они выбрали некую мелодию, вне сомнений знакомую и древнюю. Она повторялась раз за разом, набирала скорости, приукрашалась тамбурином и хлопками, она летела, и люди, пусть больные и испуганные, отчаявшиеся и замёрзшие, позволили себе, сперва глядя на одного, потом на трёх, потом на десятерых пляшущих, поддаться чарующему ритму и танцевать под необычайные звуки. Я чувствовал мистическую огромную силу, что дала мне способность управлять такой большой толпой.       Когда люди заплясали, а на лицах их стали появляться подобия измученных улыбок, я почувствовал, как на более тонком, не телесном плане начался мистический процесс. Это было похоже на всплеск силы, огня и энергий, я ощущал их спиной в виде липкого жара. Танец ускорялся, а с ним обострялись все чувства. Я стоял на месте возле червя. Напротив меня были врачи. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — они заражены, ещё сами того не подозревая. Теперь чуму я видел в виде чёрных густых сгустков на каждом, кто находился в опасности. Она бросала тень на лицо, грудь и руки. Я велел монахам и медикам танцевать со всеми, и они не спорили.       В это мгновение, знакомое чувство, которое я пережил в самых странных видениях явилось ко мне вновь. Мир вокруг словно смолк, исчез и остановился. Он был слишком далёк в то мгновение, когда я почувствовал, что за моей спиной появилось нечто огромное, всесильное, чёрное и слишком знакомое, чтобы ошибиться в его имени. Это был сам мор, который я досконально чувствовал и знал. Им же были поражены все, кто стоял вокруг меня, алхимика и мерзкого постамента подле нас. Существо, притаившееся позади, затаило дыхание в ожидании моего слова. Оно было готово слушать меня и подчиняться, но требовало жертвы. Мор — не тот дух, кто успокоится по единственной просьбе, если разбушевался до таких уничижительных масштабов. Теперь я в полной мере осознал, что призвать такую силу куда проще, чем её остановить. Я принёс ему жертву — это дикое подобие живого человека.       Я посмотрел на людей, сомкнувшихся в хороводящем кольце — каждый обезображен потерей, болезнью, грязью, безысходностью. В шаге от меня находилось мерзкое создание, и невольно я начал создавать связь между ним и каждым из толпы. Она была легче паутины, невидимая, но очень прочная. По ней заструилась сила в виде чёрных потоков. Я видел, чувствовал и повелевал ими, заставляя всю боль, к которой был причастен мор, стекать в центр круга, к червю, так доступно подставившего части себя под отравление. Болезнь отлипала массами, дымом, чёрными печатями от людей, покуда музыка ускорялась, а ритм становился все быстрее.       Чёрные сгустки стекались к центру и скапливались вокруг урода возле меня. Персиваль это заметил и задействовал свои силы чтобы помочь мне, но в следующий же миг упал замертво — мор не принял его, подчиняясь лишь мне. Не замечая этого, люди кружились, бежали, свистели и пели, телесно возрождаясь. Кто бы мог подумать: эти тела едва ковыляли, а теперь пляшут во всю, несутся быстрее ветра! Чем быстрее они бегут и чем самозабвеннее танцуют, тем больше тьмы выходит из их изученных тел, — да, они чувствуют эту лёгкость! — и стекается к червю.       Он начинает дышать, органы содрогаются — нечто наподобие жизни поселилось в изувеченом творении больных умов. Он дышит, хрипит и вздрагивает, крупные судороги сотрясают мышцы, органы наливаются кровью, становятся тяжелыми, отёкшими и темными. Смерть бросается на бутафорное тело и поражает его, жадно похищая силы каждой части. Он чернеет. Червь усыхает, его поглощают язвы, они кровоточат, гноятся. Органы заполняет зловонная жидкость, вместо былой слаженности и пропорций появляется дисгармония. Размеры сердца уменьшаются, легкие и печень становятся больше, желудок ссыхается, бронхи наполняются коричневой мокротой. Глаза наполняются безумием и болью. Никто этого не видит, но я знаю наверняка: если бы червь имел голос, он бы кричал.       От долгой игры музыканты не слабеют. Наоборот, в их тела возвращается сила, играя, они танцуют, подпевают, изобретают новые разрешения и вариации мелодии. Только мор позади меня возростал, пожирая существо, столь жалко подражавшее человеческому совершенству. И когда оно ссохлось, когда оно загнило, когда болезнь, убивавшая веками и спавшая тысячелетия до этого, умерила свой аппетит, я поднял руки в благодарности Господу, и люди, бежавшие неудержимым потоком в хороводе, некогда больные, но ныне здоровые, старые, рыхлые, подтянутые, тощие, юные, глупые, богатые, влиятельные — все они обрушились на землю в непробудном сне. Мор ушёл туда, откуда призвал его я столетия назад, рождённый в темнейший из саббатов ведьм и колдунов. А все, кто той ночью заснул, проснулись на следующий день, свободные и исцелённые от страшнейшей и чистейшей из болезней.