Чума

      Судьба вернула меня на британский остров. Я родился в Уэльсе в семье почти нищих селян в теле девочки по имени Анна. Горести прошлых жизней и смертей отразились на моем теле и рассудке. Я воспринимал себя словно со стороны и большую часть жизни Анна думала о себе от третьего лица. Только думала, ведь говорить была неспособна, так как родилась немой. Её язык не слушался, когда она силилась промолвить хоть слово, фразы застревали в горле, лишь изредка она издавала ужасающий крик, словно неспособная держать в себе какую-то горесть. Ничего осмысленнее этого кошмарного звука Анна не произносила. Анна словно отказалась от своего тела и личности, боясь связывать душу с ними по какой-то загадочной причине. По характеру она была замкнутым и спокойным ребёнком, любившим своих родителей и дом. Деревня расположилась неподалёку древней дикой вересковой пустоши. К началу осени она окрашивалась лиловым, бело-серым и красным, нередко Анне и её близким казалось, что цветение оберегает деревню от зла. Матушка говорила, что так и есть.       Мать Анны хорошо знала искусство цветов и трав. Она порой уходила в лес, возвращаясь с полной корзиной волшебных растений. Полынь, кропива, тысячелистник, вереск, чабрец, самые разные виды мхов и папоротников, кора священных деревьев и корни ядовитых растений — все хранилось в специальных банках, превращалось в настои и снадобья, которые могли спасти почти от любой болезни.       Это ремесло приносило деньги и тепло в дом. Отец Анны тяжело трудился на лорда в полях, мать же была слишком нездорова для иной работы. Её кости ломались от слабейшего удара. Неосторожный шаг или самый легкий толчок мог обездвижить её на недели. Много раз отец отговаривал мать от походов за травами, особенно в ночь, когда полная Луна наделяла лесные дары особыми свойствами, но она противилась, объясняя, что без ремесла счастья в её жизни не останется. И она уходила, и были страшные случаи, о которых юная Анна боялась вспоминать и думать. Порой мать не возвращалась. Нередко она засыпала прямо в роще, не дожидаясь восхода, и возвращалась к полудню, но однажды, когда к вечеру её не все ещё не оказалось дома, отец с братом жены и собакой поспешили на поиски. Мать была найдена умирающей в овраге. Её спасли, пусть не все кости срослись в итоге так, как нужно. Долгие дни она не шевелилась, и когда в очередной раз услышала угрозу мужа больше не выпускать её из дому, тихо и холодно произнесла: «Лучше бы я так и осталась гнить в этой яме».       Анна с тех самых пор не спала, когда мать покидала дом, тревожные мысли не оставляли её до самого возвращения, и только к шести годам они наконец стали путешествовать вместе. Мать обучила Анну искусству, показала травы и деревья, о которых мало кому было известно. Они ходили по таким забытым, отдаленным и дремучим участкам леса, что порой казалось, будто они одни в целом мире, а дорога домой осталась навсегда позабыта где-то вдали. Девочка много размышляла о том, как сможет помочь больной матери, если в дороге случится несчастье. Она внимательно слушала рецепты обезболивающих смесей, тренировала руки, чтобы те были достаточно сильными дабы вытянуть мать из ямы или помочь подняться с земли.       Душа Анны была не свободна. Порой ночами она просыпалась от удушья, вызванного необъяснимым давлением в области груди. Словно что-то тяжелое, злое и жестокое довлело на неё своим невероятным весом, и легкие словно парализовывало, и малейший вдох казался невозможным. Часто, именно от того, что девочка была немой, а в ночной час ужаса и безысходности не могла пошевелиться, чтобы подать хоть какой-то знак спящим родителям, её страдания оставались незамеченными. Она никогда не расстраивала семью тем, что чувствовала себя плохо. После таких ночей, наполненных свинцовой тяжестью ненавидящей её неизвестности, Анна все больше отмежевывалась от себя, и чувствовала, как ни тело, ни семья, ни имя, ни жизнь, которую она жила все эти дни, ей не принадлежали.       Существование семьи было непримечательным и спокойным, они мало чем выбивались на фоне остальных бедняков. Только болезнь матери и замкнутое поведение Анны выдавали некоторую странность этой четы, однако на фоне лишений других селян, периодических побоищ и деревенских разборок, они считались людьми тихими, отрешенными и мало в чем интересными.       Но наступило время жестокости и лишений. На место умершего в тяжёлой болезни лорда заступил его единственный наследник, кто был юн, неразумен и безжалостен к подданным. Здравость его рассудка оставляла повод сомневаться. Часто ему казалось, будто он был преследуем врагами, а вокруг него плетутся подлые дворцовые интриги. Он казнил многих слуг, едва считал их опасными, сторонился родственников, а во время прогулки мог остановить экипаж и ввязаться в драку с крестьянами. Деревню особенно взбудоражил случай, когда безумный новоиспеченный лорд, взбешённый поведением строптивой кобылы, сбросившей его со спины, приказал приковать её к высокому шесту на площади и на глазах у всех забить плетями до смерти. Он заставил смотреть на эту мерзкую казнь каждого под угрозой повторения расправы над всеми, кто не явился. И бедная лошадь действительно была избита до последнего издыхания — финальные роковые удары нанёс животному самолично автор бесчеловечного приказа.       Анна была на той площади в то серое морозное утро, она видела, как сперва буйное, разозлённое животное в какой-то момент сменило гнев на жалкий беззащитный страх, как его задние ноги слабели и отнимались от многократных хлестких шлепков, как жалобно и умоляюще она ржала, лёжа на земле, привязанная к шесту, а в конце на последнем дыхании издавала отрывистый звук, похожий на свистящий крик. Явился лорд — юноша семнадцати годов от роду, одетый в торжественный наряд. ⁃ Ну что, получила? Получила, непокорная гадина? — самодовольно произнёс он, с превосходством глядя в глаза умирающему животному. — Довольно, сложите плети! Я оставил себе все самое интересное.       С этими словами лорд потребовал у слуг, выполнявших это отвратительное распоряжение, плеть, и сам десятью или пятнадцатью ударами лишил кобылу жизни. Кто-то из крестьян зааплодировал, более трусливые моментально подхватили.       Лорд прошёлся вокруг шеста с широкой улыбкой, довольный, что подарил своим людям такое увлекательное зрелище. И заметив, как серьезно лицо Анны, неотрывно, без тени восхищения и малейшего восторга, наблюдавшей за издевательствами, взял девочку за руку и вывел к себе, где их видела вся многоликая толпа. ⁃ Отчего бы малышка не смеялась? — спросил он. — Тебе не понравилось мероприятие, которое я подготовил на потеху подданным? Ты не уважаешь их? Или меня?       Анна промолчала. ⁃ Как тебя зовут? ⁃ Пожалуйста, милорд, — стал умолять отец, дрожащим от ужаса голосом, — она немая, совершенно немая! ⁃ Он говорит правду, милорд! Ребёнок нездоров! — поддержала соседка, знавшая о горестях семьи.       Лорд усмехнулся и перевёл глаза на меня. В тот момент его лицо показалось мне странно-знакомым, словно оно было жутким напоминанием из дней забытого прошлого. Чувство разделённости моей души и тела возможно, впервые за целую жизнь, исчезло. Глаза безумного лорда в один миг стали чернее ночи. ⁃ Улыбнись для… — он смолк, не договорив. Лорд словно ослеп, замерев в случайной позе, и наблюдая это неожиданное оцепенение, присутствующие сперва затихли, а после загалдели сотней голосов.       Его твёрдые холодные пальцы разжали мою руку, и в следующее мгновение лорд упал на землю, содрогаясь от судорог. Его глаза закатились, зубы крепко сжались, а мышцы рук и ног напряглись с невероятной силой. Поднялся крик.       И с неожиданным усилием чьи-то руки потянули Анну, снова потерянную и далекую от реальности и собственной жизни, сквозь толпу. Она оказалась вдали от людей, отец бежал, ведя за собой дочь, пока люди на площади пытались во всеобщем беспорядке и ужасе понять, что произошло с молодым правителем. Мать поспевала за ними, но из-за болезни не могла бежать слишком быстро, ведь каждый неосторожный шаг был чреват болью и леденящим душу хрустом покрывающихся трещинами костей. ⁃ Это все девчонка! — провопил чей-то отвратительный от страха и возмущения голос. — Она заколдовала лорда!       Мгновения хватило толпе, чтобы понять, кто был виновником пугающего приступа, и обратиться в погоню. Действительно, отец с Анной спешно бежали — значит, виновны! Что ещё должен думать невежда? Десятки потерявших голову крестьян ринулись за ними, и обернувшись, Анна лицезрела, как толпа хоронит под собой следовавшую за ними матушку.       Что в маленькой девочке заставило жестокого лорда удариться в приступ падучей болезни? Она знала, чья это была вина, помня, как потемнели глаза подонка, едва тот грубо схватил её за руку. Им нельзя было останавливаться. Они бежали, не касаясь земли, не видя солнца, ведь большего не оставалось — лишь убегать, убегать в глубины леса, оставив родной дом на вершине холма.       Отец довёл девочку до чащи, а дальше по извилистым тропам и сквозь кустарники Анна показывала дорогу, рыдая по матери, погибшей под ногами убогих ненавистников. Много часов прошло с тех пор, как они скрылись в глубинах леса, звуки погони постепенно стихли. Но отец беспокоился, понимая, что с таким маленьким ребёнком далеко не скрыться, особенно когда впереди ночь не самого тёплого времени года. Когда глубокая тьма опустилась на лес, а Анна задыхалась от усталости, было решено обустроить скрытный ночлег и продолжить путь с первыми лучами солнца.       В эту ночь — последнюю ночь в жизни Анны, к ней прилетел иссиня-чёрный ворон и сел у изголовья её лежбища из листвы и мха. Она проснулась и долго смотрела в глаза странной птице, не сразу заметив, что в её правой лапе была зажата острая надломленная кость с остатками темной крови. Едва она обратила на неё внимание, ворон улетел, оставив свою ношу, и Анна глядела на неё до самого утра, снова и снова думая о том, как погибла её мать.       С самого утра отец и дочь были схвачены и возвращены к родным землям под стражу. За покушение на жизнь правителя, утаивание врага и побег от закона отец Анны был публично казнен через повешенье. Лорд распорядился, чтобы девочка присутствовала на казни в кандалах и в сопровождении стражи, которая не даст ей отвести взгляд от ужасного зрелища. Приговор был исполнен в полдень. Ровно в четыре часа пополудни, Анну вывели на площадь, где шест, к которому днём раньше была привязана израненная лошадь, был обложен сеном и хворостом. Преступницу намеревались сжечь заживо за колдовство.       Анну довели до столба и приперли к нему спиной, заведя руки назад и крепко связав их. Она плакала, но не сопротивляясь, напуганная грубостью людей, которые не дали бы ей избежать наказания. Она видела, как лорд, бледный, с восковым лицом и всем естеством излучающий ненависть и страх, нетерпеливо мельтешил в двадцати шагах, изредка переговариваясь с подчиненными. ⁃ Милорд, — говорил дряблый советник с обвисшим лицом, одетый в красивый костюм, — религиозные гонения и подобные расправы над колдуньями скорее свойственны управителям материка. Говорят, за такие деяния даже короли расплачиваются дорого, очень дорого. Не стоит гневить чары, их природа неизведана и могуча. Вы уверены, что это лучше, чем изгнать девчонку? Под страхом смерти она не посмела бы вернуться в ваши долины, милорд. ⁃ Чтобы она прокляла нас из Йорка или Дэвоншира? — лорд презрительно отвернулся от старика. — Твои советы бесполезны. Она принесёт куда меньше горя, если умрет немедленно.       В эти мгновения Анна чувствовала, как к собственному ужасу все больше и больше осознанность к ней возвращалась, она ощущала каждый вздох, пульсацию и покалывание в теле. Узлы больно стирали запястья, а сено раздражало кожу босых ног. И собственная жизнь, и люди вокруг, и тревога от происходящего стали близкими и пугающе настоящими. Словно впервые за долгое время она выныривала со дна глубокого озера, становясь все ближе, ближе и ближе к воздуху.       И это чувство достигло апогея, и я услышала голос, произносивший мое имя и обвинявший в вещах, которых я не совершала. Проклятый лорд смотрел надменно и злостно с самого почетного места, предвкушая начало представления. Я поймала его взгляд и посмотрела в самую тьму его крысиных зрачков. Никогда прежде я не видела столь четко и остро. Он замер, я ощутила, как по его рыхлому телу прошлась крупная дрожь. Тем временем справа от меня надломленный голос сонно зачитывал обвинения. Кто-то из толпы выкрикивал скверные вещи и обещал мне адские муки. Затем, почти попав в цель, в мою сторону прилетел заострённый кусок грязного гранита.       «Твои последние слова?»       Голос повторил свой вопрос, и когда я не промолвила и слова, кто-то из людей рассмеялся, выкрикивая фразу: «Так она же немая! Забыли?». Насмешку быстро подхватили зеваки, и на мое имя, на мою семью обрушился град издевательств и ругани. Странное чувство вскипало внутри, словно что-то очень важное вот-вот должно было случиться. Предзнаменование, ожидание, нет — присутствие кого-то или чего-то за моей спиной, было не зримым для человеческих глаз, но явно ощутимым для меня. Голоса ненавистников стихли, лишь кривые рты открывались, обнажая зловонные пасти, но ни звука до меня не долетало. Они презирали каждого, кто умывался и чтил свою природу, втаптывали в грязь все, чего боялись и не понимали. Перед глазами было лицо лорда, отупевшего, не способного увести взгляда от моего лица. Но я чувствовала, что во всей суматохе осталась наедине лишь с одним существом. Это было создание, стоявшие позади меня — холодное, странное, но духовно столь близкое, что я сразу вспомнила о хранителе из рассказов матушки. Она говорила, что каждого живого оберегает своё особое создание, и провожает его душу в рай, когда приходит время. Впервые за все времена я ощутила его рядом.       Горсть липкой грязи ударила в мою грудь, толпа зашлась бурным восторгом, но священник лениво призвал к порядку. Мне было все равно — существо положило руку на мое плечо. Оно крепко сжало ледяную ладонь. Оно поднялось выше и схватило меня за горло. Сено, облитое смолой и маслом вспыхнуло пламенным кольцом. И едва жар коснулся пальцев моих ног и мелкими языками взялся пожирать подол изодранной юбки, я закричала, и голос мой звучал чудовищно. ⁃ Будьте прокляты! Будьте же прокляты, убогие и злые, мелочные подлые люди! — то, как кощунство на их лицах мгновенно сменил немой ужас, придавало сил и торжества. Чудовище — не ангел и не хранитель, — державшее меня за горло, стало больше, страшнее и сильнее, оно нависло, словно буря, пришедшая с клубами чёрных грозовых туч. — Смерть! Вот что ждёт каждого из вас! Зловонная, чёрная как ночь, как ваши души и скверные языки! Вот что ждёт всех, кто терзает невинных — наказание! И эта же смерть избавлением придёт ко всем, кому суждено родиться в лучшее время, на землях мира и спокойствия! Умрите же, умрите, умрите все!       И буря, выросшая из духа, соединённого со мною, подобно злому близнецу, обрушилась на людей, деревню, целую страну. Молния изломала небо дьявольской огненной кривизной, мелочный умалишенный лорд упал на землю с пеной у рта, а зеваки бросились наутёк, рыдая подобно напуганным детям.       Мор! Страшный мор вернулся ко мне спустя два столетия долгого сна! Он отомстил за меня язвами, миазмами, дохлым скотом, кровохарканием, жаром, слезающей кожей, мучительной бессонницей и зловонными бубонами, обещая истязать мучителей дольше, о, гораздо дольше, чем на столбе будет чернеть мое обугленное тело.