Памятные безделушки в куче барахла

      Уэльс смотрит на тела монахов, которые забрасывают в братскую могилу. Ему казалось, что он сможет победить, что Бог на его стороне, что еретики не смогут отделить его от Регеда. Но они смогли, и перебили не только его доблестных воинов, но и его монахов.       Ощущение будто Всевышний издевается над ним. Специально насылает то пиктов, то скоттов, то англо-саксов, из желания помучать его подольше, перед тем как полностью отдать на растерзание еретикам. Где же его славная Кимри, которой именовали его священники? Где же его любящий Бог.       Кто-то кладёт на его плечо руку. Видение расплывается и уступает настоящему, где он сидит под деревом в саду крепости. А подле его плеча наклонился священник, дружески смотрящий ему в глаза.       - Наша Родина, чем опечалены так вы?       - Ничем особым, - Кимри улыбается старику. - Думаю о том, как скоро мы сможем поесть хлеба с изюмом.       - Резрешите мне порассуждать с вами о том, как скоро мы сможем поесть хлеба с изюмом?       На самом деле ребёнку не хотелось пребывать со священниками - не после битвы и последовавшей резне.       - Да, разрешаю, - но ему нельзя выдавать своих сомнений.       Старик усаживается у его бока и как бы устало вздыхает. Такое актёрство раздражает ребёнка, но он продолжает молчать, уткнувшись взглядом в одну из стен крепости. Священник смотрит на то, как переплывают облака.       - Виноград по весне собирают, верно? - после долгого молчания заговаривает старик.       - По весне собирают виноград для вина. А мне бы хотелось поесть хлеба с изюмом. Для них виноград собирают в лето, - священник восхищенно хлопает в ладоши. Ребёнок, предугадывая вопрос старика, отвечает: - Я это узнал от Рима.       - Родины действительно удивительны. Как же долго вы живёте? - старик восхищенно смотрит на столь многознающего ребёнка.       Кимри утыкается подбородком в поджатые колени. Старик продолжает ожидать ответа.       - Много, - бурчит мальчик.       Это вызывает у старика смех.       - Даже и не скажешь, что вы старше моего отца и отца моего отца. И всех моих предков. Мир Господня действительно так древен.       От упоминания Бога голова начинает заполняться воспоминаниями о бойне, мыслями о неправдоподобности слов священников, сомнениями в светлости облика Всевышнего. На почве тревожных чувств прорастают вопросы о бытии страны и людей, а действительность бьёт его по голове тем, что уже никто не ответит на эти вопросы. Что он остался один среди этих гор и холмов, без Рима, без кельтов, без братьев.       Он крепче сжимает свои ноги и руки, прикусывает язык, лишь бы сбросить с себя ношу эмоций, лишь бы не впасть в истерику прямо во дворе крепости.       - Лучше откройте глаза, разожмите тело и вдохните свежего воздуха.       Мальчик яростно оглядывается на старика, но тут же теряет уверенность в себе, увидев в глазах добродушного старичка горечь и скорбь. Такие же он видел в глазах овдовевшей королевы, подданых умершего короля и монахов, что видели разгром его армии. Такие же он видел в глазах собственного отражения.       Мальчик отводит взгляд, глубоко вдыхает.       - Моя родина, - необычная форма обращения невольно цепляет его ухо. - Бог ни за что бы не возжелал вашей смерти.       - Действительно? - мальчик неумело скрывает свой язвительный тон.       - Бог любит вас. И его любовь передается к вам через наши желания, - старик встаёт перед мальчиком на колени. - Мы хотим обрабатывать пашни, чтобы нашим людям было, что есть на следующий год, а излишки хотим передавать своим королям, чтоб те охраняли нас от набегов дикарей.       Мальчику хотелось закрыть уши, но так же сильно ему хотелось послушать, чем же старик попытается его удивить. Но следующие слова попали прямо в самое сокровенное для ребёнка:       - Мы хотим слушать, как поют поэты о подвигах наших королей и хотим петь на нашем родном языке и танцевать в праздники христианские и праздники наших предков. Мы хотим передавать наши знания нашим детям, чтоб они хотели работать в пашнях, танцевать и петь на нашем родном языке, как делали это мы, - старик немного переводит дыхание. - Мы не хотим забывать свою историю, не хотим забывать свою культуру. И коли проиграли мы в защите себя одну битву, то подумаем о том, что мы сделали не так, и выиграем следующую.       У мальчика перехватило дыхание. Старик склонил перед ним голову, скрывая своим лбом молящие поверить ему глаза.       - Мы не отдадим свою Родину чужакам, мы не примем чужую Родину. Мы хотим именно вас звать Нашей Родиной, звать вас Кимри.       Старик произносит последние слова на последнем вздохе, тяжело вдыхает и, не поднимая глаз, неуверенно притрагивается своими руками тыльной стороны рук Кимри.       Ребёнок борется с эмоциями, сомневается в возможности доверия духовному лицу, что по предназначению должно уметь переубеждать людей. Но отчего-то чувствует искренность этих слов, их правдивость, честность желаний. И, казалось бы, знаком он со стариком только пару лет, но только вот знакомые чувства, знакомые эмоции в его словах. Те же, что и в словах старых его знакомых, те же, что и в словах первых, но давно покинувших его друзей.       Глаза мальчика наполняются слезами. Он сжимает в кулаках рубашку, пытается преодолеть комок в горле, вдыхает, выговаривает первые язвительные слова. Только вот вырываются лишь всхлипы.       - Наша Родина? - старик смущенно поднимает заплаканный взгляд.       И произносит эти слова столь нежно, столь любяще…       Мальчик раскрывает рот, пытается съязвить в ответ, но не выдерживает и разрывается рыданьем.