Читер

Music: Mesh — Safe With Me       Сокджина Тэхён ненавидел люто. И не из-за того, что хён был красивее/умнее/настойчивее. А из-за вечного одобрения дедушки, главы их клана, едва лишь Сокджина упоминали в его присутствии. Именно он и отказался вычеркнуть имя старшего внука из Реестра, несмотря на все его выкрутасы, тем самым показав, кого хотел бы видеть в будущем на троне империи Ким.       А Тэхён сейчас по приказу Ким Кан Чоля разбирал немногие вещи в тренировочном лагере, где ему предстояло провести пять недель обучения военной дисциплине, чтобы потом полтора года отдавать долг Родине. Решение было не единолично дедушкиным — семейный совет дружно постановил, что дурацкие слухи испарятся за полтора года, и время строить будущее Тэхёна как раз настанет ко времени его возвращения оттуда. По их плану, разумеется, а уж точно не Тэхёна.       И ладно бы его устроили в местечко поприличнее, но кажется, в этот раз все границы терпения родителей рухнули. Отец лично договорился с одним из дальних родственников и младшего сына засунули в самую глухую дыру, которая нашлась в корейской армии. Да ещё и к тем, кого Тэхён искренне считал мусором. И теперь этот мусор придётся не просто полтора года рядом с собой терпеть — его придётся слушаться.       Безоговорочно.       Зато Сокджин, сбежавший от указки старших прямо со школьной скамьи в армию, а затем в университет Европы, продолжал делать лишь то, что хотел сам.       И сейчас наверняка тоже делал лишь то, что хотел. Возможно, тратил своё драгоценное время на пациенточек в клинике. Или продолжал вникать в хитросплетения цифр акций и инвестиций. А может…       … искал по всему Сеулу одну европейку, которой бы Тэхён с удовольствием свернул шею.       И может даже, уже нашёл.       И завидовал ему Тэхён тоже люто.       Чонгук ушёл сам.       Накануне вечером, сразу после скандала, он молча прошёл вместе с родителями в кабинет бабушки, молча принял от неё пощёчину, молча же выслушал всё, что ему захотели высказать старшие родственники, молча поклонился и ушёл.       А утром горничные его в спальне не обнаружили.       Все машины, мотоциклы и прочие средства передвижения были на месте. Из вещей пропал рюкзак, старенький скейтборд, и небольшая сумма налички из его личного сейфа. Все документы остались на месте, вместе с запиской «Gap year».       Бабушка, как глава семьи, на это известие поджала губы и отдала короткий приказ. «Найти и вернуть!»       Но едва подчинённые исчезли за дверью, оставив её одну, как она заулыбалась и счастливо выдохнула, приложив руку к сердцу и пробормотав: «Ну слава Будде, хоть ума наберётся!».       Через пару месяцев, когда начался второй семестр, и на который внук благополучно забил, приказ она отозвала. И улыбалась иногда довольно, получая (единственная из всей семьи!) фото из самых удивительных мест с кусочком Чонгуковой нестриженой башки в кадре.       Чимин сидел напротив Ким Ми Со, как на иголках. Вот уж чего он не ожидал, так это такого дурацкого решения отца и очередной (и нелюбимой, в этот раз, кстати) мачехи. Армия его, в отличие от Тэхёна, не пугала. Уехать по приказу родни за границу — хоть в Европу, хоть в Африку, хоть в Индию — он тоже был готов.       Но его решили женить.       И все разговоры на счёт «невеста с женихом» растут, привычные с детства, вдруг обернулись кошмарной явью.       Но не для Ми Со. Она-то, кажется, была к этому готова, с невозмутимым личиком слушая рассуждения всех четверых родителей о планах на ближайшие пять лет.       — Значит так: вы сейчас на год в Европу, пусть Чимин закончит обучение, заодно и слухи утихнут до следующего лета, — безапелляционным тоном огласил отец Чимина план. — Надеюсь, ты не против продолжить своё обучение за границей, Ми Со-ши?       — Я мечтала об этом ещё со школы, но вы сами помните, что тогда денежное положение моей семьи… — начала Ми Со тоном, который Чимин сегодня нашёл до отвращения жеманным.       — Это теперь входит в сферу интересов нашей семьи, так что можешь не беспокоиться о финансах, — с несвойственной ему щедростью объявил отец. Чимин прикрыл на мгновение глаза. Жадных и охочих до власти родственников у него оказалось больше всех. Большинство висящих над ними топоров готовы были обрушиться на их головы в любой момент, если только отец не продемонстрирует, что он в состоянии справиться с сыном. И свадьба с дочерью главы крупной адвокатской фирмы была отличным выходом.       — Там же проведёте помолвку, вернётесь в Корею для свадьбы в июле, а потом — армия. Желательно было бы зачать ребёнка до армии, но дорогая, это на твоё усмотрение, — «нелюбимая» мачеха сладко улыбнулась Ми Со.       — Ну что вы, это просто идеально для моего возраста, здоровья и будущего социального положения, — не менее сладко улыбнулась в ответ Ми Со и обернулась к Чимину. — Но, оппа, ты же понимаешь, сделка у нас исключительно деловая, поэтому ты не будешь против клиники по оплодотворению? Это доставит нам с тобой минимум неудобств, — с губ Ми Со улыбка просто не сходила.       — И кстати, Чимин-ши, мне пришлось отозвать твои документы на перевод в Токийский университет, — доброжелательным тоном объявил будущий тесть. — С чего ты вообще их подавал?       Чимин пожалел, что не сбежал в призывной пункт вместе с Тэхёном. Он медленно закрыл глаза, так же медленно открыл и улыбнулся. Сердце бесполезным мёрзлым комком болталось где-то в районе живота, отдаваясь в вены льдом, и холодными мурашками разбегаясь по коже на каждую «новость». Он повернулся к Ми Со и посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, когда и где он ошибся в подруге детства, которую вроде бы знал, как облупленную.       Три года разницы. Ей столько же, сколько и Инаре. Сколько им было, когда их познакомили? Ей — года три или четыре?       С ней его тоже заставляли соревноваться.       И он всегда был лучше.       Сильнее. Быстрее. Хитрее. Умнее.       А эта сегодняшняя Ми Со его откровенно пугала, потому что на дне привычных вроде карих глаз тлело что-то такое, что заставляло думать не только о раздельных спальнях, но и раздельных квартирах. А ещё лучше — о раздельных городах.       Двадцать лет он был лучше обычной младшей девочки, всегда при этом упиваясь чувством превосходства.       И кажется, следующие двадцать ему придётся за это платить.       Инара забросила в полку над головой сумку, устроилась на сиденье и пристегнулась. И тут же откинула голову назад, закрыв глаза и пытаясь хоть как-то привести в порядок мысли.       Ни одной хоть мало-мальски позитивной в голове не было. Они просто не задерживались там, будто после полученных Сокджином фотографий её накрыло липкой паутиной удушающей тьмы, из которой она никак не могла выбраться. И сейчас девушка из всей той кучи неприятных мыслей очень сильно пыталась сосредоточиться хотя бы на тех, которые были менее болезненными.       Катарина обещала присмотреть за оставленными в Корее друзьями. Если хоть кто-то из «золотых мальчиков» захочет отомстить, скандинавка проследит, чтобы этого не случилось. Особенно Инара просила за Юнги и Бригитту. Насчёт Юнги Катарина поухмылялась и пробормотала что-то насчёт того, что «ещё не известно, кто за кем будет присматривать». Впрочем, Инара пропустила это мимо ушей.       Она обезопасила друзей как могла, но так и не успела с ними попрощаться. Она действительно собиралась последовать совету Юнги и сходить на вечеринку, хотя больше всего на свете ей хотелось укутаться в кокон и не вылезать из него, пока не уйдёт, не растворится боль от разрыва. Но девушка заставила себя встать, пройтись по магазинам и накупить сувениров всем знакомым в Румынии. Заставила Юнги покрасить ей волосы — две малиновых пряди и две ярко-салатовых, хотя тот утверждал, что она после его манипуляций станет лысой. Заставила себя одеться и накраситься, честно собираясь забыться в алкоголе и пусть даже наигранном веселье в надежде, что и правда — всё уйдёт вместе с похмельем.       И её безумная, жуткая, воющая и скребущая где-то в глубине сердца тоска — тоже. Уйдёт и даст время дотерпеть до отлёта, чтобы не кинуться в клинику или на квартиру со всех ног — к нему.       Но она мимо ушей пропустила многое из того, что говорила ей норвежка. Например — что им с Танго-Виски ничего теперь не мешает. И что она зря пытается убежать.       Возможно. Но за последние недели все душевные силы были вычерпаны до дна, а клубок плотно переплётных эмоций был таким болючим, что Инара просто боялась к нему прикоснуться. Куда не ткни, какой конец не потяни — везде только боль. Выражение лица Сокджина в машине, в котором так много всего смешалось: ожидание, что фото — ложь, надежда, разочарование, когда она не стала оправдываться… Больно.       Дикий страх в саду коттеджа до сосущей пустоты в желудке, когда она поняла, что в ловушке, что эти трое в доме её и убить могут, и им за это ничего не будет. Совсем слабый лучик надежды, когда она всё-таки успела зажать иконку вызова Катарины — растаявшая, едва Лин отобрала телефон. Больно.       И рвущий душу контраст — надежда на спасение, едва она увидела Сокджина за своей спиной в коттедже. Радость от встречи. И ядом льющиеся в уши слова — «Он один из нас», «Он всё это начал». Ей в тот момент казалось, что земля лопнула под ногами, разом её похоронив. Мозг словно отключился, не дав ей удариться в истерику, как тогда с Юнги, укрыв странным толстым слоем ваты. Она будто со стороны на себя смотрела: как робот что-то говорила, что-то делала, куда-то шла, но почти ничего не понимала.       Адски больно.       А утром накрыл ещё один страх, будто прежних было недостаточно.       Сокджин догадается. Их наверняка вычислят — не дураки же у них там в службе безопасности, они быстро раскроют, как вирус попал в телефоны наследников, и едва он узнает, что это было сделано и его руками тоже — он её возненавидит. Это его семья, а она его уговорила, использовала, и никогда в жизни он её не простит, даже если поймёт.       Рядом что-то прошуршало, будто кто-то бросил рюкзак на соседнее сиденье. Инара отвернулась к иллюминатору, прикрыв глаза ещё и ладонью.       Да только как не тыкай себя в эти «больно» — не помогает.       Глупое сердце никак не желало понять то, что ему говорил разум.       Ким Сокджин не для неё. Он и раньше был не для неё, ей просто повезло, что какое-то время они шли рядом, наслаждаясь и даря друг другу наслаждение. Повезло, что он оказался именно таким, как надо — добрым, умным, внимательным и открытым. Только это было неправильно — захотеть его себе навсегда. Нет, не так — захотеть отдать ему себя навсегда. Слишком жадно.       Ей стоит смириться. Просто подождать, пока пройдёт. Бережно упаковать и отправить в дальний угол памяти. А когда пройдёт — с грустью и сладкой ностальгией вспоминать: вот какой она была, её первая любовь.       Но сейчас-то ещё не прошло! И хочется — навсегда, до колющих судорог в горле, до век, сжатых настолько, что начинают перед глазами плясать в темноте злые звёзды.       И всё ещё больно так, что не продохнуть. Физически, и никак не проходит.       Она стиснула зубы, зажмурила крепко-крепко глаза. Чтобы не расплакаться, не завизжать от бессилия. Вцепилась пальцами в подлокотники, чтобы не выскочить из самолёта и не кинуться к клинике пластической хирургии… На соседнем сиденье возился кто-то, устраиваясь поудобнее, и Инара постаралась прийти в себя.       Завтра. Она подумает об этом завтра, когда будет дома в объятиях родителей.       И ей станет легче, потому что, в конце концов, всё проходит.       Как бы больно не было сейчас, нужно просто двигаться дальше.       А если не можешь сама — сядь в самолёт.       Её толкнули под руку, и девушка прокляла про себя негласные законы вежливости. Она не из тех, кто будет изливать душу всем подряд, ей не нужен сейчас попутчик, пристающий с расспросами. Не плохо ли ей? И почему у неё такой расстроенный вид? Она взмолилась про себя, чтобы её соседом оказался какой-нибудь интроверт, способный просидеть весь полёт уткнувшись в гаджет и не пытаясь наладить случайную социальную связь. Но всё-таки на этого кого-то нужно хотя бы взглянуть и просто вежливо поздороваться.       Её пихнули второй раз в плечо, и она выдохнула, приготовив искусственно-вежливую улыбку.       Открыла глаза, повернула голову и замерла, приоткрыв губы в невысказанном «здравствуйте».       Прямо на неё, оперев локоть на подлокотник, а лицо на ладонь, смотрел Ким Сокджин.       — Ты даже не догадываешься о том, сколько связей мне пришлось поднять и восстановить лишь для того, чтобы получить место рядом с тобой в этом грёбаном самолёте, — с нежнейшей и очень почему-то пугающей улыбкой заявил он, не отрывая от неё глаз. Инара отшатнулась инстинктивно, прижав спину к иллюминатору. Она никак не могла поверить, что он сидит рядом, и на краю утопающего в радости сознания мелькнула осторожная мысль, что это всё глюк от кислородного голодания на высоте.       Стоп, какой высоте, они ещё не взлетели!       Стюардессы задраили люки и приступили к рассказу о том, что следует делать в самолёте.       — Привет, — улыбнулся он снова и помахал ей рукой. Инара на автопилоте помахала в ответ, а затем не удержалась и потыкала в него пальцем. Тот перехватил ладонь и мягко коснулся губами запястья.       — Что ты тут делаешь? — наконец отмерла девушка. Мысли путались, эмоций, кажется, совсем не осталось — нервы просто не справлялись с такими перепадами.       — Да вот подумал, что я тут слегка подзакис в Корее и решил расширить бизнес. Поэтому кинул клинику на ту аджумму на ресепшене: ей пришлось снова взять администратором Юрае, поэтому — вангую — полгода там примерно будет пиздец, но потом всё наладится. И снял помещение в Токио. Кстати, недалеко от твоего института. Ах, да — и ещё поступил в Токийский университет, надо ж получить диплом по финансам, а то нечем будет тыкать в глаза особо ретивым родственничкам. Как тебе новости?       Инара молчала, не в состоянии отвести от него глаз.       Не верила она в сказки.       В реальность верила, а в чудеса — совсем нет.       И в реальности Ким Сокджин должен был сидеть в этой своей Корее на своём наследном троне и тихо сожалеть, что она не его. Или злиться. Или презрительно фыркать, топя горе в девочках и алкоголе. И немножко, может быть, беситься, а потом забыть и не ссориться со всей роднёй из-за какой-то безвестной и малозначительной европейки.       И что за муть про Токио?       — Отомри уже! — хмыкнул Сокджин и беззастенчиво потыкал пальцем ей в щёку. Её эти корейские милашества, особенно вот за щёки, бесили в край, поэтому она и отмерла, вдруг вцепившись в его руку, на что он только счастливо и негромко засмеялся.       — Я не поступала в Токийский университет, — она в себе еле нашла силы, чтобы это выдавить и хоть что-то сообразить. Откуда он знает про Японию?       — Ещё как поступила, и попробуй мне только его не закончить с высшим баллом — наказание будет жестоким, я страшен в гневе, — безапелляционно заявил парень, подтягивая её ладони к губам и дуя зачем-то на пальцы.       — Я не… — кажется, у неё все контакты в голове закоротило, потому что не понимала Инара ровным счётом ничего.       — Намджун примчался тебя спасать в коттедж, — счёл нужным разъяснить Сокджин. Кажется, её ошалевший вид его здорово забавлял. — Смешно звучит, конечно, но в этой истории слишком много дурацких совпадений, чтобы обойтись без ещё одного. Так что все трое Кимов — родственники, хоть и дальние. А я зато в курсе всего произошедшего.       — В курсе?       — Ещё как в курсе. Выверт, где я на тебе лично татушки рисовал, чтобы вы смогли до сейфа добраться, мне особо понравился. Это просто эпик, ей-же-ей! А по поводу Токио — пришлось Чимину дать в глаз, чтобы он твои документы отдал. Он, правда, уклонился, сволочь, так что вместо глаза получил по уху, но документы отдал. Кстати, — в его тон проскользнули ревнивые нотки, — он тебе что, нравился?       — Ты долбанутый? — возмутилась девушка.       Сокджин недоверчиво сузил глаза:       — Ла-адно, вроде не врёшь… Но ты всё равно попала.       — К-куда?       — Оооо, ко мне в личное рабство на всю твою оставшуюся жизнь! — с таким воодушевлением затянул Сокджин, что на него покосились с соседних кресел. — Ты хоть представляешь, сколько ты мне наконец-то должна? За то, что заставила пойти против семьи — раз, использовала в своих интригах — два, а ещё сбежала, врала, ничего не рассказывала… И кстати! Мне теперь придётся тебя от моих же родичей охранять всю свою оставшуюся жизнь, так что я просто не представляю, как будешь со мной рассчитываться…       Она бы поверила угрозе, если бы на его губах не было этой счастливой улыбки, а глаза не сверкали бы так ярко, и не смотрели бы на неё с особым довольным прищуром кота, заполучившего в лапы любимую игрушку.       Поэтому Инара только выдохнула и проглотила слёзы — слишком много всего её сейчас переполняло, чтобы вот так просто взять и успокоиться лишь от того, что он рядом. И он понял её это состояние, потому что переплёл их пальцы и продолжил расписывать планы на их будущую совместную жизнь:       — Поэтому на лето у меня на тебя обширные планы. Для начала познакомишь меня с родителями, потом пошатаемся по Европе, и не забудь — у нас билеты в цирк, три посещения съёмочных площадок и этнические деревни в Корее. И в Японию лететь придётся хотя бы за неделю до семестра, чтобы устроиться… Кстати, квартиру я там уже снял. Твоим соседом я ещё не был, и попробовать в новой роли страсть как хочу.       — Себя?       — Сначала тебя! И потом тоже тебя, короче, хочу быть твоим соседом, но чтоб не так, как у тебя с Юнги. Кстати, я, знаешь ли, ещё никогда ни с кем не жил…       — Серьёзно?       — Ага, — стюардессы заняли свои места и самолёт начал выруливать на взлётную полосу, — нет, в армии, конечно, жил, но ещё шесть парней в комнате, наверное, не считается…. О, ну наконец-то, я думал, ты уже улыбаться разучилась! — обрадовался он её первой робкой улыбке. Кажется, она начала верить, что происходящее не сон и он действительно рядом.       — Да я ещё в себя прийти не могу! — тут же возразила она с притворным уже немного возмущением.       — Ну так чё ты тормозишь-то? Я вот уже здесь, давай и ты… того… приходи, что ли? — он улыбался и гладил её ладонь, убирал волосы, тянул пальцами по скулам и подбородку, а сидящая впереди стюардесса смотрела с улыбкой на такую влюблённую красивую пару и думала о том, чтобы попросить с ними сфотографироваться.       Инара наконец счастливо вздохнула, взяла его руки и зарылась в них лицом. Сокджин был даже рад, что она на него сейчас не смотрит, потому что внезапно глаза у него тоже стали подозрительно мокрыми.       И он ворчал, чтобы скрыть эту влагу и сдавленный голос:       — И вообще учти — если там придётся плохо мне, ты заканчиваешь семестр и доучиваться будешь там, где уже я скажу. И только попробуй возразить — упакую, как младенца, и увезу силой. И это даже не угроза.       — Ты упакуй сначала, — раздался такой же сдавленный и ворчащий голос откуда-то из его ладоней.       — Ха! Кстати об этом — ты себе зал для йоги будешь искать?       — Ты слишком далеко забегаешь.       — Потому что я очень хочу пойти на курсы…       Она подняла лицо, уже не стесняясь застывших капелек в уголках глаз.       — Какие курсы?       — Шибари, — он широко улыбнулся.       Она опять замерла — то ли вспоминала, то ли переводила новое слово. Когда до неё дошло, зрачки светлых шёлковых глаз расширились почти во всю радужку.       — Испугалась? — ехидно спросил он, но ответ получил лишь язык, мельком пробежавшийся по розовым губам.       — Возбудилась.       Хосссподи… Он и забыл за эти безумные несколько дней, как она умеет не врать и насколько может быть откровенной.       — Как думаешь, через сколько нам разрешат отстегнуть ремни?       Она лишь улыбнулась и потянулась вперёд, чтоб уткнуться носом ему в шею.       Самолёт подпрыгнул и рванул в небо.