я бы спрятал тебя под своей кожей

«Давит нежно шею кто-то в темноте — она красива, извивается и плачет, пол затягивает вниз...»

Давление кафельных стен ванной. Адское кипение всего тела. Затхлая сырость уборной и боль, боль, боль. Рейх, схватившись за ободок унитаза, склонился низко над ним, и его обильно вырвало. Задыхаясь от судорожных сокращений глотки, немец тявкающе закашлял. Сверху на голову его била холодная вода из крана, и только он пришёл в себя под струёй, всё началось сначала. — Буэ-э... Эг-... Кхе-е!!. От разраставшейся боли в низу живота свело ноги, и с ревущим стоном Дитрих обхватил себя за живот. Клятый живот с его метаморфозами внутри... «Он не должен... он не должен был расти... Почему он растёт? ПОЧЕМУ ЭТО ТАК?!» — Почему?.. — фриц скулит на немецком уже вслух, скрутившись калачиком у ванны. Последствия Рейх всегда принимал тяжело, даже если был к ним готов, но это... Этого не должно было быть, во-первых, а во-вторых, оно пришло к нему в одну секунду. Когда Дитрих в окружении своих соратников сидел на очередном собрании, задумчиво мерив глазами карту Советского Союза под чужими голодными взглядами. Когда он поправил фуражку и следом скрестил руки на груди и слегка расслабился, позволив им сползти ниже, он почувствовал... форму своего тела. Новую. Необычную. Странно мягкую, чтоб её. И тогда он понял, чем оправдать лёгкое недомогание и странные боли в животе. Он, воплощение Тысячелетнего Третьего Рейха, Дитрих Вальтер Райх, вынашивал наследника в своём чреве, и — как жестока ты, судьба! — он знал от кого. «Союз Советских Социалистических Республик...» Его имя на языке слишком пьянящее. Слишком сладкое. Слишком больно его чувствовать, оно тысячей ножей отзывается по всему телу. Медленно и с трудом выпрямляя руки, немец поднялся с пола затихшей ванной. С кончика крана капала вода. Мысли нациста с трудом приходили в порядок, и как бы он не желал решить всё прямо здесь и прямо сейчас, ничего в голове не сложилось. Закрутив кран плотнее, Рейх смыл за собой и убрался прочь из ванной комнаты. — А-а!.. Ах... Н-нет! Нет, не н-надо! Хва-а... ХВАТИТ! Остановись, пожалуйста, ОСТАНОВИСЬ!!.. Под отчаянные визги Дитриха руки, прежде такие родные и такие ласковые с ним, грубо схватили его за плечи, жестоко встряхнув. Немец не переслал кричать и когда жёсткие пальцы сомкнулись на его растрёпанных волосах, дёрнув сначала его на себя, а потом вдавив лицом в кровать. Мучитель со звериным рыком раз за разом вгонял свой член в беспомощное тело под собой, отрываясь по полной. — Саша, Саша, Саша... Сашенька, перестань... — беспомощный скулёж сошёл на жалкое бормотание и вскоре воздух в комнате взорвался от крика. «За что так плохо, за что так б-больно, за что, почему... Почему?..» Он пережил это снова. Весь ёбаный конец июня он пережил снова, вспомнил все свои истерики и панические атаки, когда образ любимого и нежного СССР, что Дитрих трепетно и тщетно хранил в своей душе, резко искажался. Теперь уже не болезненным флешбеком, а мыслью, рвущей душу, Рейх вспоминал, как жесток был Александр с ним в ту ночь. Он спрятался под одеялом, лёг на бок и обхватил живот руками, осторожно его погладив. Райх не понимал раньше, но теперь понял. И, кажется, смирился со своей долей. Его сон был глубок, но далеко не спокоен; полночи нацист метался по койке, еле слышно что-то вышёптывая и пытаясь заслонить живот руками. Таким, — лежащим лицом к стене, подогнув ноги и скрючившись в позе эмбриона, — его и застали три размеренных чётких стука в дверь. — Третий Рейх, — услышал он знакомый голос, в какой-то странной особой манере выбивавший дробью немецкие слова. — Вы готовы? Немцу понадобились секунды, чтобы подняться на ноги. — Да, мой фюрер, — запахиваясь в плащ, Дитрих своими словами позволил Адольфу войти. Второй черноволосый немец раскрыл дверь и остановился на пороге. — Операция «Барбаросса» — наша с Вами единственная задача.