I would kill to have your body

Впервые за столько лет он жалел, что проснулся. Херня бывала разная: лютые схватки с известными криминалами, грязные дуэли с армейскими, фехтование с баронами, отстаивание жизни у законников, которые вечно стреляют первыми точно по цели... Несмотря на фатальные поражения, тело всегда говорило уму, что сдаваться не намерено. Выносливость пихала его дальше за болевой порог с каждым переломом и с каждой тяжёлой раной. Червём извиваясь в отбросах узкого переулка или же сгибаясь в калачик где-нибудь на пыльной обочине, Ян убеждал себя дышать — и карабкался-таки обратно в серую реальность. А здесь, в новой реальности, лохматая в чугун спина не давала ему хотя бы шевельнуться. — Есть кто? — тихо спросил охотник, уткнувшись носом в подушку. Он примерно догадывался, что могло с ним случиться после отключки, и не слишком волновался за безопасность места, где находился. Последнее воспоминание — тыльные стороны ладоней в кровавой луже и голос. Мелодия, что заставила перенести финальный удар с широко открытыми глазами. Тогда боль ради Света ощущалась по-другому. Тогда железный цеп рвал совсем не бренное мясо — он тащил наружу дёготь вины, хлеща закоулки секретов, которые Ян навсегда предпочёл бы забыть. Лёжа на казённой постели аббатства, палач усвоил важный урок: наказание эффективно, если оно заслужено. Теперь он знал цену своим поступкам — и дал клятву платить по счетам снова и снова, до конца времён, только бы ещё раз осознать себя настолько чистым. — Я здесь, — ответил женский голос; ну, конечно, стоило догадаться. Где увечья — там и хирург, жутко любящая спорить с религиознутыми. — Диего сразу определил, что ты будешь валяться как минимум пару дней, поэтому меня и позвал. Как сможешь встать — переведём тебя в лечебницу, покуда не заживёшь. — Нет, — прозвучал решительный отказ. — Я остаюсь. Не смей меня трогать. — Поздно. Я уже обработала твои раны. Воды? Край кувшина упёрся в сухие губы и наклонился. Пришлось как-то скривить шею и жадно глотать, чтобы не облить к чертям всю койку; признаться, ему сразу стало немного легче. — Ещё Диего просил передать, что ты молодец. В первый раз оно всегда тяжко… — Отвали. — «Спасибо, доктор», — иронично бросила наглая девчонка, ни капли не расстроившись. — В воде было немного настойки опия. Достаточно, чтобы притупить боль, но не заглушить целиком. Этой ночью ой как пригодится. «Вот сучка бордельная», — подумал Ян, чтобы не выказать чрезмерной благодарности. И похуй, что врач сразу раскусила его напускное раздражение, улыбаясь под птичьей маской. Кто ж знал, что её слова про ночь окажутся вещими. Сквозь призрачную дрёму, между отдыхом и пульсирующим страданием он уловил чужие нежные касания. Едва-едва, по краешкам алых полос, словно тёплый электрический ветер. — Перевернись. — Зачем? — Ляг на спину. Фернандес взял его за плечо и неспешно потянул в сторону. Под весом охотника раны вспыхнули раскалёнными углями, коснувшись мятой простыни. Ян больше не мог бороться и не хотел снова проклинать южанина до восьмого колена. Он слегка приподнялся над кроватью, но флагеллянт живо оседлал его бёдра, загнав обратно в истекающую агонию. — Ты получил свою награду. Носи эти шрамы с честью. Под рваным лоскутом он был горяч и жаждущ. Он улыбался, словно его избили на пороге чадного кабака, бутылкой и мозолистыми кулаками. — Алчность — грех, — напомнил Ян, балансируя на очень тонкой грани; из него вылилось много крови, но оставшейся почему-то хватило для лихорадочного возбуждения. Слабые руки сами потянулись трогать всё, до чего могли достать, опустились ниже и коснулись твёрдой бархатной похоти. — А без греха не бывает и спасения, — объяснил Диего; колючий удар по кистям заставил наёмника сейчас же прекратить инициативу — и бесстыже застонать, когда для него снова открылись врата земного рая. Опий работал, как надо. Боль дралась с наслаждением вничью под оглушительный деревянный скрип. Ещё с первого раза Ян понял: секса лучше жизнь для него так и не припасла. — Я зарезал своего отца, когда мне было четырнадцать. Откровения были совершенно не обязательны, но палач невольно приготовился слушать. Как забавно: его догадки насчёт чужого прошлого угодили в самое яблочко. — Он бил меня за всё подряд, едва я научился ходить, — говорил Фернандес, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати. — Я знал, что он винит меня в смерти матери, но идти мне было некуда. Спасения не предвиделось. Однажды я рассмеялся ему в лицо, потому что в какой-то момент перестал бояться. Мне начала нравиться эта боль; как и ненависть, она делала меня только сильнее и, в конце концов, стала моим единственным удовольствием. Когда отец понял, что его власть кончилась, он попытался сломать меня ещё раз — а я не рассчитывал, что смогу так легко вонзить нож прямо в его сердце… — Так и надо ублюдку. Он этого заслуживал. — Нет, — Диего резко повернул голову, его зрачки опасно блеснули. — Не нам судить, что и кому причитается. Как бы плохо мой отец не поступал, я оказался гораздо хуже него. Я сбежал и с тех пор бродил по миру, терзаясь этой виной. С каждым новым днём я понимал, что ухожу всё дальше от искупления. А потом явился ты — и убил меня, позволив тем самым на краткий миг вознестись к Свету. — Ты уверен, что это была… ну, не галлюцинация? Наша курица вон говорила, такое случается перед смертью… — Это было по-настоящему. Я слышал Глас, и он возвестил о моём прощении. Vitam pro vita, oculum pro oculо. И ещё он ответил на ту часть вопросов, что мучила меня сильнее прочих сомнений. — Я, кажется, понял, — хмыкнул Ян. — Вообще-то для меня это тоже будто гора с плеч. Иди лучше сюда, я как-нибудь подвинусь. — Не могу, — Фернандес поднялся. — Сейчас раннее утро, голосят первые петухи, а значит — придёт Рейнальд и попросит об очищении. К тому же, тебе требуется покой. — Ты не думал об этом, когда пытался оторвать мне челюсть и… — Я зайду днём и принесу твои вещи. — …выжал из меня всё досуха отовсюду, — закончил охотник, обращаясь к закрывшейся двери. Изначально он хотел сказать абсолютно другое. «Я ценю, что ты мне доверился». «Я рад, что ты меня простил». «Я рад, что смог тебе помочь разобраться с этим дерьмом». «Ты очень хороший человек, на таких, как ты, зиждется этот мир». Ну, ничего. Возможно, ещё успеется, если они оба не сдохнут где-нибудь в проклятых катакомбах.