ветошью колыхаться по течению обстоятельств.

У парня бинты насквозь просочились кровью, лицо залито, благо, видеть он ещё в состоянии, а рядом — Алукард. У Алукарда же в крови все, хотя Грейнджер пытался его закрыть собой, загородить от пуль — не успел, не хватило доли секунды, не вовремя подопнулся камень под ногу, да и сам он, наверное, не вовремя. Хотя, сложись все иначе, Грейнджер не перестал бы себя винить и, наверное, хотел бы, что это случилось так, как случилось. Вокруг трупы и врагов, и союзников, стоптана трава, в коре деревьев застряли пули из его пистолета, меч блондина грузом выпал из крепкой ладони, будто в замедленной съёмке под аккомпанемент тяжёлого дыхания, громкого удара сердца, Грейнджера, конечно, ведь другие сердца здесь больше не бьются, то сердце, которое должно биться, не бьётся. На тощих ногах голова светлая, тоже в крови, волосы слиплись и спутались, поэтому нужно их непременно расчесать пальцами, смахнуть со лба и прижаться к нему, уже холодному, губами (тоже холодными, потому что у него тело на рефлексах иногда работает, кровь хлынула в ноги вместе с душой). — Я напишу о твоём трупе сонату, Алукард. — Шепчет, прижимает к себе, и стирает с щеки охотника кляксу крови. Грейнджеру хочется забрать с собой часть этого человека, часть своей отдушины и вновь погрузиться в отчаяние длиною в жизнь. Охотнику на демонов нельзя поддаваться эмоциям, нельзя любить и привязываться, особенно к таким же охотникам, потому что все умирают. Все дорогие Грейнджеру люди умирают.