Не искренне Твой

— То есть ты хочешь сказать, что вообще ничего не знал о побеге? Что это идея только Мэйдзи и Форелли? — с этими словами я перевернул лопаткой котлету на сковороде. В голосе моём по понятным причинами крылось неверие. — И что даже упирался, когда Мэйдзи тащил тебя на выход? История, признаюсь, звучала правдоподобно: Рейх сидел у себя в палате, как вдруг вырубается свет, он пугается, прячется в углу и через какое-то время к нему влетает ошалелый Мэйдзи и тащит в уже открытое окно. Проверить нечем, камеры были отключены, в палату я не заходил, местонахождение психов не отслеживал, решётку открутить мог кто угодно. Да и рассказывает так убедительно, со слезами на глазах. В общем, все основания поверить ему. И также все основания не поверить, при чём причины одни и те же. Я совершил что-то, не знаю что. Вернее, не знаю, как это охарактеризовать. Наша встреча на улице закончилась тем, что я, накрыв Штаггера своим пальто, повёл его к себе в дом. Кретин. Как говорится, кто дьявола в свой дом пригласит, то избавиться уже от него не сможет. Я отнюдь не согласен, потому что пусть моё решение и было быстрым, но я всё же думал головой перед тем, как так поступить. Конечно, как только случится что-то подозрительное, я без лишних колебаний вызываю психушку и само собой начинаю лгать, что Штаггер сам сюда припёрся, узнав каким-то образом мой адрес. Да, не очень по доброму, но, кажется, если я не буду действовать именно в этом ключе, то меня и моих детей ждут неприятности. Дети… А что им сказать? Очень сомневаюсь, что они просто не заметят гостя. Пока они гуляют придётся что-то выдумывать, а пока… Включусь-ка я в эту опасную игру. — Я знал, что ты не поверишь, — я отвлёкся от котлет и наконец посмотрел на немца. Тот, как и полагается пострадавшему и оговорённому виновато опускал взгляд, будто боясь посмотреть мне в глаза, и тихо шмыгал носом, спрятав лицо за руками. — Но прошу тебя, ты можешь хотя бы попробовать? Это как раз тот момент, когда я тебе реально не лгу. У меня просто мотивов нет. — Ну мотивы можно найти всегда. И… Я думаю ты знаешь, что после всего мне довольно трудно довериться каким-то словам без доказательств, — так, нужно ещё поиспытывать его прежде чем действовать по плану, который я быстро соорудил, пока шёл домой. Правила простые — просто подыгрывать ему, а самому следить за поведением. Рейха, было видно, мои слова впечатлили, потому как по привычке, которую судя по всему ещё сам у себя не обнаружил, стал искать взглядом выход и заметно нервничать. Нет, не пригласил бы я тебя сюда и не рисковал бы так своим здоровьем ради того, чтобы просто позвонить сейчас в больницу. Не для этого ты здесь. Но пусть понервничает, а то как-то просто всё ему достаётся. Я попытался изобразить у себя на лице внутреннюю борьбу между доверием и осторожностью. Главное не переборщить, а покорное ожидание мигом сменится на угрозы, которые точно закончатся психушкой. Надеюсь он будет потерпеливее, это в его интересах. В какой-то момент я слишком резко развернулся и побрёл в другую комнату, названную залом, где и стоял мой шкаф с одеждой. Бьюсь об заклад, Штаггер точно сейчас не разумеет, куда я пошёл. Ну ничего, подождёт. В шкафу, как и ожидалось ничего по его размеру не было, но найти что-то точно нужно, потому что ужинать и тем более спать в таком виде я ему не дам. Не знаю, где Рейх всё это время шатался, но уверен, что он не отказался бы от ванны. Порывшись внутри шкафа, я откопал рубашку Руслана. И что она тут делает? Не важно, он точно очень давно её не носит, наверняка уже забыл про неё, главное, что она чистая и не будет висеть, как мешок на моём… госте. Дальше я прошёл в комнату к Казахбаю и, решив, что, наверное, сынок будет не очень против, нарыл в его шкафу спортивные штаны. Когда я вернулся, немец почему-то стоял на ногах. Он повернулся ко мне слишком заторможено, как если бы его отвлекли от какого-то дела. Не понял, почему, хоть мне было некогда рассуждать, потому что по его взгляду было видно, что он точно что-то удумал. Ещё издалека я показал ему рубашку, после чего подошёл впритык и тогда он растерялся. — Вот, — я протянул одежду Штаггеру, он же, постояв в ступоре несколько секунд, посмотрел на меня вопросительно. — Вода уже нагрета. Хочется увидеть тебя более бодрым, расслабленным и отдохнувшим. Так нам будет легче понять друг друга и обсудить всё, что нам интересно. Хорошо? Не знаю, что именно так смутило моего бывшего пациента, но он ошалел ещё больше, я даже осмелюсь сказать, что на его лице отразился страх, словно я предложил ему раздеться прямо здесь на месте. Что не так? — Что-то случилось? — в этот момент Штаггер медленно забрал у меня одежду, затем медленно покачал головой. — Нет. Просто… Прости, — он открыл рот, будто вот-вот что-то намеревался сказать, однако вместо этого лишь опустил голову, тихо поблагодарил и направился в ванную. Что это с ним? Решив, что, наверное, его смутило такое доброе к нему отношение, я принялся и дальше готовить. Как раз ещё и чайник поставлю, чай сделаю, чтобы уж наверняка моего гостя срубило и он лёг спать. Когда я клал очередную кучку фарша на сковороду, мой взгляд зацепился за какое-то изменение в окружении. Не могу утверждать, что именно выбило меня из моего комфортного спокойствия, но я точно знал, что что-то не так. Я развернулся, испугавшись, что за моей спиной может находиться кто-нибудь. Ничего не было, а в подтверждение моей мнимой паники из ванны раздался всплеск. Тот, кто потенциально мог мне навредить сейчас явно был не рядом. Может это просто игры моего уставшего мозга? По итогу я сделал вывод, что стоит успокоиться и подождать, когда страх сам по себе уйдёт. Через пятнадцать минут всё осталось, как прежде. Меня уже заманало это ощущение опасности в воздухе. Для уверенности я даже прошёлся по квартире, проверив, всё ли в порядке. Ничего. Да и волнения не вызывало всё остальное пространство. Почему-то мой мозг прицепился именно к кухне. Несмотря на то, что ещё недавно сюда приезжала проверка газа, я посмотрел на трубы. Котлета из-за моих внушений всё-таки сгорела и сначала я не захотел с ней расставаться. Естественно, было решено срезать обгорелую корочку. Вот только… Большим ножом это сделать было бы проблематично и самым логичным решением стало бы взять маленький. А маленький отсутствовал. Для начала я не придал этому значение — я часто, после того, как помою нож, зачем-то кладу его не в подставку, а в тумбочку рядом с другой кухонной утварью, вроде ложек и вилок. Очередная паника началась тогда, когда и в другом привычном месте ножа не обнаружилось. Мне стало жутко. Нет, не страшно, а жутко — побежали мурашки по телу, выступил холодный пот на лбу, ноги окостенели. Страшнее стало из-за собственных мыслей — я очень надеялся, что он режет вены. Да, ужасные мысли, но если это не так, то всё идёт совсем не по плану и даже не по одному известному месту, всё хуже. Потом пришло осознание, что и первый вариант не очень красочный, так как… Как я буду объяснять полиции или скорой, что у меня делает преступник-психопат в ванной? Ни один вариант не складывается достаточно красочно. У меня на кону либо жизнь, либо репутация, а то и свобода — не думаю, что меня за укрывательство по головке погладят. Мигом я оказался у двери в ванную. Я постучался, надеясь, что мне всё же ответят, и, конечно, это случилось. Первое, что я сделал — это облегчённо выдохнул, однако осталась другая неразрешённая задача — зачем ему тогда нож? — Ты скоро? — из-за волнения мой голос изменился и звучал немного непривычно и даже подозрительно. — Да… Я скоро, — теперь я слышал такую же проблему и у него. Волнуется. Не может решиться? — Ты к котлетам как относишься? — в голову вдруг пришла замечательная мысль, я же могу его раскрыть прямо сейчас. — Нормально. — Одна правда подгорела. Сейчас нож возьму и срежу обгорелое, — на этом я стал вслушиваться. Не думаю, что в его интересах сейчас так просто отпустить меня. — Эм… Хорошо. Вот и приплыли. Хорошо… Плохо! Что делать-то? Ладно, доверюсь течению, которое, скорее всего меня сейчас ведёт в пропасть, но я боюсь что-то предпринимать. Всё не по плану. Вернулся на кухню, ещё раз убедился в том, что ножа нет нигде, наложил в две тарелки гречку и котлеты, после чего принялся ждать. Впрочем, ждать долго и не пришлось, уже через две минуты мой гость шлёпал влажными стопами по линолеуму. Неуверенно, медленно, словно крадучись, однако не тихо, значит, скрываться не собирается. Должно ли меня это успокаивать? Как только я его увидел, мне наконец довелось посмотреть на Штаггера таким, как и задумала его природа. Сегодня он был грязным, несобранным, а в больнице, естественно, досконально вымыть себя невозможно, зато теперь от чистоты он так и сиял, разве что лицо выражало крайнюю степень беспокойства. Он нервничает не слабее меня, возможно даже сильнее. Да ещё и усталость хорошо отражалась на вытянутом лице, на поникших глазах, под которыми залегли тени и много маленьких морщинок, что добавляет ему возраста. Но несмотря на то, что сейчас мне крайне сильно хотелось его пожалеть, чувство опасности всё также давило на мозг, будто говоря, что помимо жалости стоит сначала для верности его вырубить. Смешанные чувства, в общем. Радовало то, что штаны пришлись ему как раз, а также рубашка была ему чуть-чуть великовата в плечах. Я кивнул головой в сторону стола, приглашая его на трапезу, и Рейх отреагировал незамедлительно. Его лицо выразило такую хищность при виде накрытого стола, что я сначала даже напугался. Голодный. Всегда голодный, но сегодня особенно. Когда он сел на стул, меня обдало знакомым ароматом моего геля для душа. Я думал, что прямо сейчас он набросится на еду, словно животное, но этого не случилось. Не было необузданной вспышки, не было резкости и спешки. Наоборот, Штаггер поглядел на меня с осторожностью и взял ложку в руку очень робко. Наша трапеза проходила в абсолютной тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о тарелки. И несмотря на вроде бы спокойное окружение, в воздухе кружила некая опасность, которую точно чувствовал и мой гость. Мы не доверяем друг другу. Ну, конечно! О каком доверии речь, если я в любую секунду могу вызвать дурку, а он в любой момент зарезать меня? Нож у него, нет никаких сомнений. Может попытаться это как-то исправить?.. — Тебя что-то беспокоит? — я даже не знаю, звучало ли это как вопрос или всё-таки я сказал это утвердительно. В ответ Рейх посмотрел на меня таким взглядом, словно я лезу не в своё дело. С чего бы это? Тут же на его губах появилась лёгкая усмешка, в которой сочетались и нежность, и смущение и всё природное обаяние. Я даже загляделся, но поспешил отвернуться. Ещё сочтёт мой взгляд за что-то неприличное. В общем, Штаггер лишь покачал головой, что не выглядело убедительно, но я думаю он и сам знает об этом. — Точно? Ты кажешься нервным, — я не собирался ловить его на том, что он действительно взял нож — не самоубийца. Что если я… заставлю вернуть его на место без моего ведома? Как можно это сделать? Наверное, проявить доброту и поставить недоброжелателя перед лицом совести — это самое действенное, что можно сделать. При условии, что эта самая совесть есть. Не дождавшись какого-либо ответа я слишком нагло накрыл своей ладонью его. Нагло, но всё же слегка, еле-еле задевая его пальцы в нежном прикосновении. Он не отдёрнул руку, хоть и напрягся пуще прежнего, однако я продолжал делать вид, что ничего не происходит, а также показывал всем своим нутром, что я эдакий дурачок и впрямь поверил в то, что он невиновен. — Рейх, — говорить в полный голос я себе не позволил, тишина больше раполагает к уюту. — Я тебе верю. Его лицо сразу же преобразилось — подозрение вперемешку с удивлением. Как бы подкрепляя свои слова, я встал со своего места и бесцеремонно обнял его. Этот жест застал его врасплох. Некоторое время он сидел молча, а потом пришел в себя. Между нами наконец-то возникло тепло, потому что немец ответил взаимностью. Я думал, что сейчас впаду в дикий ужас — он в любой момент может пырнуть меня. Меня не пырнули, да и страха, паники или простого волнения у меня не было. Кажется, я смирился. Или что-то другое. Я льнул к нему, а он ко мне, можно сказать, что мы составляли конкуренцию друг другу в объятиях, если такое вообще возможно. Его нежность сначала даже смахивала на угрозу, настолько сильно он сжимал мою спину пальцами. Мне было больно, когда мы обнимались в последний раз, таких странных мелочей я не замечал. Моё терпение оказалось не напрасно, потому что когда порыв чувств немного спал, он просто плавился в моих объятиях, практически не делая ничего. Спустя какое-то время я слишком сильно расслабился и когда Рейх двинулся, намекая на то, что пора бы уже разъединиться, по коже пробежали мурашки — когда мы сидели, моё сознание впало в странное состояние, при котором оно стало уверено, что всё произошедшее это сон. Клянусь, я правда думал, что когда опущу взгляд, то немец исчезнет.