Здесь всегда идет дождь

ну, а что, если прыгнуть на стол, заорать: «Атас», взять помаду и вывести красным на блюдце глаз, это весело, весело, весело, и легко. мы не чувствуем точка ком.

      Мирослава наводняет директ ее личного аккаунта своими непокорными и бесчисленными сообщениями первые недели октября, когда Любовь разве что не ночует на работе — Дан смотрит рассерженно, но, вздыхая, берет на себя ответственность за их маленький кружок самодеятельности.       — Убьешь себя так, — тихо и зло бросает Даниил, а она не спит третьи сутки, дописывая, причесывая коды, написанные коллегами, перед самой отправкой.       — У нас завал, — Любовь устало вздыхает. — Новую фирму в Москве открывают, а денег не хватает. Вот и берем сверхурочно. Быть может, повысят.       — Или оплатят похороны, — все также зло-весело хмыкает Дан, его дыхание звучит оглушительно в телефонном динамике. Любовь чувствует, как ноутбук на ее коленях горит адским огнем и скоро либо расплавит пластиковую подставку, либо сгорит сам. Она вздыхает в ответ.       — А что делать? Сам знаешь, не будем работать — уволят. Машку вот Сережа почти насильно спать уложил, жалуется, что у нее температура и вообще, Люба, пиздец какой-то.       — Как там твоя… девушка? — ни с того ни с сего вдруг вопрошает Дан, а Любовь едва телефон — обжигающе-горячий тоже — едва не роняет. За окном зачинается золотая осень, мокрая, влажная и больная. Любовь зонт больше не забывает — каждое утро Мирослава напоминает ей об этом сообщениями, спеша на свои уроки. Или пары. Любовь ведь этого совершенно не знает. Да и саму Мирославу тоже не особо.       От этого как-то горько и терпко на душе, точно та самая осень.       А хочется ли, узнавать-то?       Хочется.       Очень.       — Да какая девушка… тоже мне, глупости языком мелешь. Мы… общаемся.       — Ей же восемнадцать на днях, ты знаешь? Она поэтому со следующей встречи отпросилась.       — Конечно же, я знаю, — с затаенной гордостью выдыхает Любовь. Выключает все-таки несчастный ноутбук — все равно не до работы, стаскивает с прогретых острых колен, осторожно разминает их, морщась от сотен и тысяч иголочек, покалывающих неприятно кожу. Устало бредет на кухню за дозой кофеина. За окном занимается рассвет — половина пятого утра уж.       — И?       — Что и? — Любовь невольно остро выгибает бровь, ее не всевидящий учитель Дан сейчас бы рассмеялся, будь он рядом, а не на другом конце города.       — Ты планируешь это продолжать или все также морочить малышке голову? Ей восемнадцать, впору о мальчишках и экзаменах думать, а не об одной сварливой старушке, что никак не может определиться.       — Романенко! Ты старше, кто еще из нас старушка!       — Вот именно, я уже почтенный старец, — Дан ехидно смеется, Любовь слышит, как по ту сторону телефонного провода истово шумит ветер. — Мудрый и познавший дзен.       — Куда ты там спешишь, мудрец?       — Да так, — неожиданно хмуро отвечает Дан. — Дела всякие разные… ты определись уже. Со Славкой. Потому что это дерьмо, Лав-Лав.       Хочется бросить ехидное и злое «тебе ли мне об этом говорить», но — об этом они не говорят. Они с Даней о многом не говорят.       И откуда у него берутся деньги на содержание целой кофейни, и куда он иногда девается под самый конец месяца, и почему он до сих пор здесь, в этом маленьком жалком городишке, как они все, когда у него были огромные шансы сбежать.       Они всегда о подобном молчат.       Как и о том, откуда у Любови на спине белесый уродливый шрам, почему ее сестра в далеком и столь же дождливом Питере, и из-за чего тема ее ориентации при Ярче — запретная, больная.       Они о многом молчат.       Здесь так принято.       Ну, в России о многом намного проще молчать.       Любовь добавляет в крепкий кофе несколько приличных капель коньяка, распахивает кухонную форточку и с наслаждением курит одну за одной. Только лишь когда звенит будильник, она понимает, что пора собираться.       Вот и новый рабочий день.       Вот и четвертые бессонные сутки.

* * *

      Мирослава просит ее встретиться в воскресенье, и, конечно же, Любовь соглашается. Больше не может не. Неба не видно толком за седыми тучами, ноги мокнут в оксфордах в прожилках глубоких грязных луж, у нее на плече сумка с ноутбуком — работа.       Девушка-осень сверкает хитрыми зелеными глазами, волосы неряшливо собраны в хвост, она без макияжа, без маски — искренняя, чистая, с яркой улыбкой бледно-розовых губ, в теплом шерстяном свитере под горло и короткой джинсовой юбке с теплыми колготами и грубыми ботинками.       — Я знаю, что у тебя много работы, Даниил Сергеевич сказал.       — Предатель, — ласково хмыкает Любовь, качая головой, и кутается в легкое пальто — стремительный хлесткий ветер пробирает до костей.       В лужах отражаются хмурые небеса, а в глазах Мирославы — самая настоящая золотая осень. Она прижимает к груди свой потрепанный рюкзак.       — Поэтому план программы такой, — она весело улыбается. — Погуляем недолго по парку, а потом зайдем в ближайшую кофейню с бесплатным вай-фаем. Будешь работать, а я тесты по математике порешаю.       И Любовь чувствует в этот момент, как совершенно непростительно-непозволительно влюбляется. На душе теплеет, и Мирослава, яркое, потрясающее солнышко, прогревает ее тщедушное тельце.       — Спасибо, — благодарно выдыхает она, почти сама того не сознавая. Мирослава польщенно улыбается и вдруг тянет ее за руку, вглубь небольшого парка, мокрого, грязного и влажного после дождя. В воздухе витает отсыревшая пресная свежесть, а чужие горячие влажные пальцы сжимают неожиданно крепко.       Они петляют между редкими позолоченными и багряными деревьями по узеньким размытым тропкам. И молчат. О чем им говорить?..       — Красиво как, — неожиданно нарушает уже привычную тишину Мирослава, голос ее, звонкий, искристый, чуть хрипловатый, разбивает ее вдребезги. — Жаль, я не умею про природу писать. О людях больше.       — В этом мы схожи, — хмыкает Любовь. — Дан постоянно бесится, потому я забираю все лекции о том, как прописывать персонажей, а ему остаются только окружающая обстановка и всякие связующие мелочи, — она криво улыбается.       — Дан?.. — растерянно роняет Мирослава, оглядываясь на Любовь, хлопая своими огромными хвойными глазами, взволнованными, чуть влажными, искренними, по-детски наивными.       — Даниил Сергеевич, — поясняет Любовь, и они вдруг обе смеются, как ненормальные. Насколько расхожи их миры, вдруг скрестившиеся в этом непонятном союзе слишком непохожих — и одновременно слишком похожих — людей. — Расскажи что-нибудь о себе, — вдруг вновь просит Любовь практически по прошествии месяца.       И Мирослава улыбается.       — У меня есть друзья. Тоша и Настя с Таней. Я с девочками тогда и пришла, ну, в тот клуб. Случайно получилось. И глупо. Но я не жалею, — Мирослава вдруг замирает посреди тропинки, упрямо подбородок вздергивает и смотрит серьезно.       — Знаешь, Мирослава… — Любовь тяжело вздыхает, устало, но взгляд не отводит. — Я тоже.       И девушка-осень расцветает солнечными лучами, озаряя все вокруг, служа заменой солнцу настоящему.       — Правда?       — Конечно, — Любовь непонятливо хмурится. Неужели можно было думать иначе?..       Наверное, можно было.       — Это было главным, что мне требовалось знать, — Мирослава улыбается еще шире. — Значит, все будет хорошо. И… что еще мне о себе рассказать? Это так сложно. Знакомиться, — Мирослава морщит нос. — Ну, у меня есть старший брат, Сашка. Самый лучший на свете, мы с ним одни против целого мира.       — Одни? А родители?       — Отец сторчался, а потом и сдох, когда мне еще и года не было, я его не помню даже, — Мирослава дергает головой в сторону. — А мама… год назад. Опухоль оказалась злокачественной, хотя врачи четыре года говорили об обратном. Она… лечилась. У нее даже получилось почти, она сильная была очень и жизнь любила, мама моя. Ну. И нас с Саней, наверное.       Мирослава прячет взгляд, плечи надломом опущены, и Любовь цепляет ее пальцы крепче, сжимает сильно.       — Любила, конечно. Тебя невозможно не любить, Мирослава. И брата твоего, наверное, тоже, — Любовь осторожно улыбается и другой рукой подцепляет Мирославин покатый подбородок. Девушка-осень смотрит ей наконец не в глаза даже — в самую душу.       — Катя также говорит, — Мирослава наконец улыбается.       — Катя?       — Подруга Сашина, часто помогает нам. Тогда тоже помогала, очень. Тоже, кстати, где-то в ай-ти работает. Много вас, программистов.       — Я не программист. Ну, и это тоже, конечно, но по образованию и основной работе веб-дизайнер.       — А не основной?       — Кем придется. Чаще, конечно, обычным программистом. Деньги нужны, — устало делает вывод Любовь, поднимая взгляд к седым несчастным небесам.       — Это да, — согласно выдыхает Мирослава, тоже заглядывая куда-то в бескрайние кучевые пепельные дали. Слепые небеса не подают ни единого знака жизни, и Любовь досадливо морщится. — И можете… можешь… пожалуйста, звать меня Мирой? Меня так никто не зовет… все Славкой… и мне бы хотелось, чтобы ты называла меня как-то по-особенному?.. Глупо, знаю…       Мирослава вновь стыдливо прячет взгляд, розовеет нежно щеками, алеет самыми кончиками испуганно выглядывающих из-за кудряшек ушей.       — Хорошо, Мира… а ты меня… да как хочешь, так и зови, все по-разному называют. Мне в любом случае понравится.       — Потому что без разницы?       — Потому что это ты будешь называть, Мира.       — Можно… просто… Люба?       — Как тебе угодно, — Любовь ласково улыбается.       — Почему твоя дурацкая информатика?       — Потому что тогда технологии только развивались, и мы сделали ставку на этом.       — Мы?..       — Я и Маша, моя подруга. Ну и… Ярче, Ярик, мой бывший… муж?       — О, — только и произносит Мирослава. У нее кудряшки выбиваются из хвоста, их хочется пригладить, уложить, потому что так правильно, идеально. Хочется разгладить мятый свитер, протереть замызганные из-за грязи ботинки, потому что аккуратность, опрятность — то, что и нужно девочке, залог успеха. Так учили с детства. Любовь хмурится.       — Мне тридцать четыре, Мира. Я через многое успела пройти.       — Например? Расскажи хоть что-нибудь, пожалуйста…       — Ну, например, что кроме моего бывшего мужа и одного-единственного неудачного романа с коллегой, у меня больше и не было никого. Ну, серьезного. Да и не нуждалась я особо, в серьезном-то.       — П-почему?       — Там… долгая история. Мой милый Ярик оказался обычным истовым гомофобом и обнаружил в себе это качество, когда приехал после поздней смены чуть раньше, а в спальне… мы. Ты, пожалуйста, не подумай, у нас и без того все рушилось, — Любовь поежилась, развернулась и вдруг побрела к асфальтированной дорожке, ведущей к уже не работающему промерзлому фонтану.       — Я… я не осуждаю. Уж точно не мне тебя судить, — Мирослава чуть едко улыбается. — Опыта маловато. Да и прожила я… всего? Почти восемнадцать лет.       — Ты что?       — Ревную, — вдруг честно признается Мирослава и дергает Любовь за руку, точно тряпичную куклу. — Глупо, да? Мы ведь никто друг другу и ничего друг о друге не знаем…       — Узнаем, — вдруг твердо произносит Любовь. — Если ты захочешь немного подождать… тебе исполнится восемнадцать, мы переедем из этого маленького городишки. Ну и кто из нас глупее? Я тебе почти руку и сердце предлагаю, малышка, а ты сейчас, наверное, от страха сбежишь…       Любовь слабо и горько смеется, криво улыбаясь и качая головой.       — Не сбегу. И, конечно же, подожду. Правда? Ты это предлагаешь? Мне?..       — Ну, а кому, Мира? Ты подожди еще, может, от слов своих потом легко откажешься, мы же и не знаем друг друга толком. Всего-то полтора месяца.       — Узнаем, — повторяет ее собственные слова Мирослава. От этого теплеет где-то… не на сердце даже, точно под самой ее кожей, в прожилках вен поселилось это самое солнце, яркое, обжигающее, слепящее. И тепло-тепло. — А… можно я тебя поцелую? Не здесь, конечно, я же не тупая, — Мирослава испуганно дергает головой в отрицательном жесте, и Любовь вновь смеется, но уже как-то легче, теплее. Ее согревает это поселившееся внутри сентябрьское солнце, столь редкое, под эгидой которого внезапно познакомились и чуть-чуть сроднились два столь непохожих сердца.

* * *

      Восемнадцатилетие Миры проходит в тот день, когда Любовь отчаянно пытается словить кривой три-джи в микроскопическом селе под их городишкой, а мамины соседи сердобольно вопрошают у той «а как же… дети?».       — Любонька, ну что ж ты облучаешься? — спрашивает старушка-мать, кутаясь в теплую вязанную шаль. Раньше ездила в город работать, когда они еще маленькие были, а когда возраст дал о себе знать, перестала. В микроскопических селах делать особо нечего, а на Севере России даже и не вырастишь ничего толком.       А она, Любонька, обещала в Москву перевезти или в Санкт-Петербург, да даже в их маленький городок не смогла пока что. Только деньги шлет и приезжает иногда.       Терпко-горькое сожаление пронзает сердце, но она его, привычное, больное, стряхивает, пока вновь не приросло и думает о том, что чуть-чуть осталось — а там и фирма в Москве, и повышение, там и мамина теплая медовая старость.       — Мам, ну какая радиация? — устало вздыхает Любовь, глотая горячий приготовленный мамой чай. — Я… я поменьше буду. Вот сейчас доработаю, и поболтаем с тобой. Не переживай, — она криво улыбается, заглядывает в лучистые морщинки вокруг маминых щелок-глаз.       — Ты надолго, Любавушка, вообще, к нам?       — На три дня пустили. Зато в отпуск свезу тебя на моря, отдохнем.       — Ты, главное, не перенапрягайся сильно. А я и без морей справлюсь как-нибудь.       На тему семьи и детей они не говорят, закрыли этот слезно-крикливый истеричный вопрос еще много лет назад, когда прекратили общение на три года. Мама хотела внуков, а Ярослав был хорошим, надежным вариантом.       Что же еще для счастья надо?       А Любови нужно глупых эмоций, счастья, романтики, любви, ей нужно нежности, нелепого флирта на грани, свиданий, прогулок по парку и спокойствия. Не новых ощущений в постели, как того хотелось Ярче, но и не правильного, семейного.       Ей хотелось иметь возможность дышать. Ее собственное исключение из правил, единственный изъян в идеально-отлаженной работе стального гибкого механизма, острого пружинистого каркаса, в который она мимикрировала долгие годы назад.       Когда-то этого требовали обстоятельства.       А потом это стало привычкой. И главенствующим правилом.       Она зарывается в работу еще часа на три, а потом и сама не замечает, как проваливается в душный, усталый сон под монотонный бубнеж говорящих телевизионных голов и тихое поскрипывание маминого кресла-качалки.       Просыпается точно от толчка — за окном неспешно грохочет ливень, а на сенсорном экране мигает сине-зеленое сизоватое два-сорок-семь и одно непрочитанное сообщение в Фэйсбуке.       «как там у тебя?»       Строчки у Мирославиного сообщения точно встревоженные, и Любовь слабо-сонно улыбается. Мама заботливо убрала опасную машину под названием ноутбук на тумбу у скрипучей кровати и теперь тот, так и не выключенный, чуть расстроено жужжит под ухом.       «Дождь идет. Чего не спишь?»       «сочинение пишу, у нас через два месяца итоговое, вот готовимся».       «Это же которое по литературе? Уж ты-то его точно напишешь».       «но от домашки это не освобождает».       За недели общения они успевают наполнить диалог беседами о Достоевском, о Джеке Лондоне и Шарлотте Бронте, Мирослава шлет ей красивые больные песенки с оппозиционными стишками, а иногда просто присылает глупые смешные картинки, которых Любовь не понимает, но все равно усмехается и перенимает эту манеру мимолетно.       Она спит так редко, что такие даты нужно отмечать кроваво-алым в календаре, Дан на нее больше не ругается — они просто не видятся и не созваниваются, не хватает времени. Мирославу она видит тоже только на глупых фотокарточках, которые та шлет и из своей школы, и со встреч читательского клуба, и из дома в пижаме.       Любови тепло. Ее разрывает от чертовой неправильности происходящего, она успевает укорять себя сотни раз на дню, но просто не может игнорировать, не может не отвечать — она больная и слабая, ей на старости лет хочется элементарной любви, невинной, чистой.       Темы для разговоров с Мирой находятся непрерывно, постоянно. Они обсуждают новости, книги, мелкие рассказы, всякие различные видео. Точнее, последние ей Мирослава пересказывает, у Любови на подобное абсолютно нет времени.       Мира пропитана нежностью, теплыми, солнечными эмоциями с легкой терпкой горчинкой.       «Прости, я слегка сонная. Тебе же уже три часа как восемнадцать. Надеюсь, все твои желания и мечты исполнятся)»       «пока что у меня только одно. и ты его знаешь»       «Не знаю»       «я в тебя, Любовь, влюбляюсь. и желаю только одного, с тобой вместе быть»       «Ты загадай, оно обязательно исполнится.       Я тоже хочу, Мира. Но не здесь»       »…» А потом Мирослава, кажется, наконец ложится спать. Любовь злится, истово злится — на себя, на менталитет своей страны, на маленький городок, в котором слухи расползаются слишком стремительно, на несправедливость судьбы. Горько выдыхает сквозь сжатые зубы, тянется за сумкой с сигаретами, но вспоминает, что для мамы она второй год как бросила.       В такие моменты злость обычно сменяется чем-то намного более острым, горьким, кипучим, болезненным. Отчаянием. Оно захлестывает с головой, пьянит крепко, тяжело, точно обухом по голове, и кажется — кругом непроглядная тьма.       И дышать будто бы нечем. Паника накатывает привычно, болезненно-горько, размывает границы эмоций, и Любовь, взрослая, правильная Любовь, сотканная из самих правил, дышит на счет и надеется, что сейчас придет большая взрослая мама, обнимет, успокоит и вновь уложит спать.       Но старушка-мать спит в соседней промерзлой комнате, убаюканная пением дождевых капель, а взрослая и правильная Любовь страдает от панических атак и боится пойти хотя бы к психологу.       Да, в такие моменты вокруг словно бы сгущается тьма — и хочется просто не существовать, хотя бы не здесь, не в этой чертовой стране, не в этом чертовом маленьком северном городишке. Хочется выцарапать себе глаза, вскрыть вены, наглотаться таблеток — что угодно, чтобы тьма рассеялась, душный стеклянный купол над головой пошел хитросплетениями шелковых трещин и разбился вдребезги к чертям собачьим.       Беспомощность. Вот, что заставляет разучиться дышать.       С самого детства Любовь учится вставать на ноги, ничего не чувствовать, игнорировать ублюдка и пьяницу отца, спасать от скорби после несчастную мать, вытаскивать Василиску с самого дна.       А та теперь стыдится их, изредка звонит по праздникам и работает напропалую.       У Василиски амбиции, стремления, крылья за спиной, а Любовь свои по молодости нарочно обломала и теперь машет кривыми окровавленными культяпками и заново учится летать. Мирослава пытается научить.       А обстоятельства вновь их ломают, тыкают носом в проебы и собственную беспомощность.       Тошно. Любовь чуть истерично покачивается на скрипучей пружинистой кровати.       Воздух постепенно возвращается в горящие огнем легкие, точно насмешка.       Очередная пощечина от самой жизни.       «я подожду, Люб. Мы вместе подождем, правда? ты закончишь с делами, переедешь в мск или питер, а я за тобой — хоть в огонь. поступлю., а ты мне подскажешь, куда лучше, да? мы справимся, да? вместе. вот мое желание на восемнадцатилетие, чтобы у нас все получилось»       И душный колпак идет дребезжащими трещинами.

* * *

      Первое, что Любовь делает по приезде, — отдает распоряжения Катерине и программисту-Владу, пока Маша передает ей торопливо последние новости.       — Назначили список тех, кого переведут в Московское отделение. Ты, Люба, не поверишь! Мы с тобой в числе счастливчиков! До этого, правда, еще месяца три, не меньше…       — А?       — Люба! Ты вообще меня слушаешь? Нас переводят в Москву! Тебя, меня и Лешку с Мишкой в качестве прогеров!       — П-правда?       — Да! И зэ-пэ повысят обязательно, Федоровна уже объявляла.       Но Любовь не чувствует радости, не чувствует ничего, чистое и голое ничего наполняет мир ее ощущений, мыслей и эмоций после и всю дорогу на такси до уже знакомого адреса. Скрипучий непослушный лифт покачивается в такт нервным постукиванием ее сапог по мерзкому синему покрытию.       У дверей встрепанная Мирослава, уже успевшая ответить сообщением о том, что брата дома нет, она одна.       Любовь вдруг хватается за обшарпанную скрипучую деревянную дверь, как за спасательный круг, а потом хватает Миру в объятия. От нее пахнет медом и корицей, она мягкая, нежная, теплая.       И Любовь наконец целует ее, едва захлопнув чужую входную дверь, впервые с той самой потрясающей роковой ночи. Сминает мягкие горячие губы, сухие, лихорадочные, такие удивительно родные и сладкие, и вдруг чувствует на них столь же обжигающую соль.       Короткие Мирославины ногти вцепляются в ее острые костлявые плечи, отталкивают, ее покатый подбородок тревожно дрожит.       — Не надо, — хрипло шепчет она. — Не надо. Я уродливая, я маленькая, я глупая, ты пожалеешь и опять будешь меня избегать, игнорировать.       А Любовь удивительно ласково смотрит на нее сверху вниз и наконец чувствует эту стремительно накатывающую нежность, острую, щемящую, пропитанную легким налетом ослепительной медовой радости, солнечной, терпкой, приторной.       — Ты и правда маленькая, Мира. И глупая. Потому что ну никак не уродливая, а очень и очень красивая. И безумно мне нравишься. Я влюблена в тебя, Мирослава Калинина, и иногда хочу позволить себе это чувствовать.       Любовь вновь наклоняется, губами стирает горячие соленые дорожки с мягких щек, вплетается острыми пальцами в серебристо-рдяные неопрятные кудряшки, наконец вновь целует чужие пухлые шершавые искусанные губы.       Одна маленькая нелепая случайность, ошибка, глупо проросшие в сердце едва зарождающиеся нежные чувства, столь непохожие — и столь похожие люди, и весь твой правильный механизм ломается к чертям.       Опасность, яд, боль, страх, правильно-неправильные эмоции — чужие широко распахнутые еловые глаза, улыбка на потрясающе-красивых аккуратных губах, шелк теплых пальцев, что движутся с запада на восток, захватывают в плен чернильные змейки длинных волос.       Девушка-осень, облаченная в нежность и заразившая ею ее саму, Любовь.       — Спасибо, — поцелуй. — Что ты есть, Мира.