Между Богами и Демонами

Се Лянь бессмертен. И ему хотелось снова и снова проклинать свою невозможность умереть. Поначалу это даже забавно — скитаться в мире людей, преодолевать себя, жить вечно и никогда не беспокоиться, что в один момент ты можешь умереть, оставив шлейфом незаконченные дела. Но в данный момент времени больше всего Его Высочеству Наследному Принцу хотелось умереть. Сидя в светлых, украшенных золотом покоях, он пытался не думать, не забивать голову, не чувствовать ничего, в конце концов, снова и снова, абсолютно бесцельно царапая стену золотой шпилькой. На конце украшения тончайшей работы красовались две птицы, посаженные в центре круга, увитого цветами и лозами, а также свисали три золотых цепочки, на двух из которых располагались золотые пёрышки вперемешку с камнями и цветами, а на одной из них колокольчик. В дизайн он вписывался прекрасно, вот только его звон резал уши. В шпильках не место для колокольчиков. Се Лянь чувствовал тревогу, смотря на этот режущих слух и намекающий на что-то музыкальный инструментик, но обречь в мысли возникающие чувства не мог, тупо ковыряя стену ступившимся окончательно концом, слушая звон и скрежет вместо музыки. Украшенные барельефом двери шумно распахнулись, прерывая звон. Вслед оборванной ниточке звука послышалось цоканье каблучков, такое же инородное как располагающийся на искусной шпильке колокольчик. — Се Лянь, — произнёс вошедший мужчина, подходя всё ближе, будто надвигающийся ураган, — почему ты до сих пор не заплёл волосы? Вопрос застыл в воздухе без ответа. Каблуки замолчали. Эхом по комнате разносилось тревожное дыхание Наследного Принца — Безликий, спрятав руки в рукавах ханьфу, украшенного золотой вышивкой поверх белоснежной ткани, стоял у него за спиной и пристально наблюдал за застывшим, будто статуя, Се Лянем. — Не волнуйся, — спокойно, почти любовно произнес Бай, с легким скрежетом передвинув стул от туалетного столика, на котором стояла лишь ваза с белоснежными ирисами, и сев на него позади Его Высочества. — Я приведу тебя в порядок. — Он дотронулся до гладких, ухоженных чёрных волос, проводя ранее спрятанным в рукавах гребешком, содержащим идентичный с ханьфу Безликого Бая узор — золотого дракона, сверкающего под падающим солнечным светом. В повисшей тишине раздавался лишь шорох волос, проходящего по ним гребешка и редкого ритмичного постукивания, слышав которое Безликий тяжело вздыхал и проводил по копне волос чуть быстрее и резче, натягивая волосы и раня кожу головы. Ему не нравилось смотреть, как Се Лянь портил его подарок, уже успев ступить конец. — Отдай шпильку. — Строго сказал Безликий Бай, когда попытка аккуратно вытащить из рук подопечного украшение не удалась. — Отдай шпильку. — Чуть громче и грубее произнёс Безликий, но никакого результата не последовало — Сяньлэ, будто слабоумный, продолжал держать подарок в руках, тихо постукивая по стене. — Я не трогал и пальцем твои мозги, не веди себя так, словно у тебя в голове пустота. Ты достаточно умный мальчик, чтобы не сопротивляться. Отобрав у Се Ляня шпильку, Бай нежными движениями заплел простую прическу, лишь слегка прихватив падающие на лоб пряди. Его Высочество Наследный Принц оделся в приготовленное заранее ханьфу — с золотой вышивкой, похожее на одеяние Безликого Бая, который, не стесняясь, повязал ханьфу на левую сторону. Покончив с одеванием фарфоровой куколки, оставшейся от некогда смелого и рьяного Принца, демон вышел из покоев, сказав, что зайдет за ним, когда придёт время. Се Лянь, усаженный за туалетный столик, молча рассматривал своё лицо — чистая, как никогда раньше кожа, покусанные губы и пустые глаза, напоминающие до бесконечности глубокий колодец. Белоснежная оболочка не отражала паники и тревоги, мешающей с животным страхом, внутри. Се Лянь очень сильно боялся снова услышать шаги, снова обернуться в сторону открытой двери и пойти по освещённому амулетами вечерними коридорами в наполненный людьми — когда-то его знакомым, а может и друзьями — зал и сесть на трон рядом с собственным ночным кошмаром — Безликим Баем. Се Лянь прекрасно знал, что будет дальше, но пытался не думать. Трон — и пустота, трон — и пустота вместо праздничной пожирающей боли.

***

Стало прохладнее. Наверное, стемнело. Или Се Лянь замёрз от отсутствия движений и действий — он так и смотрел на своё отражение. Ему уже начало казаться, что гримаса напротив живёт своей жизнью — волосы ей заплетал явно кто-то другой, чувства в ней тоже отличались — читалась нежность и спокойствие. Отражение было счастливым. Се Лянь, не отрываясь, следил за красивой картинкой в зеркале — там уже шли танцыя на которые он не просто смотрел с украшенного золотом трона, а участвовал — танцевал, кружился, плясал, улыбался, падал какому-то вычерному незнакомцу в объятия, пил вино и ел вкусности без желания блевануть. Потом он заслышал голоса. Внизу, в тронном зале — настоящем, здесь, сейчас — собирались люди. Они смеялись, обсуждали важные вещи, вели светские беседы. Заиграла музыка — не та, что в отражении, более безвкусная и глупая. Застучали каблуки. Началось танцы. Только Его Высочеству Наследному Принцу вся эта звучащая картина казалась живым воплощением бездушия — все эти люди прекрасно знали, что будут есть на ужин. И все равно почему-то могли веселиться.

***

Безликий явился с характерным хлопком распахнутых тяжелых дверей. — Ты не устал смотреть бесцельно в зеркало? — Бай подошёл вплотную к принцу, отцокав каблуками мелодию, выученную позолоченными стенами наизусть. Се Лянь провокационно ничего не отвечал. Он продолжал молча смотреть на уставшие глаза, синяки под ними и осунувшееся лицо — умереть от голода Се Лянь не мог, но пытался. Бай подошёл к нему совсем близко, слегка приобнимая со спины и обжигающе-горячо касаясь поцелуем шеи: — Мне кажется, ты всё-таки устал. Пойдем развлечёмся. Безликий аккуратно, будто давая свободу, потянулся поцеловать Се Ляня, удерживая его за подбородок и насильно проникая внутрь. Бай наслаждался властью над фарфоровой куколкой, которую можно до бесконечности наряжать, мыть, ухаживать, целовать, любить и в конце, вылезав каждую косточку, съесть. Он по-отцовски нежно поправил Его Высочеству макияж, вернув смазанный контур губ на место, а также припудрил потёкший местами тон, добавляющий своей белизной нездоровую болезненность Принцу. Взяв Се Ляня под руку, Безликий Бай, надев на себя привычную божественную личину, вышел из комнаты под яркий теплый свет подвешенный под потолком печатей, каждая из которых пыталась сравниться с солнцем. Золотые украшения на обоих «супругах» блестели ярче ожидавшей в тронном зале толпы. Как только пара вошла в тронный зал, замолк слышимый в светлых коридорах шум, и целая полчища глаз уставилась на главный трофей в коллекции Безликого Бая, невыносимо медленно ведущего Се Ляня, обутого в цокающие чуть тоньше и женственнее туфли и готового блевануть на пол от мерзости представшей картины. Все лица были ему прекрасно знакомы, голодны и страшны. Заняв своё положенное место, Бай лёгким движением руки приказал оркестру играть: ноты перетекали одна в другую в блаженной и праздной мелодии, — публика понеслась в танец, радостно хохоча и звонко перешёптываясь. Редко небожителям доставался повод поговорить друг с другом и потанцевать вдоволь, не боясь пристального взора всевидящих глаз. Се Лянь сидел с тихой и грустной, будто приклеенной улыбкой на лице. Ему очень сильно хотелось уйти. Когда музыка стихла, толпа замерла в ожидание. Наследный принц без подсказок вышел, как положено, на самый край тронного возвышения. Подол его ханьфу слегка свисал, и несколько желающих служащих средних небес дотронулись до золотой вышивки и мягчайшей ткани, которую сами никогда надеть не смогут. Кашлем Безликий привлёк внимание к себе: — Господа. Сейчас я назову имена тех, кто пройдёт со мной сегодня в дальние покои, — Бай привстал и нежно взял Сяньлэ за руку — и дальше Се Лянь не слушал. Он до последнего не хотел знать тех, с кем предстоит провести ближайший час.

***

За столом сидели неизвестные Се Ляню люди. Перед ними — красивые позолоченные тарелки, золотые приборы, стеклянные бокалы, наполненные вином, и свечи, дрожащие в темной комнате без окон. Се Лянь стоял в центре стола. Ему предстояло сделать несколько повседневных действий и вернуться в покои. Он дождался поклона публики — обязательный жест, ведь они считали его чем-то важным, почти Богом, но чуть меньше — дарованным агнецом, которого надо проводить в божественные угодья лично. После этого Се Лянь, снимая неудобную и давящую на худощавые ноги обувь, забирался на стол. На краю с него снимали верхние одежды — негоже было бы расплескать вина по столу, задев их длинным подолом. Потом под красивую живую музыку он проходил до середины холодного стола, развязывал нижнюю рубашку, нежно скидывая её за пределы стола и оголяя тело — шрамированное, будто тряпичная кукла, худое, словно голые кости, и белое, как будто сохранившийся дорогой фарфор. Гости восторженно охали — для них он всё равно был красивым. Затем Се Лянь ложился, оставляя на себе только штаны и шпильку. Он ложился ровно, прижимая руки, и начиналась самая трудная часть — терпеть и издавать звуки наслаждения, чтобы у гостей не отбило аппетит. Когда все заканчивалось, Се Лянь продолжал лежать — вспоротый, без сердца, лёгких, желудка, кишок, в растекшейся по столу крови, с разрезанными мышцами, оторванными кусками кожи в случайных местах. Он ждал, когда его забёрет Безликий. Обычно проходило чуть больше часа — часть связок успевала срастись, подобие сердца оформиться, а все свечи догореть — тишина, темнота и мысль: «Неужели регенерация настолько бесконечная?».

***

Вернувшись в покои, Се Ляня клали на кровать, оставляя вспоротое брюхо на воздухе. Безликий всегда садился рядом и гладил его по волосам, пока не убеждался, что все жизненно-важные органы завязались, подобно плодам на кустах. Потом он нежно целовал его — то в губы, то в щеки, то в лоб — в зависимости от настроения и успешности званого ужина, гладил по плечу, талии, бёдрам, ногам. Иногда Безликому нравилось играть с его гениталиями, но они никогда не отвечали на любые поползновения, поэтому Баю это быстро наскучило. Кровь всё ещё стекала с постели. — Скажи, — слабо прошептал Се Лянь. У Безликого загорелись глаза, так как они не говорили уже больше четырех месяцев. — Долго это будет продолжаться? Безликого огорчил вопрос, поэтому он решил не отвечать и тут же перешёл к обычным ритуалам. Се Лянь ненавидел своё бессмертие, а ещё больше ненавидел проводить его здесь — в золотой клетке, где его считают за удивительную закуску, которая никогда не кончается.