Кролик и вьюрок

        Хуайсан только разложился, как Лань Ванцзи возник перед пейзажем с горой и положил на стол меч. Хуайсан запахнул на груди ханьфу, огляделся. Пересесть? Свет хороший. Но он хорош именно в этой половине библиотеки, вот этот ряд столов, и весь этот ряд смотрит именно на стол Лань Ванцзи, куда он подошел и положил стопку книг. Хуайсан встал, сцепил руки на кисти, поклонился. Лань Ванцзи смерил его взглядом и ушел за полки.         Хуайсан выдохнул. Подумал: попросить его пересесть – так ведь он тоже выбрал этот стол, потому что сейчас здесь хороший свет. А мне при плохом свете нельзя тоже, я перепутаю тона. Как дома опять перечернил, даже со всеми светильниками, которые организовал Мэн Яо. Солнце – лучший светильник.         Хуайсан поднял тушечницу и не растертый еще брусок туши. Устроил в положенных гнездах в ящике. Подумал: даже хорошо, что не начал, развел бы грязь, как в прошлый раз. Хуайсан снял с подставки кисти. На ящик легла длинная тень. Хуайсан отшатнулся, упал задом на скамеечку, вскинул голову.         – Незачем уходить, – сказал Лань Ванцзи.         Без меча. Но от этого не легче. Он и без меча оставит от меня кровавую лужу. Вот возьмет эти бамбуковые свитки, которые держит у груди, и как начнет… тоже унизительно. Хуайсан попытался отползти, но дальше скамеечки никуда не денешься, и он шумно дышал, а Лань Ванцзи стоял над ним и дышал, напротив, неслышно. Словно статуя.         – Я уже з-закончил, – сказал Хуайсан.         – Нет. Я видел, как ты пришел.         Он за мной следит, подумал Хуайсан. Сердце упало в живот и толкало теперь кишки, и к горлу подступило. Хуайсан прикрыл рот ладонью.         Выдохнул. Ладонь влажно согрелась. Спокойно. Он не станет – в библиотеке. Вэй Усянь вышел целый, не выжило только «Собрание редкой красоты», да и пусть его… но Вэй Усянь – это не то, что я, он ловко сражается, а я и без меча…         Спокойно. Хуайсан сглотнул. Я только пришел, и он – только пришел, должно быть, он видел меня на лестнице. Я не оборачивался, а разглядывал виды, откуда мне знать, что там происходило у меня за спиной.         Хуайсан оттолкнулся от пола и сел на скамеечке прямо. Вежливо посмеялся. Сказал:         – Да, да, в самом деле, но я не хотел бы мешать ханьгуан-цзюню. – Вздрогнул, схватил веер, прижал к губам. Зашептал: – Я не разговариваю в библиотеке.         Принялся сворачивать бумагу, не глядя на Лань Ванцзи. А Лань Ванцзи все стоял. Тень от него ложилась на ящик на полу, Хуайсану на рукава и на стол. Хуайсан старался не погружать в нее руки надолго. Свернул войлочный коврик, принялся завязывать.         – Незачем уходить.         Да, подумал Хуайсан. В носу защипало, и глазам сделалось горячо. Да, сначала при всех накричать, или даже наедине, все равно такой ор, что сотрясается вся Нечистая юдоль, и слуги потом опускают головы, глядя на меня, потому что я в немилости… сначала показать, что можешь переломить меня одним ударом, отстегать, а потом еще сердиться, что я встаю и ухожу, стоит тебе появиться на пороге. Или не сердиться, если уж совсем было несправедливо, но обижаться. «Ну что ты, куда ты взвился… ты же только пришел. Сиди, сиди». А потом какие-то разговоры начинаются ни о чем, как будто ничего не произошло, но все произошло, что дураков-то из нас обоих делать… Хуайсан шмыгнул носом. Отвернулся от Лань Ванцзи, быстро стер пальцами у носа. «Посиди со мной. Только-только затопили очаг». Ну и что? Ну останусь я, и что, все вернется назад? Не поэтому оно вернется, что ты там что-то бубнишь, поглядывая на меня, а потому, что пройдет достаточно времени, Мэн Яо меня уговорит, а когда Мэн Яо еще не было – то я исчиркаю достаточно дешевой бумаги злыми штрихами и достаточно натопаюсь ногами в своих покоях.         А потом я еще и злой и холодный, раз не хочу сидеть рядом и поддерживать разговоры про вот такого тигра, которого видели в полях. А мне, может, было бы интересно про вот такого тигра… Хуайсан прижал к носу кулак, зажмурился. Подышал.         Подумал: что это я. Ханьгуан-цзюнь сейчас решит, что я из-за него. Из-за временно утраченного библиотечного стола.         Хуайсан поднял глаза. Лань Ванцзи стоял, будто у него не было более важных дел, будто не держал он свитки, которые ему не терпится прочесть.         – Оставайся, – сказал Лань Ванцзи.         Пойду в дом – опять весь вечер впустую, а я уже нацелился на пейзаж с горой.         Хуайсан взял бумагу и коврик, кое-как вытащил колени на волю, гремя скамеечкой, и перешел за соседний столик. Сказал, не оборачиваясь:         – Я просто перееду, тут лучше св…         Замолчал. Посмотрел на Лань Ванцзи, тронул себя за губы. Молчу. Я сам молчу, нет нужды закрывать мне рот.         – В библиотеке можно разговаривать, – сказал Лань Ванцзи.         Хуайсан вернулся за ящиком. Глядя Лань Ванцзи на всякий случай не в лицо, а на край лица, на подсвеченный бликами от белого пушок, покачал головой. Поднял ящик, чтобы не греметь волоком, отнес, напрягая все тело. Перенес подставки.         – Можно разговаривать тихо, по делу. Не мешать.         Хуайсан снова покачал головой. Лучше поосторожничать, чем получить. Это не то «получить», которое просто перетерпел. Это – поставили на место, показали, кто твоему телу хозяин. Это хуже, чем сто ударов. Почему-то это хуже.         Потому, что почти уже не болит, подумал Хуайсан. Подвигал плечами, как недавно делал Вэй Усянь. Потер себя по пояснице. Сел. Раскатал коврик и бумагу. На Лань Ванцзи не глядел.         Но потом глядеть пришлось, потому что Лань Ванцзи сел под пейзажем, как тогда, но загораживал с этого угла не всю нижнюю четверть, а только скалу сбоку. Хуайсан выставил тушечницу. Лань Ванцзи застучал пластинками свитка.         Хуайсан натер тушь, развел в воде и сначала долго смотрел на свиток, и только потом нанес первый штрих. В прошлый раз получилось, что гора – слишком высоко, и недостаточно осталось неба. Вот так лучше… кажется. Хуайсан прищурил один глаз, потом другой. Поглядел на лист перед собою. Наметил два соседних пика. А, слишком посередине, вон, мастер сместил гору вправо, а слева – скала, которую загораживает Лань Ванцзи и его заколка. Сама заколка – как трещины в камне. Хуайсан сунул кисточку в рот. На границе нижней трети наметил рощу. Все дыхание – в композиции, расположишь скучно – не будет движения. Тем более, на такой картине, где мало деталей, но много воздуха. Главное – опять не перечернить. Это выдает неумелость сразу: неверные оттенки, одинаково темный. Выдает рисовальщика контуров для неприличных сборников, где всякая линия – одним не разведенным черным. Хуайсан пососал кончик кисти и рассказал про себя: крыша дома – одна шестая снизу. Чуть выше – поле. Нельзя, чтобы они были вровень… сколько мастер извел листов, прежде чем у него перестали получаться случайные параллели там, где их быть не должно, случайная симметрия и случайное тяготение элементов к середине? Никогда этого уже не узнать. А узнать было бы полезно. Когда… если, поправил себя Хуайсан, если у меня будут ученики, я не стану стесняться показывать им отвергнутые варианты.         Мне было одиноко думать, учась по готовому, что только у меня одного не получается с первого раза.         Хуайсан поднял лицо к потолку, медленно выдохнул. Подумал: напала сегодня меланхолия. Не самое плохое состояние, когда берешься за кисть. Люди грустные, меланхоличные, как известно, чувствительнее к красоте.         Хуайсан придержал рукав и тремя штрихами наметил три ствола. Уставился на свиток. Поджал губы. Нет, переборщил с изгибом, они должны быть как три дружных брата, а у меня получились два дружных, а один – оторванный, что называется, ломоть, слишком близко склонился к крыше… Хуайсан сунул кисточку в рот. Куснул кончик, сказал себе так не делать. Глядел то на свиток, то на свой лист.         Лань Ванцзи на секунду загородил вид своей белоснежностью. Хуайсан коротко проводил его взглядом к полкам. Так, камни – не слишком высоко, они тяжелые и украдут у дома, если их будет слишком много, дом – прозрачный, бумажные стены, окно… охотничий домик или жилище отшельника. Так, теперь ель в левом краю – от подножия горы до ее практически половины, в рифму с малым пиком…         На лист легла тень, Хуайсан отклонился на скамеечке, но тень никуда не делась. Хуайсан отклонился в другую сторону. Подумал: в тени деревья на горе совсем сливаются, надо ли сделать отдельные – темнее? Осветлить сам пик уже не получится… или опять будет слишком черно, как три не связанные ни с чем черные кляксы в небе?..         – Можно разговаривать, – сказал Лань Ванцзи.         Хуайсан вздрогнул, куснул кисточку. Вскинул голову. Положил быстро, почти бросил, кисть на подставку, отер губы и принялся оттирать теперь с руки.         Лань Ванцзи стоял с тетрадями на ладони, словно с подносом.         Я же ничего не делаю, подумал Хуайсан. Чем я опять что нарушил? Надо было уходить, не поддаваться. Тогда бы точно нельзя было бы меня обвинить ни в чем. Лучше всего – находиться подальше. Как только какая-то заваруха – меня уже нет.         А Лань Ванцзи стоял и теперь дышал шумно, словно ветер в бамбуковой роще. Хуайсан прекратил тереть руку, сцепил на коленях. Поглядывал на тетрадки на напряженной ладони.         – Я сказал грубо в тот раз, – разродился Лань Ванцзи, наконец. – Грубее, чем требовалось. И заклинания – не требовалось. Излишне.         Хуайсан поднял на него взгляд. Лань Ванцзи глядел поверх его головы. Выступающий кадык подпрыгнул и опустился.         – Я понимаю, что ханьгуан-цзюнь особенно внимательно следит за порядком в библиотеке после того, как молодой господин Вэй… – Лань Ванцзи распахнул на миг глаза, словно готов был ринуться в битву, и Хуайсан отодвинулся вместе со скамеечкой. Встал по другую ее сторону, отошел на полшага на всякий случай. Сказал вполголоса: – Ханьгуан-цзюнь блюдет святость этого места. Нэ Хуайсан это уважает. – Хуайсан схлопнул ладони и поклонился.         Лань Ванцзи кивнул. Повернулся было идти к своему столу.         Как будто так и нужно. Нет уж, так – не нужно.         Ну и что, что он меня зарубит сейчас.         Хуайсан набрал воздуху в грудь и сказал:         – Мне приятно слышать слова ханьгуан-цзюня. Людям печально и обидно быть прерванными насильно, тем более, заклинанием. Я счастлив знать, что ханьгуан-цзюнь не считает, что это было обязательно.         Лань Ванцзи кивнул снова.         Вот как, подумал Хуайсан. Так значит, это и в самом деле были извинения. Покаяние. Признание, что был неправ. Хорошо же его обработал цзэу-цзюнь.         И правильно сделал, может быть, Лань Ванцзи теперь перестанет распугивать возможных приятелей такой грубой магией.         – Я бы хотел закончить то, что не успел в тот раз, – сказал Хуайсан. Подумал: мне конец, ну и что. Сердце прыгало, как после пробежки от хозяина банного дома. Хуайсан облизнул губы. Посмотрел Лань Ванцзи в лицо. Тот глядел мимо. Он вообще редко смотрит в глаза, больше – мимо. Но, наверное, слушает, просто такая неприятная манера. Хуайсан прерывисто вдохнул и заговорил вполголоса: – Наше непослушание и нарушение правил обернулось для ханьгуан-цзюня наказанием. Я совсем этого не желал, ведь ханьгуан-цзюнь не сделал ничего дурного, а только призывал к порядку. Я сожалею. И также сожалею, что неуважительно отнеслись к запретам. Это было невоспитанно. Я прошу прощения за это. – Хуайсан выставил сцепленные ладони и глубоко поклонился. Постоял, считая секунды. Выпрямился.         Лань Ванцзи кивнул. Подождал и пошел-таки на свое место.         Хуайсан рухнул на скамеечку, стянул со стола веер, звякнув о чашку с водой, принялся обмахиваться. Нижняя рубаха пристала к спине, по хребту сбежала и впиталась в прижатую поясом ткань капля. Сердце трепыхалось. Хуайсан подумал: я сейчас умру. Как у меня только хватило нахальства. Правильно, что ли, говорит Вэй Усянь, и я нахально себя веду? Нет, больше – никогда, больше ни за что, это столько нервов. Когда не понимаешь по лицу, что думает собеседник, и не можешь направить речь в правильное русло – словно на лодке в тумане, да по незнакомой реке. Только и ждешь, что вмажешься бортом в камень.         Хуайсан подержался за край стола, закрылся веером от Лань Ванцзи, подышал ртом. Страх и ужас. Как это я так смог – целую речь, да сердитому ханьгуан-цзюню?         Или он не был сердитым, он ведь практически попросил извинения. И разрешил разговаривать. Вот я и решился, подумал Хуайсан. Надеюсь. Надеюсь, я не перестал чувствовать опасность, и не стану бросаться теперь в самое ее жерло.         Разговаривать вот не буду на всякий случай. Но приятно, что Лань Ванцзи несколько раз повторил, что – можно. Можно – не значит нужно, но это много приятнее, чем нельзя.         Хуайсан обмахнул потную шею и взялся за кисть. Принялся разглядывать правый нижний угол. Пригорок, обрисованный короткой травкой, и что-то еще… Хуайсан подался вперед, привстал. Прищурился.         – Не рисуй меня. Мне не нравится.         Хуайсан перевел прищур на Лань Ванцзи. Тот держал книжку обеими руками и глядел на Хуайсана в упор.         Хуайсан сел на место. Сказал самым жалким и дрожащим голосом:         – И в мыслях не было, ханьгуан-цзюнь, что ты, почему ты… – Ясно, почему. Потому что Вэй Усянь написал и презентовал. А Лань Ванцзи не понравилось – то ли качество, то ли сам факт. Вот бы посмотреть на этот портрет. Но попрошу сейчас – он решит, что я издеваюсь. Я бы решил. Хуайсан замахал руками, сказал: – Нет, нет, я смотрю не на тебя. – Хуайсан показал кисточкой. – Пейзаж. В Юньшене полно работ известных мастеров. Я учусь. Вот, – Хуайсан приподнял лист вместе с ковриком, показал Лань Ванцзи нижнюю половину. – Лучшее учение – это копирование. Ханьгуан-цзюнь просто немного попался на пути.         Лань Ванцзи кивнул. Вернулся к книжке. Хуайсан разгладил лист, подумал: а я сразу залебезил. А вот писал бы его портрет – и что бы он мне сделал?         Выгнал бы, вот что. Как выгнал Вэй Усяня, а тот смеялся и гордился: довел самого ханьгуан-цзюня до бранных слов!         Если бы меня писали, не спросясь, я бы… не знаю, подумал Хуайсан. Почесал бровь кончиком кисти. Смотря как писали бы. Если бы отдали внешности справедливость, если бы это была искусная работа, а не бездарная поделка и не шарж, если бы я поглядел на портрет и что-то про себя узнал новое либо заметил старое и известное мне самому и неизвестное, как я думал, людям вовне…         – Портрет – не самый почитаемый жанр, – пробормотал Хуайсан.         Лань Ванцзи стукнул кистью в стакане. Хуайсан пошлепал себя кончиком кисти по губам, прошептал: прошу прощения. Я иногда разговариваю сам с собою. Я забыл, что я не один.         Улыбнулся зачем-то.         Лань Ванцзи раскрыл тетрадь. Хуайсан убрал улыбку и почесал кончиком кисти другую бровь.         Набрал туши, принялся разводить на белом фарфоре. Пожевал губу. Подтянул к себе обрезок для проб, провел несколько линий. Возьму светлее, чем нужно – придется делать второй штрих, и форма расплывется и станет тучной и неуверенной. Хуайсан посидел с поднятой кистью, потом стиснул рукав, задрал его на локоть и начертал ветку на одном из трех деревьев на переднем плане. Принялся легкими росчерками обозначать листы заднего плана. Набрал туши, добавил передние, более четкие. Думал: это я умею, это я учился. От светлого к темному, от теряющегося в тумане – к близкому к нам, и чтобы листы перекрывали друг друга, но не лепить из них один сплошной ковер. Воздух, пространство, прозрачность. Красивые белые пропуски, завлекательная их форма… вот так.         Хуайсан отнял кисть, положил на подставку и потянулся. Рукава съехали ему на голову. Хуайсан отодвинулся, лег на один край стола, потом на другой. Приподнял лист вместе с ковриком. Поднял глаза на свиток.         Увлекся. Хуайсан цокнул, покачал головой. Красивая листва – но не как у мастера. Мастер вот не увлекся. У мастера больше голых веток, чем – листвы, будто деревья нездоровы. У меня слишком пушисто, там – словно примято дождем, хотя на картине нет дождя, трава – не как под дождем, и задний план виднее, чем при дурной погоде внутри картины. Хуайсан покусал губу. Взял себя за плечо, подержал. Вдавил пальцы у шеи, покрутил, словно хотел проделать дырку в упругом рисовом тесте.         Подумал: ладно. Допустим. Я учту это в следующий раз, но сегодня надо закончить, чтобы потом оглянуться на свое путешествие. Что осталось? Угол и мелкие детали на горе, и то, что скрыто головою Лань Ванцзи.         Хуайсан сложил лист на край стола, подтянул другой и начал писать отдельно деревья, удерживал себя, чтобы не увлекаться листвой.         Поднял голову в очередной раз, и не нашел Лань Ванцзи. Огляделся. Где-то в другом конце библиотеки шуршало. Раздавались шаги и голоса. На столе подальше валялись вразнобой книги и раскатанный свиток, как одеяло. Хуайсан поднялся, потянулся. Подумал: не заметил. Ну да, не вечно же мы тут будем с ханьгуан-цзюнем наедине.         Ученик с облачной эмблемой на плечах вернулся к столу, долго искал, куда пристроить охапку свитков. Поглядел на Хуайсана несчастными глазами, поклонился, не отпуская свитков. Хуайсан кивнул. Подумал: я тут на срок, а ты тут навсегда. Сочувствую.         Но если я не схожу на ночную охоту и не покажу там, что требуется обыкновенно показать, я тоже застряну – навечно, подумал Хуайсан. Подошел к столу Лань Ванцзи, остановился у низкой перегородки. Так, длинная, как листы орхидеи, трава, а здесь скала изгибается так, чтобы открыть угол дома, дом светлее, чем скала, между скалой и камнями внизу – светлое пространство, закрытое снизу, открытое сверху, и взгляд стремится из него прочь, как душа из сосуда, вверх, как раз на гору. Так. Хуайсан заложил руки за спину, прошел вдоль перегородки. Склонил голову к плечу.         Краем глаза заметил, что ученик Гусу Лань вернулся: мелькнуло белое. Хуайсан снова шагнул вбок, стал прямо перед свитком. Неба больше. Я смотрел снизу вверх, белая треть наверху скрадывалась, камни и деревья внизу казались больше… Хуайсан пальцем придержал губу, скусал отставший кусочек кожи. Отошел на шаг.         Белое пятно колыхалось слева. Хуайсан повернулся, вздрогнул, попятился, шепнув: простите. Лань Ванцзи стоял, опять тетрадь на ладони, опять левая рука за спиною. Хуайсан споткнулся о ящик. Лань Ванцзи сказал:         – Рассматривай. Я подожду.         С раздражением ли сказал или нет, было непонятно. Смотрел в сторону Хуайсана, правда, не совсем уж мимо. Хуайсан прошептал:         – Нет, нет, я уже все… Спасибо.         Лань Ванцзи кивнул и сел за стол.         И Хуайсан – за свой.         Подумал: надо же. Для господина с отсутствием вежливости – такой предупредительный. Хуайсан склонил голову, улыбнулся украдкой. Вытянул прядки, тщательно заправил за уши, чтобы не лезли в тушь.         Ученик Гусу Лань, весь искривившись и опершись на самый край стола, пытался заглянуть в работу. Заметил, что Хуайсан смотрит, сел прямо.         Лань Ванцзи тихо зашуршал тушью о тушечницу. Хуайсан сделал вид, что разглядывает гору, но смотрел, на самом деле, на него, на осанку и на то, как он даже в мелкие движения вовлекает всю руку с плечом. Посадка истинного каллиграфа. Если бы кто-то писал его портрет, то нужно было бы написать его с кистью. Потому что кисть – это практически меч. Совершенство формы. Я вычитал это где-то и предъявил дагэ: я занимаюсь каллиграфией для того, чтобы потом быстрее освоить дао. Но сначала нужно достичь совершенства. Какое-то время срабатывало.         Лань Ванцзи поймал его взгляд. Хуайсан быстро склонил голову. Потом выпрямился. Я смотрю на пейзаж, в конце-то концов. Лань Ванцзи тоже вернулся к письму, не стал ничего говорить или пялиться сердито, как пялятся на нарушителей этикета, чтобы они почувствовали, прекратили и устыдились без слов.         Ученик Гусу Лань лег на стол, накрыл голову книжкой и захныкал. Лань Ванцзи глянул на него, но ничего не сказал. А что так, подумал Хуайсан, я был нарушитель, а он – не нарушитель? Разве плакать от утомления и ужаса перед запутанными пассажами не запрещено в Гусу Лань?         У Лань Ванцзи болела тогда спина, подумал Хуайсан, у Вэй Усяня до сих пор, да и у меня, хотя я отделался легче. От боли люди становятся злые. Не соваться дагэ под горячую руку – первая наука нашей дружбы и моего самосохранения. А когда дагэ ранен и когда его лечат, а лечат, как обычно, больнее, чем ранят – это точно под горячую руку.         Но все равно, сказал себе Хуайсан. Все равно. Это так унизительно. Понимает ли он – насколько, объяснил ли ему цзэу-цзюнь?         Да откуда цзэу-цзюню знать, можно подумать, на него бы кто-то осмелился наложить такое заклятие. И можно подумать, он бы позволил этому редкому смелому. А не испытав на себе, не поймешь все равно. Сильные телом, мечом и заклинательскою мощью вообще много чего в жизни не понимают. Многое им – мимо, едва коснувшись толстой кожи. Даже раны их – не такие, как у меня раны.         Хотя кровь у людей одна, и плоть, даже если чувствует по-разному. Голова похожа. Наполнение головы и сердца – отличается. Чье-то сердце закалялось в воде осознания собственной силы. Чье-то – в осознании своей уязвимости.         Либо это искусственное различие, которое я провожу, чтобы две категории людей сплетались, дополняли и уравновешивали друг друга, как уравновешивает все в мире двойное различное сходство Великого предела. Чтобы привести весь мир к порядку.         Чтобы были заклинатели со своей явью, со своими отдельными телами, мыслями и манерами, и был я, и я бы никак к заклинателям не подходил, как меня туда ни приложи.         Заскрипело. Хуайсан моргнул, понял, что смотрел в свиток, пока раздумывал. Сопел, уже выбравшись из-под книжки, ученик Гусу Лань. А Лань Ванцзи вместе со скамеечкой, двигая нижней половиной, как сокол на жерди, перебирался влево. Передвинул, приподняв, и стол.         – Ч-что ты, не стоило… – Хуайсан замахал ладонью и кисточкой. С кисточки брызнула бледная тушь прямо на рукав. Хуайсан затряс им, сделал страдательное лицо: мне жаль, что произошли такие неудобства.         Лань Ванцзи оглянулся на свиток на стене, потом на Хуайсана. Подождал. Хуайсан сказал со страданием: так прекрасно, все видно. Спасибо.         Лань Ванцзи вернулся к письму.         Прогнулся и в узел завязался, угождая, подумал Хуайсан. Хорошо же его обработал цзэу-цзюнь.         Я не хочу, чтобы цзэу-цзюнь наказывал людям, как со мною обращаться. Это должны соображать сами. Это не дело цзэу-цзюня, хотя и отрадно. Но стыдно. Стыдно больше.         И Лань Ванцзи наверняка бы не захотел знать, что это цзэу-цзюнь попросил меня с ним общаться и даже дружить. Поэтому я никогда этого не скажу даже ради мести. А месть была бы хороша – одинокому растревожить его одиночество.         Хуайсан набрал туши, развел, принялся затемнять там, где должно быть темно, и доканчивать углы. Лань Ванцзи писал, грациозно изогнув шею, словно цапля.         Ученик Гусу Лань завыл под нос на одной ноте.         – Сначала не понимаешь, – сказал Лань Ванцзи, не отрываясь от письма, – потом поймешь.         – Это вы все понимаете, ханьгуан-цзюнь, – пробубнил ученик, – вам легко.         Лань Ванцзи качнул головой, и качнулись вслед прядки у лба.         Не только податель наказаний, подумал Хуайсан, и не только надзиратель. А еще и оратор вдохновительных речей. По крайней мере, с ободрением лучше, чем вовсе без него. Хуайсан поглядел на ученика и сочувственно покивал.         – Господин! – шепнул ученик тут же и подался к нему как прежде, заглядывая в картину. – Господин, пс-с-ст! – Помахал ладонью, и Хуайсан наклонился к нему, отгородил их веером от библиотеки. Ученик зашипел: – Вы понимаете в охранительных печатях для младенцев?         – Ничего не понимаю, – сказал Хуайсан с чувством. – Совершенно ничего не могу сказать о печатях для младенцев и для какого бы то ни было вообще возраста.         Ученик надул губы и пихнул себя назад на скамеечку. Хуайсан выдохнул. Пронесло. Лучше я не буду лезть, куда меня не зовет душевная склонность, а буду писать скалу, которую теперь отлично видно, и я ее, конечно, уже расположил намного правее, чем это было надо…         Лань Ванцзи начал собираться раньше. Хуайсан заметил, как он моет кисти, отвлекся на лесистую горную шапку, а когда снова поднял глаза, стол стоял пустой, на прежнем месте и в полном порядке.         И только ученик Гусу Лань, весь в развернутых свитках, все еще страдал, кряхтел и мял коленки через ханьфу.