Кролик и вьюрок

        Они встретились на ступенях. Хуайсан придержал шаг. Подпер коленом ящик снизу, подпихнул вверх, балансируя на одной ноге, перехватил удобнее.         Лань Ванцзи остановился, очевидно, поглядеть на эдакую акробатику, и Хуайсан, чтобы уж не стоять молча, сказал:         – Добрый день.         Лань Ванцзи кивнул и что-то промычал под нос.         Потому что я сам дурак, подумал Хуайсан, мы с ним как бы здоровались перед занятиями. То есть, он оглянулся на собирающихся понемногу учеников, а я ему кивнул. А Вэй Усянь, снова влезши впритирку с Цзинь Цзысюанем в двери, и снова полетевши на пол от пинка Цзян Ваньиня, крикнул: Цзи-сюн!..         При всех крикнул, и все стали смотреть на Лань Ванцзи, а у того стали наливаться глаза, и от резни всех спас только Лань Цижень, побив палкой о столп.         Ну или не резни, подумал Хуайсан, что я уж совсем думаю про него ужасы. Меня он не зарезал. Надеюсь, не только потому, что тогда цзэу-цзюнь бы его пожурил.         Так что – здоровались. А мне надо вот было сказать все равно.         Лань Ванцзи поднялся по ступеням первым, придержал дверь и стал у нее. Хуайсан тоже стал. Ящик впивался под грудью.         Лань Ванцзи показал ножнами внутрь. Хуайсан заглянул, не нашел ничего интересного, спросил шепотом:         – Что там?         Лань Ванцзи снова потыкал ножнами в золотистый библиотечный воздух. Хуайсан встрепенулся, сказал: ах, и шмыгнул внутрь, опустив голову.         Подумал: господин неоспоримых достоинств помогает обремененным, как и положено.         Расселись, как обычно: Лань Ванцзи за любимым столом, и Хуайсан напротив. Одновременно стали раскладывать принадлежности. Лань Ванцзи брал с полок, Хуайсан доставал из своего ящика и думал: как это тут можно хранить свои кисти, когда библиотека – место общее, и может прийти кто угодно и взять что угодно. На кистях, вроде бы, не написано, что они принадлежат ханьгуан-цзюню. Я бы не рискнул. Хороших кистей не напасешься: как узнают, что они у тебя есть, так одолжат и мгновенно растащат без возврата. Даже дагэ. Но он же потом, конечно, и дарит. Неважно, что не совсем те, какие мне нужны, все равно мои любимые, и пейзажи ими получаются самые дышащие.         Хуайсан разгладил лист на коврике, прижал по бокам. Сходил с чашкой за водой к кувшину у входа. Столкнулся там с Лань Ванцзи – тоже с чашкой. Подумал: приготовления – как танец с веерами. У всех одни движения, и при похожем ритме получаются красиво.         Лань Ванцзи сел, расправил ханьфу на коленях, придерживая рукава, смочил тушечницу и стал натирать тушь. Хуайсан повторял, поглядывая. И иногда поглядывал на него в ответ Лань Ванцзи.         Как сосед он совсем не плох, думал Хуайсан. Сосед по мастерской. Я бы не отказался делить помещение с ним, мы бы друг другу вежливо не мешали.         Хуайсан наметил дом, три дерева и гору. Камни внизу, скалу сбоку. Встал, постоял почти вровень со свитком на стене, посмотрел на свою работу с высоты. Вздохнул, убрал лист, положил новый. Подумал: я написал Мэн Яо прислать мне бумаги, и заодно на фонарик для церемонии. Надеюсь, до нее меня не выгонят или, еще хуже, не оставят на следующий год, и не съедят злые призраки на ночной охоте. Мэн Яо отвечал на письма короче, чем обычно: много забот, прощу прощения, молодой господин. Какие у него там заботы?         Те же самые, что у дагэ, что у Лань Циженя, который, вернувшись из Нечистой юдоли, стал совсем немилосердный, это почувствовали не одни мы с семьюстами пятьюдесятью ударами на всех. Ученики Гусу Лань, с которыми учитель занимался после приезжих молодых господ, целый день до заката, прерываясь на дела школы и на чаепитие с цзэу-цзюнем, стонали в библиотеке все чаще и все жалостливее. Не только этот с охранительными печатями, а какие-то еще новые каждый день.         Поэтому главное – закончить до того, как они сюда повалят. Поэтому я даже теперь не хожу на рыбалку с Вэй Усянем. Пропущу время – буду сидеть в компании, а компания далеко не такая ненавязчивая, как Лань Ванцзи. Да и что я там не видел: вода мокрая, камни скользкие. Рыба тоже скользкая. Наблюдать – да, это я еще пойду, давно хочу написать водную гладь, тину, камешки внизу и снующих над ними рыб, а трогать руками, и мерзнуть, и получить еще пинок и полететь на воду животом… Разве что поглядеть, как раздевается юноша без стыда. Это да. Хуайсан сунул в рот кончик кисти. Нежно взял зубами. Опомнился, вынул, загладил мокрые следы.         Подумал: еще и ждать сидеть, пока Вэй Усянь нагуляется, куда он там ходит чуть ли не каждый день, куда-то в сторону ручья и самых дальних скал Юньшеня. Где ничего нет, кроме камня и воды. Мне тоже туда нужно, подумал Хуайсан. Мне ничего и не требуется больше, кроме камня и воды. И еще уединения.         Вэнь Цинь он там ловит, думал Хуайсан, снова размечая легкими штрихами. Дом, три дерева, гора. Каждый ее пик. Чуть правее. Ель – чуть ниже. Деревья вторгаются в самое сердце горы. Сердце горы полое. Планы вплывают друг в друга, взгляд взлетает вверх, в небо. Неба снова мало оставил. Хуайсан цокнул языком, покачал головой.         Подумал: Вэнь Цинь. И Вэнь Нин. Еле-еле ходят на занятия, даже я себе такого не позволяю. То есть, именно я себе такого и не позволяю, я делаю вид, что стараюсь, это не старательного можно перевоспитывать, а старательного, но неспособного – какой толк? Вэнь Цинь и Вэнь Нин этого не усвоили. А днем их почти не видно. Вэнь Нин еще попадается по пути с луком, улыбается и кланяется, докладывает: я пойду пострелять. Будто приглашает. А Вэнь Цинь сидит себе в доме или кто ее знает, где. Говорят – Вэй Усянь не умолчал – что Цзян Яньли немного болеет, горный воздух не исцеляет все болезни сразу, а некоторые усугубляет. Да и просто – перемена погоды и высоты. И голос уважаемого Лань Циженя, добавлял Хуайсан про себя. Так-то он нормально разговаривает, но вот перечисление длинных списков всего на свете, не делая различия тона для пунктов… уморит кого хочешь! И вот Вэнь Цинь лечила Цзян Яньли, и весьма успешно. Искусная целительница, добавил Цзян Ваньинь к рассказу Вэй Усяня. Странно сказал, с аккуратной нежностью – такого от него Хуайсан не слыхал даже от пьяного, а пьяные часто размякают.         А Вэй Усянь и не заметил. И бегает до сих пор в сторону ручья, и кто его знает, может, и в сторону скалы, где гуляют Вэнь.         Почему их взяли учиться, подумал Хуайсан, посасывая кисть. После того представления, что устроил Вэнь Чао! Гусу Лань терпеливы, но не настолько.         А как откажешь Вэнь? С ними иногда слишком дорого связываться. Даже Цинхэ Нэ иногда уступает. Иногда, подумал Хуайсан. Нечасто.         Нужно тоже сходить в ту сторону, подумал Хуайсан. Скалы и ручей, камни и вода. Холодный источник, в котором что-то водится, или что-то захоронено около, или совершилась когда-то битва, оставшаяся теперь в самой природе, в бамбуке, дереве, земле и камешках под водой. В окрестностях Цинхэ много таких мест, и на такой земле лучше не ночевать.         И сова. Хуайсан с шорохом отложил лист, взял предыдущий, со смещенной композицией. Нарушил взаиморасположение – дальше можно не рисовать, в растопку или в назидание себе же на потом. Хуайсан набрал туши. Над деревьями, вторгаясь в контур горы, воспарила черная клубящаяся сова. Картина сразу просела, нижняя половина скукожилась. Как под надзором, подумал Хуайсан. На меня-то что сове глядеть, я ничего не делаю и ничем не могу быть полезен никакому клану. А вот в этом доме живет какой-то мудрец. Который если не насолил еще Вэнь Жоханю, то насолит в будущем.         Хуайсан изобразил вторую сову с распростертыми крыльями. Разбавил тушь, взял кисть «Просвещенный мастер», такую же длинную, как безымянная, но очень удобная смешанная для первого контура, и написал над домом дым. Подумал: надо было оставить пространство для пламени, самое светлое на картине пожара – это пламя… а дым – самое темное. Хуайсан набрал туши, принялся крупными и кудрявыми штрихами слой за слоем уплотнять дым, и пропущенные места рядом с ним становились светлее. Так горят поместья малочисленных кланов, которые не подчиняются Вэнь. Предположительно. Я не видел пожара, только зарево на ночном небе и дым, и хорошенько остывшие пепелища, когда проходил мимо. К свежим нечего соваться, там еще происходит всякого рода движение. Лучше не быть пойманным в движение, тем более, в такие неспокойные времена.         То ли они и правда стали неспокойны, то ли я вырос, подумал Хуайсан. В детстве, если только не попал в самый шторм перемен, все кажется покойным.         Хуайсан отнял кисть от листа, промыл и положил на подставку. Вся картина теперь съезжала в левый нижний угол: тут и камни, и скала, и черный дым. Я его, конечно, постарался вытянуть вверх и вправо, думал он, почесывая щеку. Все равно заваливается. Камни убрать? Дом тогда не будет устойчив. Скалу в другую сторону? Но это такая отличная рамка для всего пейзажа… Совы еще потерялись теперь, переставши быть самыми темными на светлом фоне. Хуайсан с силой потер щеку, вздохнул, сложил лист пополам, он тут же слипся. Хуайсан сложил его еще раз, и еще. Поднялся, прогнулся, подвигал плечами.         – Не жаль?         Хуайсан вздрогнул, качнулся назад, уцепился пяткой за скамеечку и еле-еле, замахав рукавами, устоял. Прижал руку к груди, подышал. Выпрямился. Ответил ханьгуан-цзюню со всем достоинством и величавостью:         – Что?..         Лань Ванцзи посмотрел на лист в его руке. Хуайсан тоже посмотрел. Сказал:         – А… Жаль. Но я знаю, что это учебные рисунки. Я хранил учебные, а потом стало некуда складывать. Стараюсь теперь избавляться сразу. Я, как оказалось, не заглядываю в них потом. Что освоил – то должно остаться в голове и руках. Что осталось – то твое… – Хуайсан замолчал и прижал пальцы к губам. Выбрался из-за стола, сходил к растопочному бочонку. Лань Ванцзи провожал его взглядом туда и обратно.         Я ему соврал, подумал Хуайсан. Не поэтому я его убрал с глаз долой. А потому, что это не пейзаж, пейзаж – это гармоничность, а если уж не смог себя заставить воспроизвести гармонию, со свитка мастера, тем более – не стоит этого показывать. Это то, о чем я думаю и что бы я писал, если бы не заботился о красоте и соразмерности. Водяные щупальца над Цайи и горящий дом с совами в дыму. Не надо, чтобы это кто-то увидел, включая и меня. Если закрыть глаза – я все равно помню щупальца над крышами, развалины и сову. Буду теперь помнить еще и дым.         И Лань Ванцзи видеть это не нужно. Подумает еще, что я без уважения отношусь к сокровищам Юньшеня, раз так их уродую в перерисовках.         И подумает, что я ремесленник, и пишу для развлечения публики, которая не понимает величественности пейзажа и ищет в картинках развлечений. Или, еще хуже, что я сам таков. Пишу только красивых господ и госпож, и ужасных чудовищ, чтобы испугать, и поразительные и не существующие диковинки, и одних и тех же птиц на веера прелестниц, и пионы без смысла, а лишь с надеждой, что с символом богатства на стене в доме оно и заведется. И иллюстрации для неприличных книжек. Что я ремесленник.         Хуайсан подвигал плечами, сел было, но стал разглядывать лист сверху и задумался. Вышел из-за стола посмотреть свиток чуть ближе, упер руки в бока. Покачался с пятки на носок, отклячивая зад. Шагнул вперед, но к нему подвинулось белое, и Хуайсан вспомнил и отошел от Лань Ванцзи.         Лань Ванцзи писал. Хуайсан привстал на носки, вытянул шею. Подумал: ах. И не замирает же рука на сложных чертах, долго он их, значит, выписывал, чтобы теперь не думать над совершенством формы, а лишь делать в уме нужные внутренние движения. Да и они, когда долго старался, уже будто сами собою.         Лань Ванцзи глянул на него. Хуайсан упал на пятки и резко, так, что волосы хлопнули по ханьфу, отвернулся к свитку. Вытянул прядки.         Лань Ванцзи подвинулся вместе со скамеечкой. Хуайсан замахал рукой, воскликнул:         – Нет, нет, не надо! – Побил себя пальцами по губам, зашептал: – Мне прекрасно видно и без того.         – Подходи, если нужно.         Нужно, подумал Хуайсан. Снять бы вообще свиток и списывать каждый-каждый штрих… Он поглядел на Лань Ванцзи, медленно обошел перегородку, поднялся на возвышение. Осторожно, чтобы не наступить на край ханьфу, подобрался ближе, встал напротив свитка. Сунулся к самой бумаге. Отклонился, чтобы не загораживать свет, потом в другую сторону. Подвигал языком во рту. Вот, значит, это как… здесь по мокрой, и мастер не стеснялся… а тут уже не расплывается, внизу – нет, а на горах деревья – да, но не так, это кисть была хорошо увлажненная... Хуайсан покусал губу, помог пальцем, ухватил зубами кожу у самого уголка. Вот тут что происходит, значит… и линии камней внизу – раз и два, две лежащие друг на друге кривые, как волны. И вся нижняя треть будто плывет, а дом – будто лодка… а вдали – горы, о которые она разобьется. И деревья будто прибитые дождем, но на остальной картине не дождь, а тяжелый туман. Возможно, это шторм. Возможно, вода в виде водопада или реки здесь не просто забыта, а подразумевается – как озеро. Как озеро Билин. Это ведь не спокойная картина. Не благодушная, точнее. Цвета глухие, как при затянутом небе.         Хуайсан отклонился, отступил подальше, стукнулся пяткой о перегородку, пискнул, взмахнул рукавом. Оглянулся, подумал: и затылком об пол хрясь. И ногой запутаться между столбиками перегородки и, падая, услышать хруст. Было бы просто отлично. Хуайсан сглотнул, помахал ладонью на лицо, медленно подышал через напряженные губы. Под подбородком заныло, и в рот хлынула слюна.         – Осторожнее, – сказал Лань Ванцзи.         – Падать в библиотеке запрещено правилами Гусу Лань, – пробормотал Хуайсан.         – Нет. Но указано смотреть, куда идешь.         Хуайсан покивал. Подумал: сколько смеха вокруг, когда я спотыкаюсь. Заклинатель должен ступнями, не глядя, чувствовать землю и пол. Как ты собрался воевать? И это – единокровный брат чифэн-цзуня.         Хуайсан поджал губы. Подумал: да сколько угодно. Ханьгуан-цзюнь сделал мне замечание. Как будто никто этого не ожидал. Ему наверняка не понравится, если я стану делать замечания, положим, его письму… Хуайсан покосился. С первого взгляда придраться было не к чему. Ладно, подумал Хуайсан. Он долго потел, чтобы достичь идеальной формы, что уж обижать труд.         Да и проткнет он меня, вон меч лежит, я чуть не зацепил его ногой. Я как-то это забываю. Совсем стал смелый, не надо так, ни к чему хорошему, кроме опасных приключений, где «приключений» – меньшая часть, а «я чуть не погиб» – большая, не приводит.         Хуайсан смотрел на картину. На белом, не тронутом листе неба словно нависли невидимые тучи. Хуайсан склонил голову к одному плечу, к другому. Блестит больше, чем «Крылья цикады», но впитывает далеко не так, на «Крыльях цикады» попробуй применить точную кисть… у меня-то дым получился гуще, чем получился бы на хорошо впитывающей влажной. Ладно – дым, нет здесь дыма. Зачем – блестящая? Блестящая – для парадных картин, для солнечных сцен, для ярких птиц и блистающих потоков, для красавиц в шелках.         Я не прав? Мастер написал здесь солнце?         – Если ханьгуан-цзюнь разглядывал этот пейзаж, то как он его нашел? В каком настроении?         Лань Ванцзи поднял кисть от тетради, положил на подставку, отпустил рукав, сложил руки на коленях, и только тогда обернулся.         Хуайсан попятился. Подумал: извиняться и убегать, и лучше я впредь буду сидеть среди юных тугодумов Гусу Лань, чем с ним. Он – хороший сосед по мастерской, а я негодный. Хуайсан поклонился, шепнул: не желал мешать. Немедленно прекращу.         А Лань Ванцзи смотрел не на него, а на пейзаж, развернувшись на скамеечке и сложив ноги на сторону.         – Я не хотел отвлекать ханьгуан-цзюня от занятий, – проговорил Хуайсан хнычущим голосом, сцепил руки над поясом. Попятился. – Я больше не стану. Я привык говорить сам с собой, когда пишу…         Замолк. Как-то все по-дурацки. Оправдания. Блеяния. Правильно говорит Вэй Усянь. То есть, не правильно, но почему-то он это сказал ведь.         Лань Ванцзи встал рядом со скамеечкой, и Хуайсан отшагал от него еще дальше. Лань Ванцзи заложил руку за спину, как уважаемый Цижень. А другой нужно пригладить бороду, если бы у Лань Ванцзи была борода.         – Не разглядывал, – сказал Лань Ванцзи.         – Конечно, конечно, ханьгуан-цзюнь в библиотеке занят, а не смотрит по сторонам, что крайне разумно, ханьгуан-цзюнь подает нам всем пример…         Лань Ванцзи медленно повернул к нему голову. Хуайсан замолчал. Подумал: опять сказал глупость. Мало того, что не по делу, так еще и будто в издевку. Нет ведь. Он, может, правда по сторонам не глядит, а глядит в книгу.         – Это хорошо и достойно, – сказал Хуайсан самым серьезным тоном. – Не отвлекаться во время занятий. Меня учителя сильно ругали за это…         Лань Ванцзи опять на него посмотрел. И опять – вернулся к свитку.         Хуайсан потискал руки. Руки были влажные, словно он только что смочил их вместе с чашкой для воды.         – Этот – нет, – сказал Лань Ванцзи. – Другие – да. К этому спиной.         Хуайсан засмеялся, прикрылся было веером, но веера в руке не оказалось, и он прикрылся рукавом. Сказал: да, да, и правда, как я не подумал.         – Осень или зима, – сказал Лань Ванцзи. – Холодно. Недалеко видно.         Хуайсан поглядел на свиток. Сказал вполголоса:         – Да. Правда, прохладно. Деревья не в процветающей поре. Но это какая-то не печальная осень, как мне представляется, а тревожная.         – Да, – сказал Лань Ванцзи.         Придержал ханьфу и сел на место.         Хуайсан поклонился ему и сказал с искренностью:         – Спасибо за мнение. Оно мне поможет.         Лань Ванцзи кивнул.         Хуайсан подумал: если бы тот несчастный ученик Гусу Лань с охранительными печатями попросил, Лань Ванцзи рассказал бы ему про печати. Он всегда готов рассказать на занятиях, когда никто не знает, что там спрашивает уважаемый Лань Цижень. А вопросы у него пошли такие, что даже Вэй Усянь опускает иногда голову, чтобы не спросили, и листает книжку.         Надо же. Поговорил со мной, а я ведь его отвлек. Хуайсан сошел с возвышения, вернулся к столу. Улыбнулся украдкой. Подумал: да я верчу самыми пугающими заклинателями, как хочу. Да я превзошел в смелости древних героев. Да мое величие попирает дворцы небожителей.         Покачал сам себе головой. Подумал: холодно, да. Тревожно. Тревожность – это обещание чего-то дурного. Долгой зимы. Это осень, и от скрытой воды идет пробирающий до костей туман. Может быть, и не будет бури, просто низкое небо висит над деревьями и одиноким домом, а недостижимые – нет ни моста, ни дороги – горы виднеются вдали исполинской своей вечностью. Дом и человек, который в нем живет – далеко не вечен, не зря он изображен такими светлыми линиями, и никаких почти украшений, и неброская крыша без драконов.         Я бы добавил еще дымок. Не дым пожара, думал Хуайсан, а дымок очага. Белые перья светлее на темном фоне, ветвь чернее под шапкой снега. Холод холоднее в присутствии малого тепла слева и снизу, в самом углу.         Мастеру, однако, удалось и без дымка. Дымок выдает ветер, а здесь его нет, ель стоит прямо, лапы в разные стороны, и три дерева… Хуайсан смочил кисть для набросков без имени. Подумал: без ветра еще хуже. Обещание ветра и обещание дождя. Обещание ненастья. Не люблю, когда дагэ уходит на ночную охоту в пасмурные дни. Сердце не на месте больше обычного. Солнце и ясное небо само по себе не охранит его, если что, конечно же, но я хотя бы переживаю эти часы и дни лучше в солнечную погоду, которую человеческая натура видит как обещание сбывшихся надежд.         Хуайсан потрогал губы кончиком кисти. Мэн Яо писал, что все с дагэ хорошо. Да и сам дагэ писал – в обычной манере. Может быть, не так уж там у них все и суматошно, раз он нашел время. По крайней мере, пока не война. Война – пока не у нашего порога.         Хуайсан посмотрел на свиток. Прищурился. Гора, оказывается, не прямая, а главный пик чуть уходит влево. Словно время склоняет даже гору. В рифму к прижатым будто непобедимой и невидимой силой деревьям. Как я не заметил раньше?         Он отодвинул лист с уже намеченными главными фигурами, положил новый. Отмерил чуть больше пространства сверху, чем видел со скамеечки. Во-первых, снизу вверх смотрится не так. Во-вторых, небо заставит даже гору кланяться, не то что какого-то там жителя домишки в углу. И поле… поле я бы написал еще меньше. Чтобы было больше свободного места, холодного водяного пара, скрытой бури внизу. Или совсем бледно, у мастера – бледно… почему-то мастер написал это поле. Хуайсан отклонился, поглядел на свой лист. Да потому что картина тогда развалится, вот и вся загадка. Просядет вправо. Это будет уже не тревожно, а катастрофически. Здесь же особенное чувство: все пока что хорошо. Просто солнце скрылось, и где-то шумит вода, и шторм то ли будет, то ли нет.         Хуайсан передернул плечами. Потер замерзший нос.         Подумал: когда и где написана эта работа? Это многое бы прояснило. Тоска по дому? Воспоминания о доме, где произошло что-то плохое? На картине еще не произошло, только предчувствие в самой природе. Можно ли по природе угадать, что грядет что-то ужасное? В том году были вполне обычные весна и лето. И – дымы там, где прошли Вэнь. Беженцы в деревнях вокруг Цинхэ, а потом и в самом Цинхэ. Их нелегко отличить от просто бедняков, прибывших в город за лучшей жизнью. Но у них гораздо более захватывающие истории. Не такие, как про призраков, которые мучают целое поселение и изгоняют оттуда всех, кто не успел сойти с ума, но послушать очень даже можно, особенно, когда рассказывают не мне, а лавочнику, а я просто стою рядом и выбираю кисточку к очередному вееру. Рассказывали бы мне – мне следовало бы сочувствовать, и охать, и делать исполненное ужаса лицо, и давать монетку. Монетку я, положим, могу бросить и так, а слушать лучше – рассказанное другому, когда душевных движений ожидают не от тебя.         И так все-таки легче, не так потом примеряешь на себя. Не так долго ходишь вдоль стен Нечистой юдоли и убеждаешь себя, что они непробиваемы, и что Цинхэ Нэ – это не какой-нибудь клан на одно небольшое поместье, Вэнь и кто бы то ни было не спешат враждовать открыто, только меряются силой у границ, как всегда, но так было – всегда, и граница не так и близко к Юдоли, и ничто дурное точно не докатится досюда…         Хуайсан глубоко вздохнул. Потер шею сзади, под ухом, и щеку, и снова нос. Маленький дом под огромной горой, и даже гору искривили перемены. А дома-то вообще теперь уже и нет, или он опустел и стал крошиться от недосмотра, но только дом на картине еще не знает о своей несчастливой судьбе, а художник – знает и подает знаки. Прошлое и будущее совмещены в одном пейзаже, как и положено по канонам. Почему я не подумал об этом, размышлял Хуайсан, покусывая губу изнутри. Дом – прошлое. Гора вдали – будущее. Время движется вглубь вслед за нашим взглядом.         Хуайсан взялся за кисть. Подумал: так можно написать и жизнеутверждающий пейзаж: неуютное настоящее на переднем плане, цветущее будущее – на заднем. Это был бы свадебный подарок какой-нибудь парочке, которая недолюбливает друг друга. Потом бы прижились, проросли друг в друга. На заднем плане тогда должен быть дворец или что-то еще величественное. Тоже гора. Или освещенное солнцем озеро, избавленное от чудовища.         Опустелый Цайи и озеро Билин вдалеке. Над водою носится солнечный ветер.         Хуайсан принялся зарисовывать прямо на размеченном листе.         Когда поднял голову, потому что стала жаловаться шея, Лань Ванцзи за столом уже не было. Скамеечка стояла ровно.