Кролик и вьюрок

        Хуайсан оступился и чуть не уронил ящик. Постоял, расставив ноги и тяжело дыша, пока мир не вернулся к устойчивости.         – Осторожнее на лестнице, – раздалось сзади.         Хуайсан обернулся, поклонился, насколько мог. Сказал:         – Я стараюсь изо всех сил, ханьгуан-цзюнь.         Лань Ванцзи кивнул ему. Посмотрел на ящик. Спросил, едва заметно качнув ножнами:         – Тяжело?         – У подножия лестницы – совсем не так тяжело, как на ее вершине! Как говорят об относительной природе веса… ну, знаешь, десять цзиней на равнине – это целый дань, если долго и в горку… – Хуайсан подпер ящик коленом, подбросил. Растянул губы в улыбке.         – Зачем таскать?         – У меня тут все хранится, что мне нужно, как же не таскать, ханьгуан-цзюнь?         – Оставить там, – сказал Лань Ванцзи и показал ножнами вверх, к библиотечным узорным дверям.         – Я боюсь, что… – Что сопрут, подумал Хуайсан, но как это так, объявить при нем всех, кто посещает библиотеку, ворами, в том числе и его и цзэу-цзюня? Если Лань Ванцзи может не так понять, скорее всего, он поймет не так, и Хуайсан опять подбросил ящик, прижал к животу плотнее и сказал: – Я боюсь, что найдут и будут трогать. Я не люблю, когда мои вещи трогают. У меня там порядок.         – Да, – сказал Лань Ванцзи. – Тоже не люблю.         Хуайсан улыбнулся, проговорил вполголоса: вот видишь.         Лань Ванцзи развернулся и продолжил путь наверх. Хуайсан пристроился за его белою спиною. Лань Ванцзи придержал ему дверь, Хуайсан поблагодарил. Все как обычно, как уже много дней подряд. Но сегодня настала смена сезонов, мир повернулся на некоторый угол. Хуайсан поставил ящик не напротив любимого стола Лань Ванцзи, а у той же центральной колонны и полок, только с другой стороны – где крутая лестница на второй этаж, и ширма цзэу-цзюня. И белое плечо Лань Ванцзи видно между полками, если повернуться. Хуайсан сунулся в просвет, поглядел на свое предыдущее место и на край стола, над которым сновали белые руки. Вот разложили кисти, вот расставили все после слуг как положено, вот аккуратно подписанная тетрадь… Хуайсан сунул голову в ячейку дальше. Руки прекратили двигаться, и взор Хуайсану занавесили волосы, а потом появился край лица. Хуайсан дернулся, стукнулся макушкой, косы и заколка впились в череп, и Хуайсан втащил в ячейку и руку, потер около. Помахал Лань Ванцзи.         – Ты – там? – спросил Лань Ванцзи. – Почему?         – Там озерный пейзаж с малахитовыми горами, я теперь стану изучать его. Если это позволено в библиотеке.         Лань Ванцзи кивнул, волосы колыхнулись. Эк он скрутился, подумал Хуайсан. Двигая задом, выбрался из ячейки, взял чашку и пошел наливать воду. Лань Ванцзи стоял у бочки со своей, полной, но не уходил. Хуайсан придержал рукав, набрал воды и сказал:         – Там не такой прекрасный свет в это время дня, но зато сама работа хорошо освещена. Я намерен скопировать все, что у вас здесь висит! Я говорил это, кажется…         Лань Ванцзи сказал: мгм.         Хуайсан потер поясницу. Они направились обратно, и Хуайсан сначала проводил Лань Ванцзи до его стола. Сказал:         – Это недурная идея – не таскать ящик, но сейчас это совсем невозможно, пейзаж в цвете. Ты обращал внимание? Земляной и зеленый.         Подождал секунду. Если Лань Ванцзи захочет ответить – то ответит, если нет – то всякий вопрос может быть риторическим, главное, не пялиться на него, будто ждешь ответа немедленно. Это пугает, это Лань Цижень любит на занятиях, а я и так-то ничего не знаю, а когда он ожидает, что я сейчас, немедленно, выдам что-то, к тому же, верное…         – Не обращал, – сказал Лань Ванцзи.         – В следующий раз будешь проходить мимо – посмотри, как там интересно мелкая трава и подлесок, такой мшистый эффект, будто это и не горы, а валуны во мху, так и хочется потрогать. – Хуайсан потер влажное запястье, пробормотал: – Особенно впитывающая бумага… Для Юньшеня необычная гамма. У вас здесь по большей части, – Хуайсан показал чашкой на один, второй и третий свиток на торцах полок, – либо в одном цвете, либо в голубой гамме. К общим цветам интерьеров… Ладно, – Хуайсан кивнул, вода в чашке качнулась, он замер, напрягая руку. – Уф… Ладно, за работу!         Лань Ванцзи кивнул, обошел столик и сел. Расправил ханьфу на коленях. Что за идеальный во всем господин, подумал Хуайсан. Ни капли чернил мимо, ни пятна на ханьфу, чего обычно не избежать за каллиграфическими занятиями, ни лишнего глупого слова. Будешь меньше говорить – натуральным образом скажешь меньше глупостей, думал Хуайсан, устраиваясь сам. Может, и прав Вэй Усянь. Вот что я рассказываю Лань Ванцзи про цветовую гамму его же дома? Он заклинатель, он отлично смотрит по сторонам, не спотыкается о порожки и не натыкается на стены. Как-нибудь уж заметил, как под родными крышами все устроено. В библиотеке, тем более, где он каждый день.         И может быть, Вэй Усянь прав еще и в том, что у Лань Ванцзи есть зазноба. Не может же быть Вэй Усянь не прав решительно ни в чем. Наверняка есть, просто Лань Ванцзи как благовоспитанный господин не выставляет этого напоказ. Вот его нужно тоже было взять в наш разговор про красавцев и красавиц.         Хуайсан качнул головой, развернул бумагу. Подвигался на скамеечке, поискал, как бы не заслонять собою свет. Спине было тепло, словно книги и свитки на полке медленно тлели. Хуайсан оглянулся. В ячейки просвечивало белое.         Нет, Лань Ванцзи с нашим разговором никак бы не сочелся. Нельзя представить его на камне в окружении непристойных книжек и братьев Цзян. Если бы только Цзяны говорили по делу, и я бы говорил. Как сложно представить братьев Цзян в библиотеке, рано или поздно они начнут кидаться друг в друга тушечницами. В прошлый раз Вэй Усянь вон что устроил, и «убирайся», видимо, взял за повеление больше тут не появляться. Хуайсан улыбнулся. Как я делал с учителями, а потом с самым честным видом говорил дагэ, который поймал меня не в учебном зале, а на рынке Цинхэ – они меня сами выгнали.         Хуайсан набрал туши, развел, уставился на пейзаж напротив. Сунул кисточку в рот. Горы как волны – стремятся вправо. Выходят из плоского озера и накатывают на берег, а вот эти валуны – словно пена, отрывается и падает назад. На заднем плане то же самое – слева более пологие склоны, и поднимаются вправо. Хуайсан почесал концом кисти в косах, потрогал пальцами вокруг, поморщился от короткой боли. Принялся размечать на листе. Берег слева немного привстает, а потом опускается в озеро, это уравновешивает общий взлет… а город на этом берегу и вовсе плотно лежит на горизонте, как по линейке. Город такого же земляного цвета, что и края берега. Что за необычная гамма, я редко вижу такие зеленые картины. Меньше цвета – больше изысканности, если ты умеешь передать цвет одним обещанием цвета, то ты достиг мастерства. Приглушенный зеленый для травы и мха, и серый для камней и стволов, и яркие цветы, на цветы вот как раз нечего жадничать. Кроме сливы. Переборщишь с красным – слива из элегантной дамы переродится в пошлую девицу. В юношу даже, который в увеселительном квартале одевается как девица. Красный – для печати.         Свет понемногу становился ярче, Хуайсан передвинул скамеечку на место. Хуайсан взял кисть в рот, уставился на пейзаж. Подумал: мастер совсем не постеснялся с цветом. Никакой сдержанности, разве что в нежнейшем контуре, а у гор на заднем плане контура нет и вовсе… либо я не вижу отсюда. Какой яркий земляной, почти желтый, словно берег – песчаный, словно дома покрыты желтым лаком. И сосны тоже желтые. Хуайсан улыбнулся. Будет весело. Сдерживаться – приятно, потому что результат потом хвалит тебя. Не сдерживаться – приятно, потому что есть что-то в том, чтобы взять контур и, не видя оригинала (в сборниках их обычно и не бывает), подобрать красавице цвет ханьфу, такой яркий, как захочется, потому что красавице нечего уже скромничать, у нее ноги задраны выше головы. Писать ярким цветом вокруг белых бедер и зада, расписать сапожки листами, а рукава – цаплями. Сделать так, чтобы на заколках сияли камни. Это не искусство в полном смысле, но это весело, и у меня даже получалось продавать такие картины.         Хуайсан наметил домики, край пагоды у самой высокой горы, поднял голову. Малахит скрылся за белым облаком. Хуайсан положил кисть и принялся смотреть на Лань Ванцзи, который смотрел на картину. Изысканный господин любуется пейзажем. Что может быть лучше.         Лань Ванцзи коротко обернулся, шагнул в сторону.         – Нет-нет, ты не загораживаешь, мне видно, – сказал Хуайсан.         Лань Ванцзи не вернулся на место, а так и остался сбоку. Поглядел на Хуайсана. Спросил:         – Что смешного?         Хуайсан схватил веер, раскрыл и спрятал за ним рот. Сказал:         – Ничего. Я не веселюсь в библиотеке, я подозреваю, что это запрещено.         – Это смешная картина?         Хуайсан улыбнулся шире. Положил веер, кряхтя и гремя инструментами, когда задевал их рукавами, выбрался из-за столика. Подошел к Лань Ванцзи и тоже стал смотреть на картину. Сказал, покачав веером:         – Ханьгуан-цзюнь знает про скрытый юмор! Только он обычно встречается в изображении цветов и птиц или в анималистическом жанре, и там нужен какой-то контекст… У цветов, птиц и животных, как ханьгуан-цзюнь, конечно же, знает, и я, надеюсь, не утомляю его очевидным, свои значения, и очень ясные. Поэтому так легко изобразить насмешку, тем более, цветы и животных кланы выбирают себе на эмблемы. Когда-то имел у нас хождение обезумевший бык… Или животные, которые попадают в глупые ситуации. Если не знать, о ком это, можно расценить как просто зарисовку звериного баловства. Что тоже бывает смешно. Или увядшие цветы – для какого-нибудь состарившегося, но не обретшего мудрости мужа. А с пейзажем, как ханьгуан-цзюнь, конечно же, знает и без меня, сложнее, потому что гора, и вода, и тучи принадлежат всем и никому, только Небу, они не привязаны ни к временам, ни к персоналиям, они вечны, да и как их заставить вести себя глупо? Это очень сложно! – Хуайсан покрутил веером. Поглядел на Лань Ванцзи. Тот, видно, слушал, потому что смотрел, в свою очередь, на Хуайсана. Хуайсан сказал смущенно: – Я говорю такие общеизвестные вещи.         Лань Ванцзи сказал:         – Мгм.         Он не любит не по делу, подумал Хуайсан. Сердце забилось скорее, и ладони стали скользкими. Рассказывать всем известное – это явно не по делу. Это просто сотрясание воздуха, когда больше нечего сказать. Как стыдно.         – Я прошу прощения, – сказал Хуайсан, – что мои речи состоят из общих мест. Мне обычно не с кем поговорить даже об общих местах… Почему ханьгуан-цзюнь решил, что это юмористическая картина?         – Ты улыбался. Будто что-то смешное.         Хуайсан закрылся веером до лба. Выглянул. Лань Ванцзи смотрел на него молча и пока не выгонял из библиотеки. Хуайсан опустил веер до шеи и пробормотал:         – Я приятно взволнован, что можно поработать с яркими цветами. Это весело. Правда? Не стесняться, сделать ярко, и смотри, какой тут песок… Мне просто нравится. – Хуайсан развел руками. – Я знаю, что это не вполне сочетается с хорошим вкусом. Но нельзя ведь отрицать, что в несдержанных цветах есть несдержанное удовольствие? Заполнить форму цветом… – Он прижал веер к груди и вздохнул. Возвел глаза к потолку. – Ах. Я предвкушаю. И попробовать краски, я не все из них еще пробовал, как раз набрал новенькие для Юньшеня. Не осуждай меня, у каждого есть то, что ему нравилось с детства. Мне с детства нравилось малевать. Я счастлив вернуться к этому простому наслаждению, раз уж есть, – он показал веером на картину, – повод. Тебе ведь тоже что-то нравится просто так, потому, что нравится, а не потому, что это приносит отличный результат?         Лань Ванцзи помолчал. Отвернулся к картине. И Хуайсан тоже отвернулся, чтобы не смотреть на его сосредоточенное лицо и не заставлять думать прилюдно. Хотя я сам никуда не делся, подумал он, отвести взгляд – это почти что оставить в уединении.         – Сражаться, – сказал Лань Ванцзи.         Я так и думал. Хорошо, что не сказал «впитывать мудрость учителя», тогда я не знал бы уже, что и делать с таким ужасным враньем. А если не вранье – то я не знал бы, что делать с таким далеким от всего земного соседом по библиотеке.         Не потому ли он взял на себя надзор и наказания? Хуайсан покосился. Изысканный господин любовался пейзажем. Изысканный господин гоняется за нарушителями и скрещивает с ними мечи, как с Вэй Усянем в первую ночь у стены, и получает удовольствие. А я не поверил цзэу-цзюню, когда он сказал, что Лань Ванцзи сам выбрал эту роль. А может, ему нравится, не так сложно в это поверить. В Нечистой юдоли таков каждый первый, дай им палку – изобьют друг друга палками, дай им кисть – истыкают друг друга кистями. Редкие тихие как-то отпадают со временем, пропадают в безвестности или на тихих должностях сборщиков податей, либо от некуда деваться научаются месить пыль и рубить соломенных болванов, а эти быстро становятся прославленными воинами и защитниками Цинхэ и сопредельных земель. Просто нравится им размахивать оружием, палка это или дао. Нравится носиться и сбивать друг друга.         – Ты в детстве был из тех, кого называют безугомонник? – спросил Хуайсан. – Не сидел на месте, носился и бил учебным мечом по кустам?         – Бегать запрещено в Гусу Лань.         Хуайсан поглядел на серьезный профиль и только и сказал: а.         Подумал: а я только представил маленького Лань Ванцзи, которого было не поймать, который напрыгивал, как хищник, на враждебных лягушек и бабочек.         Да нет, откуда я это взял, когда нас оставляли вдвоем, он никогда не предлагал мне подраться, а сидел себе и сидел смирно. Тихий ребенок, сдержанный господин. Как так получилось?         Так и получилось. Бегать запрещено в Гусу Лань. Ходить надо степенно. Наверняка и бить кусты палкой тоже запрещено.         Он гоняется за нарушителями, а я буду сейчас писать цветом, и как мне будет хорошо. Хуайсан улыбнулся. Подумал: надо же, по мне это видно, раз он заметил и посчитал, что где-то тут зарыто что-то веселое.         – Вот между прочим, ты прав, бывают и юмористические пейзажи! – воскликнул Хуайсан. – Сейчас ты меня поправишь, наверняка ты знаешь эту картину с налепленными где попало домиками. Везде, где разумный плотник их бы не построил, без всякого порядку и толку. – Хуайсан хохотнул, прикрылся веером. – Вот это было смешно! Я забыл мастера, стыдно…а ты точно знаешь! Ты же все знаешь.         Поглядел на Лань Ванцзи. Лань Ванцзи молчал, лицо у него было сложное, а потом он развернулся и пошел. Хуайсан сказал было вслед: я что-то сболтнул? Удержал себя. Не хочет разговаривать – не надо заставлять. Но что я такого сказал? Или я ошибаюсь, и нормальное у него было лицо? Как по нему угадаешь, спокоен и спокоен. Может, это мирное спокойствие, а не сдержанное внешнее.         Хуайсан потер уголок глаза. Картина расплылась малахитовыми пятнами.         Будет жаль, если я сказал что-то обидное и спугнул его. Даже не понял.         Просто утомил болтовней. Слишком много говорю, и не по делу. Он терпел-терпел, и в конце концов больше не смог. Я навязался, как Вэй Усянь… с другой стороны, он сам подошел рассмотреть пейзаж.         С третьей стороны, это ведь не приглашение забить ему уши беседами.         С четвертой, он сам меня спросил, что смешного. Ничего смешного, но много веселого.         С пятой, зачем мне было спрашивать про его детство? Веселое ли было детство – расти под надзором уважаемого Лань Циженя. Я не знаю, доживу ли до конца учебы, а тут – много лет, и ребенком… Хорошо, конечно, когда брат у тебя – Лань Сичень, как я мечтал, чтобы он был мой брат… но один только брат, какой бы добрый ни был, не поменяет всех правил разом.         Наступил на больную мозоль, подумал Хуайсан. Я черствый, оказывается. Никогда о себе этого не знал. Он оглянулся к полкам в центре зала. Он стоял – или Лань Ванцзи сидел – так, что белого было совсем не видно.         Хуайсан вернулся на место. Разгладил лист. Обернулся. Сквозь ячейку просвечивало. Просунуть руку с веером и ткнуть в спину. Чтобы усилить эффект. Лань Ванцзи, очевидно, не любит, когда его трогают. И не любит, когда топчутся по тому, о чем лучше бы не думал. Как Вэй Усянь: сирота, мол, Цзи-сюн. Как-то он из него это выудил. Тоже вряд ли приятный получился разговор. Пьяный… Лань Ванцзи, что ли, разговорчивее, когда пьяный? Я не заметил. Хорошо, что у меня хватило ума с ним тогда не общаться, все бы напортил, и мы бы тут так мирно теперь не сидели.         Лань Ванцзи встал, – шумнее, чем обычно, или показалось? – обошел столы и стал взбираться по скрипучей лестнице позади Хуайсана. Хуайсан замер. Шаги позвучали коротко наверху и пропали.         Хуайсан подвинул ящик, принялся вынимать керамические шкатулки с порошками краски. Малахитовая пудра для холодного зеленого, желтый для песка и чтобы смешать с малахитом, и получился теплый зеленый для травы и вон для той ивы. Азуритовая пудра – для голубого в горах, для воды в озере с зелеными отражениями – если смешать с малахитом, и для совсем холодного зеленого у горы на первом плане.         Все-таки мастер сдержался и не наделал пятен всех цветов, как делал я. Все, что было – все на лист! Выходила какофония, но мне нравилось, ярко, и мне казалось неполным – азурит без охры, малахит без кармина. Если ханьфу красное, свадебное, то фон и синий, и зеленый, а солнце желтое-желтое! И темные деревья с яркими цветами, точно как я видел на настоящих взрослых картинах.         Хуайсан открыл замок и выдвинул из ящика нижнюю секцию. Достал и разложил легкую жаровенку, поставил чашку. Сходил за водой мимо пустого стола Лань Ванцзи. Нагрел воды, растопил пудры, добавил в малахит и азурит желатинового клея, который сделали ему вчера слуги. Пудра – пудра и есть, без клея осыплется…         Поглядел на картину. Подумал: я ничего такого не сказал. Ничего недоброго, ничего такого уж глупого. Нормальный разговор о детстве, многие были бы рады, что ими вообще интересуются в этом ключе. Кто у меня последний раз спрашивал, что я любил в детстве? Не Вэй Усянь и Цзян Ваньинь, хотя мы с ними проводим много веселого времени. И я не спрашиваю. Хотя мог бы. Но это как-то глупо и совсем не в тон нашим беседам про самых завидных красавцев на обучении Гусу Лань.         Хуайсан набрал на белое блюдечко малахита и охры, принялся понемногу смешивать. Щедро намочил бумагу кистью «Лепесток». Ну, посмотрим, как мастер развлекался с этим пейзажем. Все-таки удержался, сохранил ограниченную гамму, а не как я когда-то. На то он и мастер. Все равно будет весело.         Может быть, нужно, как мастер, все-таки от чего-то удерживаться, чтобы получилось хорошо? Даже если почувствовал свободу. Осмелел я, подумал Хуайсан, давно он не закрывал мне рта.         Скрипнула лестница. Хуайсан замер, не дыша. Зашуршало за полками. Хуайсан оглянулся на шевелящийся, как занавесь от ветра, белый.         Подумал со старанием: будет весело.                 Они сошлись в нижней трети лестницы. Хуайсан поклонился. Лань Ванцзи не кивнул и не глянул в его сторону, а будто ускорил шаг, хотя, скорее, это Хуайсана задерживал на месте, как якорь, ящик и новая, покрепче, жаровенка сверху. Предыдущая развалилась самым позорным образом, когда Хуайсан ее складывал. Вот так и вози новые вещи в путешествие, хорошо, что ему нашли тут новую. Могли бы не найти, слуги – не Мэн Яо, нельзя рассчитывать, что они добудут все, что мне надо, из самого горного воздуха.         К дверям Хуайсан уже хватал ртом воздух, и одновременно пытался сдуть прилипшую ко лбу прядку, которая концом возила теперь ему по носу. Затряс головой, голова закружилась, он чуть не упал и не покатился – к самому низу, собирая каждую ступеньку хребтом и костями. После такого – не подняться. После такого я сам буду как сюжет для картинок про то, как у некоей заклинательницы муж упал со скалы, но она его нашла, и им это нисколько не мешает, главное – разобрать ворох перекрученных рук и ног и добраться до самого главного. Самое главное не ломается, там нет кости. Но можно размозжить. Такие картинки тоже есть… Хуайсан сглотнул, перестал смотреть вниз, поставил ящик, открыл сам себе дверь и вдвинулся вместе с поклажей внутрь.         Протащился мимо Лань Ванцзи за привычным столом. Он не поднял и головы. И у бочки они разминулись. Хуайсан поджал губы, глядя в его спину. Обошел полки нарочно с другой стороны, так, чтобы не встречаться с ним. Не хочет – и не надо, буду навязываться – он захлопнет мне рот. Не буду я снова в этом униженном положении. Но для этого можно постараться и самому, тем более, какое тут старание – просто сидеть на месте, Лань Ванцзи и сам прекрасно умеет ходить мимо меня, не замечая, будто мимо пустого места.         Скрипнула лестница. Хуайсан обернулся. Лань Ванцзи сошел со ступеней, как облако слетело с вершины горы. Держал внушительную, аж двумя руками, стопку книг, и свитки на локтях у груди. Некогда ему, подумал Хуайсан, вот и все. А я надумал себе. Может быть человеку некогда?         Я ведь не сказал ничего дурного. Не хотел ничего дурного тем более. И так всю ночь ворочал наш разговор так и эдак! Как можно на это обидеться? Обидное слово? Может быть, его ругали этим словом? Но как я должен был это угадать?         Не понравилось, что лезу, что называется, в душу. Хуайсан засопел. Не любит чужих прикосновений – и наверняка не любит любопытных собеседников! Две хорошо сочетаемые черты. Я тоже не люблю. Но я бы не оскорбился на предложение рассказать про детство. Детство почти все любят, невинность свою и беззаботность, и чувство, что все еще будет, и веру взрослым, что ты не один.         Я не хочу об этом думать, сказал себе Хуайсан. И не буду. Я не сделал ничего дурного. С пирушкой еще понятно, а здесь-то?         Он теперь не подойдет посмотреть, чем я занят, подумал Хуайсан. Вздохнул. Сказал себе: какое мне дело. Как будто я без него плохо пишу.         Лань Ванцзи застучал свитком у себя, и Хуайсан обернулся, и оборачивался потом еще часто, на любой почти звук.                 Стол Лань Ванцзи пустовал. Хуайсан огляделся. Куда он умудрился убежать? Выпрыгнуть в окно? Только бы меня не видеть. Хуайсан поднял ящик, поясница выразила короткий протест. Надо куда-то его пристроить, и в самом деле. Но сопрут! Но уже тяжко таскать, с новой-то жаровенкой и с лишними чашками, которых вчера не хватило.         Ничего не боится ханьгуан-цзюнь на свете, только меня. Это почетно, думал Хуайсан, раскладываясь за столом напротив зеленой картины. А стол рядом с картиной был, судя по стопкам книг и натертой туши, занят. Какой-нибудь умник спрятался от Лань Ванцзи и намерен не переписывать правила, как ему вменили наказанием, а чиркать в тетради кривульки или спать. Это мудро. Нужно не спешить делать неприятную работу, вдруг что-то произойдет, и будет уже не обязательно, а ты уже как дурак написал тысячу пунктов.         Если он сегодня появится – я подойду, подумал Хуайсан. В прошлый раз получилось не так плохо… то есть плохо – в первый раз, а во второй уже лучше. Там, опять же, мне было за что виниться. А здесь… а здесь спрошу, хотя бы, в чем дело. Конечно, он не любит таких разговоров, изысканный и сдержанный господин не скор разговаривать о своих обидах, но можно подумать, я люблю! Хуайсан поставил каждую чашку со стуком.         Опустил руку, дал ей повиснуть. Подумал: я ведь не хотел дурного, в самом деле. Вот поэтому у него и нет друзей – потому что с ним сложно. Не потому, что нечем с ним заняться, и не потому, что он тихий и кажется поэтому скучным, вовсе нет, что-то там все-таки происходит за молчаливой манерой, а потому, что он затыкает людей заклятием, и перестает смотреть на людей, и не желает находиться в компании, только если компания не поймает его в источнике и не перегородит все выходы. Кому хочется преодолевать все это? Словно тащишь нежелающего, в самом деле. Обижаешь, не имея в виду. А я получаюсь злодей, а ведь обычно наоборот, это меня ранят, а потом ищут прощения. Так – правильно, наоборот – нет. Совсем не приятно.         Хуайсан подвинул ящик так, чтобы не спотыкаться каждый раз, обошел полки. Стол все еще пустовал. Хуайсан огляделся в который раз. Но вот же Лань Ванцзи был с книжками и свитками… взял и пошел к себе в покои, чтобы почитать в одиночестве? Хуайсан цокнул языком, подумал: спугнул. Ничего не боится ханьгуан-цзюнь на свете, только моей компании.         Хуайсан вернулся к столу. Быстро двигаться запрещало потяжелевшее вдруг тело, и он медленно, словно болел, сел, подобрал ноги, расправил ханьфу. Медленно принялся натирать тушь.         Лань Ванцзи вдвинулся в поле зрения, словно жадеитовая драгоценная линейка с вырезанными изречениями, и сгрузил на стол ношу: еще больше книг, чем заметил у него Хуайсан. Разложил пагоду на несколько маленьких башен. Сел. Хуайсан глядел на него, не стесняясь. Спросил про себя: будешь надзирать, чтобы я чего-нибудь не натворил? Обозначишь, что так у нас и должно было всегда все протекать, и не выходить из этих берегов?         Лань Ванцзи поднял глаза, и они теперь смотрели друг на друга. Я не виноват, подумал Хуайсан.         Но мне жаль, что получилось неприятно. Он отвел взгляд. Потом встал из-за стола и подошел. Сердце начало скакать, словно до ханьгуан-цзюня он добирался по лестнице вверх. Лань Ванцзи на него все не глядел, даже специально отвернул голову, словно что-то у Хуайсана за спиной заслуживало больше внимания, чем сам Хуайсан.         Хуайсан поджал губы. Подумал: развернуться и пойти. С таким отношением.         С другой стороны, если ничего не сделать, все так и будет, друг напротив друга, а между нами – напряженное грозовое облако, которое мне все загораживает, ни картины не вижу, ни своей работы.         – Второй молодой господин Лань, – проговорил Хуайсан печальным тоном. – Если я чем-то обидел ханьгуан-цзюня, неаккуратно подбирал слова, то заявляю, что не хотел, и прошу меня простить. – Хуайсан сошлепнул ладони и поклонился. Кланяться – спина не переломится, это ящик таскать – переломится, а кланяться тем, кто считает себя сильнее и важнее – нет, вежливость – это наименьшее усилие, но приносит порою наибольшие плоды. Хуайсан склонил голову ниже. Заглянул из-под рук в свиток, который читал Лань Ванцзи. «Шелковых вееров – четыре шутки, складных бумажных – четыре, среди них драгоценная работа мастера Ян Ятина: осенняя хурма»… две цапли… пейзаж с зацветающей сливой… как же сложно читать перевернутые строки… описание коллекции, похоже. Хуайсан побегал глазами по другим книгам. «Собрание Четырех благородных», «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно»… вот оно что. Хуайсан улыбнулся. Выпрямился, уронил занывшие руки, отряхнул зачем-то ханьфу на бедрах.         – Незачем извиняться, – сказал Лань Ванцзи и со стуком бамбуковых дощечек скатал свиток.         – А тебе незачем прятать! – Хуайсан ткнул пальцем в стопку. Глаза Лань Ванцзи расширились, как у кота, и Хуайсан убрал руку за спину. Сказал: – Я и не знал, что в Юньшене есть собрание по искусству. С другой стороны, если оно на втором этаже, то я дотуда не доходил, ха-ха-ха! – Лань Ванцзи так и пялился на него распахнутыми глазами и отклонился даже на скамеечке. Сейчас схватит меч – и вот и весь мой смех, подумал Хуайсан и за неимением веера прикрыл рот кончиками пальцев. Присел, принялся разглядывать названия на корешках, пробормотал шепотом: – А, вот это что… да, самые основы… все читано, все читано… там осталось еще что-то? – Хуайсан показал наверх.         Лань Ванцзи мотнул головой и сложил руки на колени. Сидел прямо и напряженно, словно его натянули вместо струны между полом и потолком. Или я придумываю, подумал Хуайсан, он всегда так сидит. Пробежал пальцем по книгам, взял одну, быстро пролистал. Вспомнил: не люблю, когда трогают мои вещи. Положил назад, отряхнул. Переполз к другой стороне стола с другой стопкой. Вывернул шею, чтобы прочесть по корешкам. Пробормотал с напряжением, потому что на корточках сдавливало живот:         – Кто-то не очень хорошо понимал, что нужно, когда подбирал книги. Брал все подряд, что продают, самое общее… о, надеюсь, я не обижаю труд цзэу-цзюня? Или самого ханьгуан-цзюня?         Лань Ванцзи опустил глаза. Качнул головой. Хуайсан растянул губы. Подумал: и почитать-то нечего, если это правда все. Вот что значит – школа с музыкальными техниками. Нотных тетрадей, уверен, целые полки, и для любого умения. Хуайсан встал на колени, потянул из башни нижнюю книжку. Проговорил, листая:         – Я неласково сказал. Тот, кто подбирал книги, видно, просто не писал сам и не учился, и не учил других. Для общей начальной образованности сойдет, и еще как! Да и зачем Гусу Лань, ведь здесь упор на другое. Если бы молодых учили живописи, то заклинатели бы поредели! Ха-ха… Смотри, – Хуайсан показал Ванцзи контур на развороте. – Подобный лотос я как-то попытался написать на ширме. Что называется, не хватило дыхания… – Хуайсан взял книжку на колени, стал листать дальше. – Работа большая, а был я маленький. Но контур перевел, контур вышел не самый ужасный. Вообще говоря, не всякий рисунок хорош на больших форматах. Опять я говорю очевидности… Много же я вееров перепортил, прежде чем дойти до этой истины. Не всякое красивое красиво будет на малом пространстве и в такой, – он оставил книжку на коленях, она закрылась, а Хуайсан пальцами обрисовал форму веера, – рамке. Да-а… – Он положил книжку и встал. – Не обращай на меня внимания, если откровенно, то в детстве я был бы счастлив иметь в своем распоряжении и такие книги. Ничего не было у нас, затерялось что-то пыльное в дальнем углу, я даже прочесть не мог, старый язык… но контуры были, примеры, по ним как-то… – Хуайсан погладил одну из обложек. Спросил: – А тебе зачем?         – Мастер Му Цзяньхун писал юмористические портреты и фигуры, а также городские иронические сценки, – выпалил Лань Ванцзи.         Хуайсан постоял. Сказал с осторожностью:         – Точно. У него так забавно про рынок и про, я прошу прощения, – он прикрылся ладонью, шепнул: – увеселительный квартал. Ханьгуан-цзюнь прекрасно разбирается, оказывается!         – Нет, – сказал Лань Ванцзи. Щелкнуло. Подрагивали легкие белые рукава, Хуайсан разглядел, как дрожат на коленях от напряжения стиснутые кулаки. Сейчас пальцы себе повывихивает, подумал Хуайсан, сказал быстро:         – Ничего страшного, необязательно же знать в жизни решительно все! Это даже вредно, как говорят некоторые мудрецы, отстраняет ум от настоящего познания, ха-ха! – Хуайсан снова прикрыл рот пальцами и подумал: кто мудрец, так это я, сказал такое отличнику, который все знает на уроках не дающей поблажек школы Гусу Лань, что его ни спроси. Помахал ладонями: – Нет, нет, в смысле, это я где-то услышал, и мне понравилось, потому что я не стремлюсь знать все на свете. А кто стремится – тот по-настоящему мудр и достигнет просветления скорее остальных смертных! В знаниях нет дурного.         – Ты разбираешься. Много знаешь, – сказал Лань Ванцзи напряженно.         Уязвило, подумал Хуайсан. Это было бы грустно. Грустно находиться в обществе того, кому либо непременно быть умнее и лучше друга, либо никакой дружбы не выйдет. Неужели прославленный ханьгуан-цзюнь таков?         Хуайсан показал рукавом на книги. Сказал:         – Я знаю то, что мне пригождается, вот и все. То, что хотел бы. Пробелы моих познаний в остальных предметах огромны.         – У тебя хорошая память.         Хуайсан засмотрелся на один из свитков на столе. Чьей коллекции это список? Зачем они хранятся в Гусу Лань? Кто-то из Лань намерен явиться в богатый дом или даже дворец и просить осмотреть сокровища?         Он пробормотал:         – Пожалуй…         – Почему ты плохо учишься?         Вот было бы мое учение – вместо того, чтобы сидеть тут и слушать, не слыша, уважаемого Циженя, я бы попутешествовал по поместьям и дворцам. Хуайсан облизнул губы, поднял глаза на Лань Ванцзи. Тот смотрел прямо. Хуайсан спохватился, сказал:         – Д-да, я… – Следует сказать, что я не способен ни к чему, а то он меня заставит. Это даже не будет особенным враньем. Хуайсан вздохнул. Сказал: – Я предпочитаю разбираться в том, что будет мне полезно. А чем я не буду заниматься – зачем прилагать там усилия? Я выбрал свое, и следую ему. Мир как-нибудь переживет недостачу в одного заклинателя. Мое место с радостью займут другие, кому это надо.         – Это всем надо. – Хуайсан улыбнулся. Покачал головой. Лань Ванцзи сказал с напором: – Тебя считают недоучкой. Глупым.         Хуайсан медленно вдохнул и выдохнул. Подумал: не этого ли я хотел? Чтобы ханьгуан-цзюню и не приходило в голову, что у меня есть способности. Он сглотнул кислую слюну.         Сказал нарочито спокойным голосом:         – Что поделать. Я и не стремлюсь к славе всезнающего и совершенномудрого. Все-все на свете, до последней капли знания, все равно освоить невозможно. – Он обвел рукавом библиотеку. – Даже если прочесть все книги в сотне таких библиотек. Зачем тогда притворяться? Лучше освоить что-то одно хорошо, чем все по крупице. Я знаю, что знаю, умею, что умею, а каким меня считают… – Он развел руками. Опустил их, потому что рукава потяжелели. Добавил: – Но это неприятно – быть глупым в глазах ханьгуан-цзюня.         – Нет, – сказал Лань Ванцзи. – Считают. Я теперь не считаю.         «Теперь», подумал Хуайсан. А раньше считал.         А каким ему еще меня считать, если он постоянно на занятиях подбирает за мною не отвеченные вопросы? Что, удивительно, что я не во всем такой, как в учебном доме? Уязвило?         Ах. А я еще ему: да вы, конечно, знаете, я, конечно, говорю очевидные вещи… а живописью-то он и не занимался никогда… Сердце сладко сжалось. Хуайсан сдержал улыбку. Вот оно что. Вот что он повытаскивал все учебники, рассуждения и даже неполезные списки, какие смог найти. Я поймал его на том, что он в чем-то не разбирается. Всезнайка и отличник. Вот как можно уязвить отличника, вот как посмеяться над идеальным заклинателем с ответом на любой вопрос. Вот кому давно уже не задают вопросов, на которые он не может ответить. Ха! Вот как его, оказывается, можно уесть. Не неприличными картинками – он возмутится, выгонит, но это же не его собственный промах, да даже напиться был не его промах, он просто не ожидал, что на него повесят заклинание. А тут ему указали на несовершенство. И кто – самый отстающий и самый неспособный.         Лань Ванцзи смотрел на него расширенными глазами. Кажется, и не моргал. Хуайсан вздохнул. Сказал:         – Необязательно разбираться во всем на свете, ханьгуан-цзюнь. Стремиться знать все подряд – это какая-то интеллектуальная нескромность.         – Знающего почитают, незнающий позорит семью, – сказал Лань Ванцзи.         – И то правда. Вот против этого не поспоришь. Тут уж я не могу препятствовать. Я восхищен, надо сказать, ханьгуан-цзюнь смело бросился в омут с головой. Это достойное качество: не терпеть собственного незнания. Знаешь, что… ты собираешься разбираться в живописи или писать сам?         – Да.         Хуайсан подождал. Лань Ванцзи не пожелал исправиться, и Хуайсан спросил:         – Так одно или другое?         – И то, и другое.         – Это очень разные вещи.         – Знать – значит, уметь сделать. Освоить знания и применить. Сначала знать, потом применить.         Хуайсан цокнул языком, покачал головой. Вот бывают люди умные, но глупые. Как дагэ. Только дагэ и не хотел никогда учиться.         Хуайсан присел у стола, принялся снимать книги со стопок одну за одной. Раскладывать на полу по отдельным кучкам. Лань Ванцзи следил, слегка водя носом вслед за его руками.         Хуайсан быстро разобрал, бормоча под нос, и водрузил кучи обратно на стол. Сказал:         – Если ханьгуан-цзюнь желает, – он хлопнул по стопке, – то лучше начать с этих. Это даст тебе язык. На этом языке написано вот это, – Хуайсан потрогал две соседние башенки. – Здесь уже авторы не возвращаются к основам. Тут и жизнеописания мастеров, я гляжу, вот как раз. А это, – Хуайсан показал на свитки со списками коллекций, – пока не нужно ханьгуан-цзюню вообще, там одни названия, лучше взять подробную книжку с контурами и описанием, и мнением автора в придачу. Бывают очень ругательные разборы творчества! Настоящая вражда возникает на этой почве… А ханьгуан-цзюнь не знает ли случайно, существует ли описание коллекции Юньшеня?         Лань Ванцзи засопел. Хуайсан подумал: опять я. Полная моя противоположность: чего-то не знать так поперек натуры, что вон он весь напрягается, как лук с перетянутой тетивой. Хуайсан сказал:         – Я спрошу еще у библиотекаря или у цзэу-цзюня. Ханьгуан-цзюню некогда заниматься такими вещами, конечно. Тем более, ханьгуан-цзюнь раньше и не интересовался.         – Мое упущение.         – Нет, – сказал Хуайсан. – Что ты говоришь. Нельзя знать все обо всем, и сразу, и нельзя этого от себя хотеть. Просто тебе не попадалось. И было не интересно… и если сейчас тоже не интересно, то не нужно и начинать.         – Ты разбираешься.         – Насколько мне было бы интересно наконец-то с кем-нибудь поговорить, – вздохнул Хуайсан, – не нужно себя заставлять. Это было невежливо с моей стороны решить, что ты знаешь автора, о чем мы там говорили, не подумав, что тебе недосуг было заниматься живописными искусствами. Это был вовсе не укол.         Лань Ванцзи сузил глаза. Хуайсан переступил коленями по полу, подвигал задом на пятках. Подумал: не захватил я веер к этому разговору, а он бы пригодился – загораживаться.         – Это новое, – сказал Лань Ванцзи.         – Поэтому может быть трудно и скучновато, как все незнакомое…         – Старое – скучно. Одно и то же, – сказал Лань Ванцзи. – Хотя можно потерпеть. Но новое – хорошо.         Да, подумал Хуайсан, сколько он сидит на занятиях, на которых все знает, сколько слушает одни и те же дядюшкины речи. Из года в год, вместе с каждым новым прибытием учеников других кланов. Как это, должно быть, убивает внутри. При этом – хорошо же сидит, слушает будто внимательно, а сам, небось, выучил уже каждое слово. Хуайсан передернул плечами. Подумал: это пытка, и я бы умер. Неудивительно, что голова просит нового, даже того, к чему никогда не тянуло. Просто нового, просто не того же самого, что вчера, на той неделе и год назад.         Он поднялся, опершись на пагоду книг. Улыбнулся. Сказал:         – Не смею тогда стоять между ханьгуан-цзюнем и новым восхитительным миром. – Хуайсан коротко поклонился и вернулся к своему столу. Потер руки. Взглянул на пейзаж. Вот я сейчас затонирую озеро и горы малахитовым зеленым, а теплый зеленый буду накладывать уже сверху, малахитовый просвечивает через траву еще как, я не заметил этого вчера… Он задрал рукава и принялся смачивать лист. Глянул на Лань Ванцзи. Тот сложил свитки на край стола, а перед собою положил одну из книжек, Хуайсан со своего места не видел, какую.