Кролик и вьюрок

        – Занят он, – сказал Вэй Усянь. Взял воздух в кулак, распахнул рот и задергал рукой. – Знаю я, чем ты занят.         – Вэй-сюн! – пискнул Хуайсан, прижал тетрадки к груди крепче и заозирался из-за веера. Никто на них не глядел, все спешили разойтись с занятий, потому что каждая лишняя секунда в учебном зале тяжелее предыдущей, и все существо, если оно не мертво и не засушено мудростью учителя, стремится на воздух. Ученики разбегались компаниями и поодиночке.         Что бы вам тоже не ходить компанией – вы да Цзян Яньли, подумал Хуайсан. А я бы спокойно дождался Лань Ванцзи.         Нет, нельзя, чтобы он видел этот ужас. Хуайсан втянул голову в плечи и припустил по дорожке. Братья Цзян, конечно, так просто его не отпустили. Уведу их подальше, подумал Хуайсан, наедине со мною пусть делают хоть какие жесты, я не расскажу Лань Ванцзи.         – Смотри, как бежит, чтобы с разбегу насадиться на кое-чего, – сказал Вэй Усянь довольно. Хуайсан взобрался на галерею, пересек ее и шагал по дорожке через сад, где никого не было: тут не пролегало путей ни на кухню, ни к ученическим домам. Сбавил шаг, потому что щеки зажглись от бега, а это можно спутать…         – Ты весь красный, – сказал Цзян Ваньинь, заглянув Хуайсану в лицо. – Что, правда, что ли?         – Цзян-сюн, ну зачем ты, – заныл Хуайсан, – мог бы не говорить никому, что нас видел, разве это хорошо?         Цзян Ваньинь сложил руки на груди и выпрямился, меч на локте, а тетрадки они еще в учебном зале сгрузили сестре. Цзян Ваньинь глядел теперь на Хуайсана сверху вниз. Сказал:         – Это ты вечно на меня выскакиваешь.         Вэй Усянь повис на плече Цзян Ваньиня, тот не поколебался, а Вэй Усянь выпятил губы и зачмокал. Хуайсан закрылся веером совсем и не видел, что там делал дальше Вэй Усянь, только слышал, как он сказал:         – Поздно, Нэ-сюн, поздно скрывать, правду не утаишь! Он, значит, гуляет ночью с Цзи-сюном уже который раз, а мы, значит, не должны про это ничего подумать. За кого ты нас держишь?         – За друзей, – простонал Хуайсан и со страданием на лице выглянул из-за веера. – Мы просто гуляли, там был еще цзэу-цзюнь…         – О! А!..         – Ничего неприличного не было!         – Ты меня убиваешь, – Вэй Усянь пришлепнул вскинутую было руку на грудь. – Только в этом тухлом местечке наладилось произойти что-то интересное…         – Как нас выпороли – это было довольно интересно, – сказал Хуайсан.         Вэй Усянь махнул рукой.         – Это дела давно прошедшие, что ты мне про древнюю историю. Что, правда просто гуляли? Или ты нам тут заливаешь?         – Да, – сказал Цзян Ваньинь. – Второй раз подряд, и ночью.         – А ты-то сам что вечно делаешь ночью на улице, Цзян-сюн, куда ходишь? – Хуайсан схлопнул веер и указал на него.         – Упражняюсь! – рявкнул Цзян Ваньинь.         По галерее за их спиной прошли две ученицы Гусу Лань, одна из них, видно, из библиотеки: на локтях ворох свитков. Посмотрели в их сторону, но шага не замедлили. Хуайсан подождал, пока они сойдут на той стороне, и сказал:         – Это ты так говоришь, а откуда нам знать, что это правда? – Цзян Ваньинь шагнул было к нему, Хуайсан отпрыгнул, тетрадка из-под локтя поехала, Хуайсан насилу ее подхватил, весь скрючившись, и сказал: – Вот видишь, так можно обвинить кого угодно в чем угодно, если не верить их словам.         – Мы не обвиняем, – сказал Вэй Усянь с ласковостью. – Мы сильно интересуемся.         Лучше бы Вэй Усянь ходил на упражнения с Цзян Ваньинем, и вопросов бы у обоих было бы меньше. Потому что после упражнений все такие разгоряченные и потные. Всякое может произойти.         Тогда уже я подгляжу и буду делать вам вослед неприличные жесты. Как вам это понравится?         А может быть, не буду, чтобы вы потом не искали меня по кустам, прежде чем приступить. К чему лишать себя зрелища.         – Это не «кого угодно в чем угодно», – сказал Цзян Ваньинь, все не расплетая рук, – а не первый раз уже вас вижу.         – Ну и что? – спросил Хуайсан.         Цзян Ваньинь прищурился. Хуайсан расправил плечи, как умел, и со щелчком сложил веер. Цзян Ваньинь смотрел. Хуайсан подумал: не буду подыгрывать. Не все, что происходит, не всякие события и не всякого человека можно принести на алтарь дружеского неаккуратного любопытства. Не все, что есть в мире, существует, чтобы обсмеять это с друзьями.         Хуайсан сжал зубы. Ну и что? Что вы мне сделаете?         Как быстро кончается ваше неизмеримое влияние на слабейшего в компании, когда он просто отказывается разговаривать. Как быстро вообще кончается людское влияние, если ты отказываешься делать то, чего от тебя хотят. Что вы мне сделаете?         – Ладно, – сказал Цзян Ваньинь, разнял руки, подхватил меч и взял Вэй Усяня за рукав. – Пойдем.         – Что? Как – пойдем? Куда?         – Куда-нибудь! Есть! Дел, что ли, нет?         Он поволок Вэй Усяня за собою, но тот уперся, собрал под сапогами горки мелких камешков, выкрутил руку, выдрал рукав из хватки и поглядел сначала на брата, потом на Хуайсана, и обратно. Спросил:         – Да вы чего? Это же грандиозно! Цзи-сюн! Ханьгуан-цзюнь! И – Нэ-сюн. Это же… это же… – Он взмахнул руками, словно показывал, какую шапку брызг поднял, сиганув с крутого берега. – Ух! Я-то думал, ты боишься Цзи-сюна до уссачки. А нет! Смотри-ка! Один раз, может, и случайность, и не надо обращать внимания, но когда повторяется!.. И что, каков Цзи-сюн в любовной жизни?         Хуайсан расставил ноги, как учил его дагэ, а того учил учитель, колотя по спине, бедрам и голеням увесистой палкой, чтобы выбить ногу и повалить. Дагэ не колотил, потому что я тогда кричал и плакал, и валялся, не поднимаясь, потому что не мог наступить на ногу теперь.         Сейчас тоже можно если не заплакать, то… что-нибудь. Мало ли способов уйти от разговора. Обморок. Вот хорошо. И так чуть не повалился на занятии на стол, насадившись глазом на кисть. Можно заныть. Можно сказать, что я ничего не знаю, ничего не было, я ничего не знаю, совсем ничего не знаю, и повторять это, пока если не поверят, то хотя бы утомятся. Сочтут, что нечего с меня взять. Как, в общем, всегда и считали, и это правильно, друзья так и должны: не ждать от тебя ничего, кроме самых мелких услуг вроде принести орешков на пьянку. Станут высоко о тебе думать – станут и много просить. Нет уж.         Но время шло, и Хуайсан стоял, а не падал в обморок и не жаловался на вдруг прихвативший живот. Думал: что вы мне сделаете?         – Ладно, – сказал Цзян Ваньинь опять. Сгреб Вэй Усяня за шиворот. – Оставь его в покое.         – Почему это?! – воскликнул Вэй Усянь, словно не замечая крепкой братской руки. – Цзи-сюн мой дорогой друг, я должен убедиться, что у Нэ-сюна нет на его счет несерьезных каких-нибудь намерений. Какие твои намерения, Нэ-сюн?         Хуайсан стиснул губы.         Цзян Ваньинь дернул Вэй Усяня за ханьфу. Тот хекнул, забился, снова вырвался. Обернулся и спросил с изумлением:         – Тебе что, не интересно?         – Трепаться – не по-мужски, – сказал Цзян Ваньинь.         Не стал больше хватать Вэй Усяня, и взошел на галерею один.         Вэй Усянь изобразил что-то ему вслед, Хуайсан видел только его изогнувшуюся спину. Потом Вэй Усянь повернулся к Хуайсану и развел руками. Сказал:         – Ну вообще.         Хуайсан пожал плечами. Вэй Усянь погрозил ему пальцем, сказал: секретчик! Напустил таинственности! Хочешь, чтобы мы гадали. А там ничего, наверняка, и нету. А? Или есть?         Хуайсан снова пожал плечами. Вэй Усянь цокнул языком. Сказал обвиняющим голосом:         – Как не стыдно, зажать такую историю для лучших друзей! Для чего и дружба, если не рассказывать все-все.         Для того, чтобы потерпеть, пока я подберу слова, подумал Хуайсан. Например. Или пока вы не перестанете быть двумя раздельными мирами: Лань Ванцзи и библиотека – и вы, нагретые камни, рыбалка и неприличные книжонки.         – Между прочим, это даже есть такой способ определить, кто тебе дороже: про кого ты всем рассказываешь или про кого – никому, а ему про всех, – сказал Вэй Усянь.         – Это так сложно, Вэй-сюн, – сказал Хуайсан со стоном, опустил гордые плечи и сгорбился. – Я и ханьгуан-цзюню особенно ничего не говорю о нашей компании. Мне правда надо идти, я и так пропускаю обед, видишь?         – Куда это тебе надо? К нему?         – Нет, – сказал Хуайсан со всей честностью.         Вэй Усянь потопал ногой, потер нос с одной стороны и сказал, наставив на Хуайсана палец:         – Знаешь, что я думаю, Нэ-сюн? Я думаю, что ты делаешь важный вид, а на самом деле там происходит гораздо меньше, чем мы должны думать.         – Вы ничего не должны думать.         – Вот подожди, мне кто-нибудь отсосет, а я тебе не скажу – кто!         Какая потеря, подумал Хуайсан.         Хотя в самом деле – потеря, это было бы интересно, кого Вэй Усянь сможет уговорить и не сам ли будет ему насасывать. Кто тут менее знатный, чем он? Слуги, но слуг никто в расчет вообще не берет.         – Ну Вэй-сю-ун! – заныл Хуайсан. – Так нечестно!         Вэй Усянь ухмыльнулся и пошел вслед за Цзян Ваньинем. Хуайсан выдохнул, а Вэй Усянь обернулся и сказал:         – Тогда я расспрошу самого Цзи-сюна, и всех делов! Я-то думал, ты более разговорчивый, но, оказывается, нет. Можно подумать, я не знаю, как тянет поделиться своими любовными закавыками!         Лань Ванцзи не будет ими делиться, подумал Хуайсан. А на тот самый жест, если Вэй Усянь вздумает его повторить, вытащит меч. И правильно сделает.         Хуайсан опять пожал плечами. Сказал: как хочешь. Мне правда пора.         Прошел мимо Вэй Усяня, стараясь не столкнуться локтями.         Выдохнул. Раскрыл веер и замахал на лицо. Подумал: вот так. Одно дело, когда ты не выкладываешь друзьям тех тайн, о которых они и не подозревают, другое – отбить от них те, в которые они уже сунули нос.         Интересно, рассказывает ли Лань Ванцзи про нас что-нибудь кому-нибудь?         Как будто есть, что рассказывать. Хуайсан посмотрел в сторону опустевшей дорожки к учебному залу. Подумал: эх, нужно было сочинить и кинуть записку, что меня сегодня не будет в библиотеке, но кидать записки на занятиях – это нарушение правил и плохое поведение, я и так уже оскорбил его дом, да так, что дом ответил сотней ударов (Хуайсан потер поясницу), больше не хочу. Не хочу, чтобы он думал, что я не понимаю, что такое – его дом, пусть там не все устроено так, как мы бы хотели, все равно, это родное, и лучше не заставлять человека защищать родное даже от друзей.         А теперь он ушел. На обед… а на обеде Цзяны, и они снова будут ко мне приставать, потому что теперь у них появится зритель в виде Лань Ванцзи. А ему совсем не надо это видеть. Да и я бы лучше поел у себя, столько времени сберегу, и закончу, если все пойдет хорошо, сегодня. За ночь высохнет…         Пошлю кого-нибудь, подумал Хуайсан. Пусть скажут ему, почему я не явился.                 Послать забыл, вместо обеда и ужина сгрыз что-то, не заметив – что, в углу, подальше от стола в центре комнаты. Тщательно вымыл руки, отряхнулся и снова принялся за работу. Цвета вдруг стали темнее, бумага посерела. Хуайсан поглядел в окно. Окно занавесилось сумерками. Хуайсан потряс руками, сказал себе: только вырезать и наклеить, я успею. Крикнул зажечь все светильники, и стал собирать наброски, старательно не глядя на готовую композицию. Когда закончено, найду, конечно, рой ошибок. И так уже переделал один раз почти законченную, потому что оказалось вдруг, что изгиб сливы не читается так, как должен. Правдоподобен, в соответствии с наброском, но не выглядит – правдоподобно, а значит, не служит своей службы.         Хуайсан почесал щеку. Потер. Поглядел на черные пальцы. Снова потер щеку, подумал: только хуже делаю. Ну и ладно, кто меня здесь увидит, что-то не бегут Цзяны меня проведывать. Не случилось сегодня нужды в чувственной литературе.         Хуайсан подобрал из-под стола сверток, развязал веревку, развернул. Стал выкладывать составные части, стараясь не уронить самые мелкие. Подумал: как я определю, если ему не понравится, но этикет вынудит его сказать доброе слово о моей поделке? Спросить потом у цзэу-цзюня? Он-то легко разбирается в брате. Стану ли я когда-нибудь разбираться тоже, чтобы с легкостью понять чувства по одному и тому же выражению лица и разным оттенкам молчания и «мгм»? Было бы славно. Хуайсан улыбнулся. Подумал: это, наверное, приходят к людям любящим, а еще упорным, как и любое мастерство.         Или Лань Ванцзи просто не такой скрытный, когда рядом особенные люди. По мне тоже ничего не поймешь, если я не захочу. Но если захочу – ведь не потребуется особого умельца…         Хуайсан тряхнул головой. Пришел слуга с парящей миской. Хуайсан сказал поставить, палочкой проверил густоту, оставил доходить. Почесал щеку, предплечьем забрал прядки назад, но они тут же упали обратно. Главное – не вляпаться, подумал Хуайсан, а то развезу тушь, или влипну так, что придется обрезать. Вот ему нужен будет подарок – с моими волосами!..         А я бы не отказался, подумал Хуайсан и закусил конец палочки. Что-то в этом есть. Такое неприличие, почти на грани с осквернением мертвого тела: отделение мертвой части и ношение ее с собою. С той разницей, что предыдущий хозяин очень даже жив и, возможно, согласен, и это не помешает ему переродиться, и не превратит в злого мертвеца. Запечатать в свитке между слоями бумаги и шелка, и никто не догадается. Интимная реликвия. Как у того господина, про которого история в одной из книжек, что читает сейчас Цзян Ваньинь: у него-то была целая коллекция, он тайком срезал по кусточку из зарослей вокруг тайной пещеры своих любовниц, и говорили, имел над ними великую власть, хотя был не красив и не особенно богат, и член у него был – ничего выдающегося. И вот одна девушка попросила своего жениха, средней руки чародея, добыть свой локон из плена и сжечь, чтобы никто больше не мог ее позвать так, чтобы она пошла, где бы ни была, желая или не желая. Жених чередою головоломных выдумок выкрал заветное, но сжечь – не сжег, оставил себе. Баловался иногда, призывая ее к себе, когда казалось ему, что она охладела. Говорил, что это такая любовь, от которой она теряла рассудок. И долго бы они так жили, уже в браке, если бы она не узнала секрета. Убежала, он гнался за нею, а она ускользала, превращаясь то в змею, то в воробья, долгая там была погоня с лишними, на вкус Хуайсана, деталями, но в конце концов она оторвалась окончательно и пропала. И на последней странице автор пояснил для тех, кто не понял, что это нравоучительная история для молодых мужей, которые пытаются завоевать послушание жен магическими средствами, а не терпением и собственными достоинствами. Волшебная любовь заканчивается там, где заканчивается волшебство, даже если раньше была на ее месте настоящая. Нужно дать женщине самой полюбить тебя, если и заставляя, то своим авторитетом, а не магическими уловками. А не полюбить – так смириться, но самой.         То же – для служащих. Горе тем, кто одурманивает ум работникам и солдатам, он не узнает настоящей верности.         Вот будет забавно, если Цзян Ваньинь вынесет из этой истории не только лобковые волосы и смачное соитие сначала господина с маленьким членом и многочисленных его невольных любовниц, а потом главной парочки, а урок властвования. Мало любовных историй – про любовь, а не про что-то еще. Приходится читать все подряд, где есть что-то лакомое, даже если они оборачиваются потом нравоучительной притчей. Последние страницы и комментарий можно и вовсе не читать.         Чем истории в картинках лучше историй в словах, подумал Хуайсан, расстегнул кожаные ножны и достал острейший нож для особых дел. В картинках легко передать радость – или ужас – сношения, но почти невозможно – поучительное высказывание. Только если длинной серией, историей: вот герой делает что-то дурное, вот он получает дубиной по спине, и у него отнимаются ноги, перестают чувствовать синяки и раны, и от нелеченых ран начинают гнить….         Хуайсан передернул плечами. Прижал салфетку там, где взялся пальцами, чтобы не осталось на бумаге следов, и принялся вырезать по контуру.         В дверь постучались. Хуайсан сначала отнял нож от бумаги, и только потом вздрогнул. Слуги не стучатся, чтобы не беспокоить, хватило им скандалов, когда у меня от звука дрогнула рука, и линия пошла не туда. Все-таки стало Цзянам скучно, дочитали, хотят еще. А я тоже не бесконечный. А будут изображать член в глотке – вообще ничего больше никогда не дам. Не покажу, конечно, что обиделся, с обидчивыми дружат не так охотно, потому что нужно иметь в виду, что им там нравится, а что нет, а это столько труда. Лучше дружить с теми, кто труда не требует… Просто скажу – иссяк, есть же пределы, мы читаем быстрее, чем мастера пишут. Хуайсан положил нож на ножны, выбрался из-за стола. Распахнул дверь. Начал было говорить: чего, но на пороге стоял Лань Ванцзи, и Хуайсан захлопнул рот.         Спросил:         – Ты делаешь обход? Смотришь, не занимаются ли нехорошим? Я ничем не занимаюсь!         Лань Ванцзи глядел на него. Да, подумал Хуайсан, что отвечать, когда ясно – обход, что бы он еще тут делал ночью. Уже ночь, вот время идет… Хуайсан потер пальцы, вытянул прядки. Вынул было веер из-за пояса, но веер остался на столе в комнате.         Неужели я все-таки занимаюсь чем-то нехорошим, и он это почуял? Заниматься ручным трудом запрещено правилами Гусу Лань? Но это не тот грязный труд, после которого руки черные от земли. Чернота туши – совсем другое дело, это благородная грязь. Хуайсан потер щеку.         – Тебя не было на обеде. В библиотеке, – сказал, наконец, Лань Ванцзи.         – Ах! Да, точно! Было некогда, мне надо кое-что сделать, и лучше до завтра, – Хуайсан показал себе за спину. Лань Ванцзи посмотрел поверх его головы. Хуайсан спохватился и расставил руки на всю ширину проема, сказал со смешком: – Это будет сюрприз, я не хотел бы показывать, пока не готово. Лучше – уже готовое, правда? Судить по целому произведению.         – Ты не заболел?         – Что? – Хуайсан потрогал себя за лоб. Щека чесалась, и он почесал ее, прежде чем опомнился и встал воспитанным образом прямо, руки подальше от лица. – Нет, я прекрасно себя чувствую. Я правда просто занят, и ничего больше. Я… я обеспокоил тебя! Прости! – Хуайсан сложил ладони и поклонился. – Прошу ханьгуан-цзюня простить меня за доставленные волнения! Я хотел сказать тебе, что сегодня не приду, – Хуайсан выпрямился, развел руками, – но как-то… не поймал вовремя.         – Ты еще придешь? – спросил Лань Ванцзи, и глядел в лицо внимательно.         – Куда?         – В библиотеку.         – Да! Конечно! Завтра же! Что ты, я правда… – Хуайсан выдохнул, помахал на лицо ладонью. Подумал: он заметил мое отсутствие. Он пришел, а меня нет, и он заметил. Если бы он не пришел на наше обычное место после того, как я бы ему сыграл… или показал свои картины, если уж примерять на себя, я бы подумал, что я ему разонравился. Хуайсан улыбнулся и сказал: – Я увлекся. Я… потерпи до завтра, пожалуйста. Если честно, после вчерашнего, – Хуайсан понизил голос, – нашего изысканного вечера я хотел тебе кое-что подарить. То есть, давно уже хотел, но теперь решил поторопиться. В благодарность за то, что позволил послушать тебя. Так что вот… к завтрему, думаю, все уже будет готово. Ты потерпишь? Прости, что не предупредил. Это было невежливо.         Лань Ванцзи шарил взглядом по его лицу. То словно на рот, то на лоб. Хуайсан взял себя за запястье, чтобы не потрогать, нет ли жара, а то вдруг я красный, вон и Цзян Ваньинь сказал…         Лань Ванцзи медленно поднял руку, сунул за пазуху. Достал, не отрывая взгляда, платок и вручил Хуайсану. Хуайсан принял двумя руками. Сказал:         – Спасибо.         Лань Ванцзи кивнул и отступил от порога, повернулся, так что качнулись черные на белом волосы, и пошел через двор, на дорожку и прочь, в сторону соседнего дома. Прямой, как сосна, без гуциня сегодня, зато с ножнами в руке. Хуайсан помахал ему, но Лань Ванцзи не повернулся.         Хуайсан постоял на пороге еще, вышел во двор, проводил Лань Ванцзи взглядом, пока он не скрылся за заборами совсем. Хуайсан потрогал щеки. В одной руке так и был платок. Хуайсан поглядел на него, ахнул, принялся тереть о самого себя, но только размазал черные полосы.         Забежал в дом, схватил от умывального таза забрызганное зеркало. Цокнул языком, покачал головой сам себе.         Положил платок под подушку, и только потом стал умываться.