Кролик и вьюрок

        На сей раз Цзяны в полном составе, включая и Цзян Яньли, увлеклись, задержались на выходе, а Вэй Усянь с Цзинь Цзысюанем сцепились языками, и Хуайсан проскользнул мимо всех них наружу. Обернулся, подумал: так я и знал, что так и будет, Цзинь Цзысюань уже привык к ежедневным столкновениям с Вэй Усянем в дверях, этот балаган утратил свежесть, и Вэй Усянь теперь изобретает новые способы вывести соперника из себя.         Соперника, подумал Хуайсан, с чего я это взял, за что они соперничают? За сестру? Много таких историй, что мальчика взяли в семью, растили как брата родным детям, а потом мальчик возьми и прояви совсем не братское к ним поведение. Там можно и женить. Вэй Усянь – это, конечно, совсем не такая удачная партия, как Цзинь Цзысюань, для девушки такого положения. Была бы младшая из многих дочь – тогда еще возможно, родители больше позволяют тем, от кого почти не зависит судьба семьи.         Интересно, выдумал ли уже дагэ партию мне, и что это за партия, подумал Хуайсан, распахнул веер и встал в сторонке, так, чтобы видеть выходящих, но чтобы выходящие, вылетающие на волю, как пробка из кувшина с хорошо бродившей сливовой наливкой, не замечали.         Думал: если дагэ будет настаивать, я просто не буду появляться дома несколько месяцев, пока он не передумает решать за меня. Те же самые танцы, что и со всеми остальными занятиями. Странно, почему он до сих пор не заводил таких разговоров. Наследники в любом случае нужны и мне, и ему самому. Еще страннее поэтому, что он-то раздумывает. Самый завидный холостяк после цзэу-цзюня. Вот и сочлись бы в вечном союзе… Мы бы с цзэу-цзюнем породнились. И с Лань Ванцзи. Хуайсан улыбнулся, прикрылся веером. Подумал: но не так породнились, чтобы ничего было нельзя. Наоборот, даже немножко больше можно. Сколько таких историй, чтобы старшие братья – и их младшие братья или сестры между собою тоже…         Хуайсан прерывисто вздохнул. Встрепенулся, подобрался и вышел на дорожку как раз перед появившимся из зала Лань Ванцзи. Подумал, разглядывая спокойное лицо: задержал учитель, так бывает, главное, чтобы не с чем-нибудь неприятным, а то попаду под горячую руку опять…         Лань Ванцзи остановился. Хуайсан сказал:         – Мы с ханьгуан-цзюнем, надеюсь, встретимся на обеде. А потом в библиотеке.         Лань Ванцзи кивнул. Хуайсан отступил у него с дороги. Глянул по сторонам. Задержавшиеся ученики глядели на них. Как это выглядит, подумал Хуайсан, я бросаюсь под ноги самому ханьгуан-цзюню, разговариваю с ним… это практически скандал. Никто не видит, что мы делаем в библиотеке, кроме измученных учением воспитанников Гусу Лань, но им не до того. Никто не знает, что мы уже не совсем чужие, но непременно догадаются, если я буду вот так при всех.         Хуайсан поклонился и пошел привычной дорогой.         Подумал: такая дружба, определенно, подняла бы меня в глазах соучеников. Если сам ханьгуан-цзюнь не убегает, не делает вид, что меня нет на свете, и мой голос не слышен, и я пустое вообще место, как он, бывает, делает с людьми – то, значит, что-то во мне есть.         Опасно, подумал Хуайсан, сложил веер и почесал им висок. Не нужно, чтобы люди думали, что что-то во мне есть. А то, чего доброго, захотят общаться тоже, и это не так плохо, это лучше, чем когда будто ты один в целом мире со своими кисточками и птицами… Но я не хочу, чтобы думали, что я что-то собою представляю. Наоборот. Всю жизнь я старался наоборот, а то сначала сверстники, а потом и до взрослых дойдет. Ну уж нет.         Довольно того, что я сам все про себя знаю. И немного уже знает Лань Ванцзи.         Хуайсан прижал под ханьфу платок. Предыдущий перекочевал под подушку, а новый, измазанный – за пазуху. И так и будет он измазан до конца своих платочных дней, потому что постирать – лишить запаха Лань. Жаль, что он выветривается рано или поздно. Как выветрился с платка Лань Сиченя, которым он утешал слезы… и говорил при этом про ночную охоту! Хорошо же утешение! Хуайсан фыркнул под нос. Подумал: хорошо, что он уже, кажется, позабыл про эту нелепую затею.         Хуайсан обернулся. Лань Ванцзи, конечно, уже ушел. Хуайсан вздохнул. Подумал: вчера я был не бережен. Надо было предупредить. Ну и что, что Цзяны. Он бы сам их заткнул, вытащил бы Бичень из ножен на ладонь. Неужели он так и думал целый день, что я его избегаю после нашей прогулки? Я больше так не буду, сказал Хуайсан сам себе. В жизни так не хватает бережности. Все погружены в свои мысли и делают свои дела, и мимоходом ранят друг друга – нестрашные, мелкие раны, но все-таки. Все-таки при любви стараешься избегать и их. Ничего дурного нет в том, чтобы быть внимательным. Да, Лань Ванцзи наверняка бы это пережил. Пережил ведь, пришел проведать, убедился, что все хорошо, инцидент исчерпан. Мне не стоило и извиняться, я не обязан отчитываться ему, куда хожу и что делаю. Хуайсан шел, кусал губу и думал: больше всего это ненавижу – когда всем надо знать, где я и чем занят. Дело всем есть. Не хочу и не буду никого уведомлять.         Не стоило извиняться, но хорошо, что я это сделал, подумал Хуайсан. При любви можно немного прогнуться. При нежной дружбе. Столько вокруг не-бережности, и мы ее прощаем друг другу. Не замечаем даже иногда. Но, может, стоит постараться? Отнестись хотя бы со вниманием к тому, что друг привык и что ему требуется, и чего он ждал.         Столько усилий, подумал Хуайсан привычно. Начнешь – и все будут от тебя этого ждать. Как от цзэу-цзюня. Общее убеждение: ему это легко, у него такой характер. Ничего подобного, ни у кого не такой характер, и чуткость и ласка – это труд, просто кто-то в этом ловок и не показывает, чего ему это стоит. Я совсем не хочу такой судьбы.         Но вчера нужно было предупредить, подумал Хуайсан. И хорошо, что предупредил сегодня. Ничего не сделается от того, что я не посмеюсь над беспокойством Лань Ванцзи и тем, что он прибежал, не потерпел даже до следующего утра. Это не значит, что я теперь буду раскатываться ковром перед каждым.         Лань Ванцзи мне нравится, такой изысканный господин с тонкой, как все больше видно, и чувствительной душой. Перед ним и буду. А невнимательность заставляет иногда сомневаться даже в большой любви.         Не сомневаться, поправил себя Хуайсан. Никогда я не сомневался, что дагэ меня любит, это было бы к нему нечестно. Но подкисляет сладкое.         Хуайсан закусил губу сильнее и прибавил шагу, хотя никто за ним не следовал.                 Он провозился с шелковым мешочком, который оказался не по размеру, и со шнурком, который нужно было продернуть в новые петли, потому что шнурок был дорогой и как раз для этого случая. И запиской в коробочку, которую он думал, что сочинит сразу, но застрял, измял несколько черновиков и решил вообще ничего не писать. Или все же стихотворение, раз на самом подарке его нет?..         Стихотворения тоже полетели в растопку, и Хуайсан, наконец, завернул коробочку в платок, сунул под мышку и вышел.         Лань Ванцзи уже разложился и занимался. На своем обычном месте с хорошим светом, спиной к пейзажу с горой. Там, откуда мы начинали, подумал Хуайсан.         Никого больше внизу не было, зато над головой покряхтывал пол. Кто-то там ходит. Выбирает. Ну пусть не торопится. Хуайсан прошел за свой стол, напротив Лань Ванцзи, поставил коробочку, развернул. Лань Ванцзи как писал, так и писал, потому что сосредоточение – умение, которое следует развивать и держаться его, иначе не выйдет сделать ни одного дела хорошо и в срок. Хуайсан поправил коробочку, чтобы длинная ее сторона вытянулась сродственно краю стола. Поправил под нею платок. Выдернул его, сложил и запихал в рукав.         Лань Ванцзи положил кисть на подставку. Хуайсан подскочил. Лань Ванцзи отпустил рукав, сложил руки на коленях, посмотрел на Хуайсана и сказал:         – Добрый день.         – Добрый день, – ответил Хуайсан и чуть было не поклонился, держа коробочку у живота. Вовремя подумал: словно слуга с дарами от своего господина. Нет. Не так. Не так должно быть.         А как? Откуда мне знать? Я всегда дарил подарки легко и тут же забывал, что и кому, кроме, конечно, дагэ и цзэу-цзюня, и Мэн Яо, Мэн Яо всегда так благодарил, но в то же время принимал с большим достоинством… Почему сейчас не так же? Почему я не подбегаю и не вручаю с радостным «На! Посмотри! Это тебе!»         Потому что я больше не ребенок.         И потому, что не знаю, понравится ли.         Что там не понравится? Я старался…         Может, это глупый подарок, показывающий мою ограниченность?         Но дарят же люди другим то, что у них хорошо получается…         Хуайсан тискал коробочку и глядел на Лань Ванцзи, а Лань Ванцзи спокойно глядел на него и ждал, руки на коленях, спина прямая. С неизменным достоинством.         Никто не любит тех, кто сомневается и мельтешит. И тараторит, и говорит неуверенно. Вэй Усянь говорил либо точно это, либо что-то приближенное. Он-то не сомневается в себе. Дошел ли он уже до «Цзи-сюна», выпытал ли он уже у него, что мы делали вечером на обрыве…         Хуайсан передернул плечами. С трудом оторвал сапоги от пола, подошел. Подумал: вот сейчас. Вот сейчас уже надо что-то сказать, потому что, хоть Лань Ванцзи и предпочитает молчание, оно уже неприлично растянулось. Хуайсан набрал воздуха в грудь.         Выдохнул.         Вдохнул снова.         Подумал: я так старался. Сказать, что я старался? После этих слов только самый нечувствительный скажет дурное.         А если ему не понравится, но он скажет вежливое все равно? И я опять перестану его знать на малую долю.         А если он решит, что я дурак?         А если он решит, что я влюблен, и что он мне нравится гораздо больше, чем я ему? Жалок тот, кто настырно ищет дружбы у незаинтересованного. Приносит подарки. Это еще жальче.         Лань Ванцзи опустил взгляд на коробочку.         Хуайсан вытянул руки, чуть не стукнув его лакированным боком по носу, и сказал:         – На. Посмотри. Это тебе.         Лань Ванцзи снова поглядел Хуайсану в лицо. Встал со скамеечки, Хуайсан отступил, уперся пяткой в ограждение на ступеньке. Подумал: полечу затылком в пол. Я уже думал это на этом же месте. Проглотил подскочившее сердце. Лань Ванцзи протянул длинные ладони, и Хуайсан устроил коробочку на них. Стиснул руки и стряхнул на них рукава. Потер, размазывая по ладоням влагу. Лань Ванцзи глядел на коробочку, и Хуайсан быстро слизнул пот над верхней губой.         Подумал: теперь будет блестеть, так еще хуже. Прикрылся рукавом, отер рот ладонью один и другой раз.         Лань Ванцзи открыл коробочку.         Надо было сунуть записку, подумал Хуайсан. Стихи. Стихи – это изящно.         Лань Ванцзи опять глянул на него. Хуайсан выпалил:         – Я давно уже задумал, это что-то вроде традиции, я подарил цзэу-цзюню в свое время, но с другими чувствами… то есть, с теми же самыми, дружескими! Исключительно из добрых чувств! Это не повторение, ты не подумай, я вспомнил только сейчас, просто хотел сделать для тебя, потому что такой изящный господин… такому изящному господину бы пошло… и ты пригласил меня и сыграл, и я теперь тоже хочу… вот. – Хуайсан достал веер, раскрыл и принялся обмахиваться. Перед глазами мерцало. Сейчас упаду, подумал он. Сердце билось раз в столетие. Сейчас упаду – затылком в пол. Хуайсан медленно выдохнул и вдохнул, сказал, спрятав рот за веером: – Я очень переживаю, и не знаю, почему. Надеюсь на великодушие ханьгуан-цзюня, который не будет стыдить меня за неумение совладать с собою.         Лань Ванцзи качнул головой. С Хуайсана схлынуло. Он улыбнулся и подумал: как просто. Сказать честно о том, что на душе. И небеса не покарали меня, и не случилось голода и войны. Какая разница, все равно никто и никогда не знал меня особенно сдержанным.         – Я волнуюсь, понравится ли тебе, – сказал Хуайсан, – и не буду ли я выглядеть глупо с такими подарками. Вот.         – Не будешь, – сказал Лань Ванцзи.         В животе задрожало, как при хохоте. Как просто! Хуайсан улыбнулся шире.         Подумал: если бы он мне сказал что-то подобное, я бы подумал, что это исключительно умильно. Никогда не стоит стыдить за простые, человеческие, нелепые чувства тех, кто их стесняется. И кто не надоедает тебе ими. Я не надоел Лань Ванцзи еще? Он такой… достойный. Если волнуется, то не покажет. Мне тоже так нужно?..         Хуайсан сказал себе дышать спокойно, и глядел, как Лань Ванцзи садится обратно, аккуратно откладывает крышку, ставит коробочку перед собою. Расправляет рукава, чтобы не лезли под руки, вынимает шелковый лиловый футляр. Хуайсан раскрыл рот сказать, что вообще-то был небесно-голубой с белым шитьем, но дурак-слуга купил меньший по размеру, хотя я говорил ему: не на обычный, станок – не обычный… Пришлось взять от одного из своих, а шнурок – прежний, серебристый, с бусинами на кистях.         Промолчал. Это утомительные детали и не по делу. Лань Ванцзи не любит не по делу. А я хочу, чтобы ему понравилось.         Хотя веера он не любит тоже. Иначе бы носил.         А я суюсь со своим. Картины, веера, живопись, то и это, как можно этого не знать. А он ко мне с «как можно не знать этого фехтовального приема» почему-то не суется. Лань Ванцзи – лучший человек, чем я.         Я всегда это знал. Как будто не очевидно.         Нет, подумал Хуайсан, я думал, что это я лучше него, умнее и хитрее, а он просто отличник, он просто не понимает, он такой же, как все, позволивший предкам диктовать, каким нужно быть. И у меня есть Цзяны, я так легко с ними подружился, а у него кто? И он не любит трогать людей, а я не то чтобы люблю, но терплю, чтобы меня не считали странным. И так считают, но хотя бы не в этом.         Хуайсан закусил губу, а Лань Ванцзи тем временем развязал шнурок, взял чехол за край и позволил вееру выскользнуть на другую ладонь. Не стал раскрывать сразу, оглядел сначала гарды.         – Я не сам вырезал, – сказал Хуайсан. – Это мастер… – Голос заскрипел, Хуайсан откашлялся и повторил: – Это мастера делают станки без экрана. Этот вот немного больше чем мой, – Хуайсан показал, – чем вообще делают обычно. Потому что ты высокий и у тебя большие руки. Чтобы смотрелось пропорционально.         Лань Ванцзи глядел на него, вывернув шею, а губы его чуть-чуть приоткрылись, словно случайно, словно натянувшаяся на шее кожа влекла нижнюю за собою. Совсем немного. Мгновение нечаянной красоты.         Хуайсан закрылся веером до глаз и сказал:         – Посмотри.         Подумал: я расскажу, только если он спросит. Про посеребренный штифт, потому что обычный, тусклый, не пошел бы к домам Гусу Лань, и про жадеитовую резную бусину на пушистой кисти – это в рифму с ножнами Биченя. И про то, как я выскребал клей из вырезанного на гарде бамбукового листа. И про то, как долго я думал, что бамбук – это не то, нужен другой узор, сосна – в Гусу Лань много пейзажей с соснами, или орхидея, но орхидея не составляет узора, ее красота в изящной незагроможденности фона… Сливу! Я просил сливовый цвет! Но больших станков со сливовым узором почему-то не делают, слуга принес из Гусу то, что нашел – бамбук. Надо было заказать и подождать изготовления, но я торопился… а такого момента больше не будет. Больше я не вручу Лань Ванцзи веер, или, по крайней мере, не вручу в первый раз.         Лань Ванцзи раскрыл веер. Лицевой стороной к себе, и перед ним развернулся небольшой пейзаж со старым, половина ветвей сухи, сливовым деревом над камнями, расположенными на манер стола со скамеечками. Камни были старые тоже, поросли понизу мхом, а на верх ветер надул земли. Стояли целые, но тоже грязные уже чашки, которые то наполнял дождь, то иссушивало до дна солнце. Из трещины в «столешнице» взмывал молодой травяной побег.         На белом просторе неба на другом от сливы краю должны были лежать строки стихов и краснеть печать. Вместо этого небо белело нетронутым. На заднем плане тихо шуршал слегка размытый лес. Уж я намучился, подумал Хуайсан, бумагу для веера попробуй промочи, это не обычная тонкая, по которой любая капля разлетается пушистым облаком, и так легко писать дымку фона…         Лань Ванцзи перевернул веер. На обратной стороне его собственной рукой было начертано «Посмотреть на море и вздохнуть с сожалением».         Лань Ванцзи поднял глаза. Хуайсан сказал:         – Веер неполон без каллиграфической надписи. Ханьгуан-цзюнь в этом самый лучший знаток. Видишь, получается, словно ты сам готовил подарок самому себе… это умаляет мой труд, но не умаляет того, что я хотел тебе это подарить, и я думаю, что получилось хорошо. Твоя прекрасная форма, я имею в виду, да на веере.         Лань Ванцзи снова перевернул веер, и долго смотрел.         Настоящие мастера высшим искусством считают написать пейзаж так, как он есть. Добавлять от себя – кто ты такой, чтобы добавлять или менять что-то в природе? Природа древнее и мудрее тебя. Умение мастера в том, чтобы выбрать, с какого места смотреть и что видеть.         Настоящие мастера, конечно, привирали в книжках про свой путь в искусстве. Глаза не соединяются у человека сразу с руками, живая энергия, которая заставляет члены двигаться, идет через голову и сердце. В любом случае мы пишем свои фантазии о предмете, а не сам предмет, особенно если по памяти.         Моя фантазия – это умирающее дерево и забытый камень на месте вполне живого обеденного места, подумал Хуайсан. Так выглядит со стороны, если не задуматься. А если задуматься? Вдруг он решит, что я пессимистически настроен насчет наших там посиделок и посиделок вообще…         А на самом деле все наоборот.         Хуайсан в который уже раз раскрыл рот сказать, но не сказал, потому что Лань Ванцзи заговорил сам:         – Прошло время. Что-то меняется, что-то нет. Камни вечны. Новая жизнь.         – Д-да, ханьгуан-цзюнь с совершенной точностью увидел ход времени, я надеюсь, получилось похоже на твое знакомое место… и новая жизнь, ханьгуан-цзюнь прав. Такое тонкое чувство настроения…         – Нечто вечно, и нечто обновляется. Истинно хорошая компания вечна. – Лань Ванцзи положил веер и раскрытой ладонью показал на чашки. Поглядел на Хуайсана. Снизу вверх, глаза большие. Словно он был маленький, а Хуайсан большой.         – Да, – сказал Хуайсан. – Это неправдоподобный элемент, чашки бы давно утащили птицы или сбили бы звери, если это место забыто. Ты так точно увидел именно эту деталь. Что мы добавляем из фантазии – то, обыкновенно, и важно, его не хватало в пейзаже для замысла, а мы его встроили туда, пусть и не совсем без швов.         – Время прошло, все обновилось. Следы чаепития остались.         – Потому что хорошая компания пронзает время и навечно остается в памяти, даже если времена уже совершенно другие. – Лань Ванцзи кивнул, и Хуайсан добавил: – Я так и знал, что не нужно будет тебе объяснять лишний раз, ты сам все рассказал, будто это ты писал! Воистину, это твой веер.         Лань Ванцзи сложил его и принялся рассматривать гарду. Сказал:         – Бамбук гнется под ветром перемен, но не ломается. Стойкость характера поможет пронести сокровенное через вихри времени.         Да, подумал Хуайсан, важно кивая. Да, именно так.         А не дурак-слуга принес не то, что я просил.         Как хорошо получилось, даже лучше. Слива подошла бы эстетически, но бамбук, оказывается, подходит значением.         Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть, подумал Хуайсан, глядя на заколку Лань Ванцзи и узел белой ленты на затылке. Не все, что я делаю, получается специально и значительно.         Но я рад, если вышло хотя бы не глупо.         Лань Ванцзи раскрыл веер опять и разглядывал лицевую сторону.         Хуайсан тихо опустился на колени, заправил ханьфу, сел на пятки и оперся на угол стола. Лань Ванцзи глядел на веер, а Хуайсан глядел на профиль Лань Ванцзи и думал: вот каков должен быть его портрет. Сосредоточенность и работа мысли. Лань Ванцзи – больше, чем отличник, зубрила, скучный тихоня, с которым не о чем поговорить, и скрывающий драчливость податель наказаний. Тот, кто играет такую музыку, как он, и знает, что она хороша, потому что именно ее он почему-то выбрал, определенно имеет что-то тонкое в голове и сердце. Тонкую чуткую струну, которая откликается на прекрасное и сложное.         Просто это не то, что славит семью и школу и помогает брату в его обязанностях. И не то, о чем можно вдруг начать разговаривать двум усаженным вместе младшим братьям, которых некуда больше деть, когда старшим охота побыть наедине.         Лань Ванцзи разглядывал то пейзаж, то свою каллиграфическую работу с обратной стороны. Хуайсан подмечал где лишний клей бугорком, где неуверенную складку, и думал: видит ли это Лань Ванцзи? Подмечает ли несовершенства? Если сам он стремится только к совершенству без ошибок.         – Ты можешь не носить его с собою, – сказал Хуайсан, – мне будет не обидно. У тебя и так заняты руки. Положить где-нибудь и все, цзэу-цзюнь так и сделал.         – Обмахиваться веером не поощряется в Гусу Лань.         Хуайсан выпятил губы. Сказал:         – Правда?         Лань Ванцзи кивнул, не отрывая взгляда от собственноручно написанных изящных ханьцзы. Хуайсан сказал неуверенно: ха-ха. Как так. Мне никто ничего не говорил. Правда?         – Не запрещено, – сказал Лань Ванцзи. – Не советуют. Но к приезжим – снисходительно.         – Веер-то чем не угодил?         – Тщеславие. Суета. Погоня за красивостью.         – Я не знал, – сказал Хуайсан негромко. Прикусил кончик языка. Сейчас сболтну еще, что домашние правила Гусу Лань я представляю только примерно и так и не дочитал, а тем более не дослушал этого нудящего отличника на церемонии приветствия до конца. Он откашлялся и сказал: – Что ж, я вижу, что выбрал совсем не подходящий для ханьгуан-цзюня…         – Нет, – сказал Лань Ванцзи и повернулся к нему всем телом. – Я благодарен. Прекрасно.         – Тебе не обязательно…         – Прекрасно, – повторил Лань Ванцзи с нажимом.         Непривычной рукой взял веер к груди. Колыхнул его.         Хуайсан схватился за сердце и сказал стонущим голосом:         – Если бы это не было против правил Гусу Лань, я сказал бы, что передо мною господин такой редкой изысканности, что сидели бы мы на пиру – разговоры бы притихли, и всякий бы отметил совершенный образ. Тебе не нужно, конечно, никаких украшений, но когда они немного есть, это – ах! – Хуайсан похлопал себя по груди. Платок за пазухой примялся и расправился опять.         Лань Ванцзи сложил и устроил веер на краю стола, и поспешно убрал с него руку.         Можно подумать, сказал про себя Хуайсан веселым голосом, и в животе опять затрепетало смехом, можно подумать, брат никогда тебе не говорил, что ты красивый. Может быть, черты несколько странно сочетаются – такая изящная верхняя половина: глаза росчерками и ровный лоб, и такая не идущая к ним нижняя: круглый краснеющий нос и надутые, как от горячего, губы. Но вместе очень мило, а осанка, аккуратность одежд и прически, и белейшая кожа – сглаживают то, что изящным не считается, и заставляют блистать то, что всякий назвал бы элегантным.         Ну и добродетели, выдержка и десятки побежденных чудовищ и все такое прочее. Репутация. На господина хорошей репутации и смотришь по-другому.         Можно подумать, брат никогда не говорил тебе, что ты самый красивый мальчик на свете. Цзэу-цзюнь скор раздавать такие похвалы, доставались они и мне, а я был жаден, никто не говорил, красив я или нет. Никто из нужных людей. Дагэ не смотрит на людей подобным взглядом, да и в Нечистой юдоли в целом ценится не это… Можно подумать, никто не говорил ханьгуан-цзюню о его прелести если не в лицо, то за спиной, а ханьгуан-цзюнь не слышал.         – Быть утонченным запрещено в Гусу Лань? – спросил Хуайсан.         – Стремиться к щегольству – запрещено.         – Ну, носить веер – не значит щеголять. Между прочим, в некоторых провинциях неприлично ходить без веера, это все равно, что ты не до конца одет. А у некоторых кланов веер – это духовное оружие. Гарды делают из особого железа, вот как у меня, – Хуайсан взял свой веер за концы и показал Лань Ванцзи. Лань Ванцзи склонил голову на длинной шее и разглядывал со вниманием. – Видишь, как сужаются книзу, и какие тонкие, – Хуайсан одним движением распахнул веер, Лань Ванцзи отклонился, чтобы не получить по носу, – спицы, были бы деревянные – переломились бы. А для одного господина веер – это как палка для хромого, подмога в увечье. Враги лишили его языка, и он не смог разговаривать, а поскольку господин был из знатных, военачальник, то он использовал веер, чтобы командовать войсками. Веер был белый с золотой каймой, в солнечный день блеск ее был виден далеко. Да ты знаешь эту историю! А потом изобрел даже целый язык, чтобы разговаривать с женами и наследниками, – Хуайсан сложил веер и коснулся правой щеки, – «да», – коснулся левой, – «нет», – указал веером на Лань Ванцзи, а потом на себя, – «мне от тебя что-то нужно». Так что я бы поспорил насчет пустого щегольства! Ха-ха. Но ты, конечно, прав, если правила не рекомендуют, то, наверное, не зря, я не буду подбивать тебя не слушаться их…         – Твой веер – духовное оружие? – спросил Лань Ванцзи.         – Что ты! Что ты! – Хуайсан замахал руками. – Нет! – Он упал на зад, вытащил из-под себя ноги и скрестил их, расправил ханьфу и пробормотал: – Это я рассказывал дагэ, чтобы он перестал говорить, что я вырядился, позорю Цинхэ Нэ легкомысленными безделушками и все такое прочее. Но это и правда! Я сам не встречал таких школ, но читал. А мой веер мне просто нравится. Он особенный. – Хуайсан погладил узорную гарду. Пробормотал: – Я разболтался. Человек может бесконечно говорить о том, что знает и что любит. Мне еще предстоит учиться воспитанному способу поднести дар: сделать это в сдержанной тишине, потому что подарок должен говорить сам за себя.         – Нет, – сказал Лань Ванцзи. – Говори.         Хуайсан поднял глаза. Лань Ванцзи взял со стола новенький веер, раскрыл и снова взял к груди. Одну руку убрал за спину, словно стоял, как он стоит обычно. Хуайсан улыбнулся, подумал: все, передумал бояться щегольства? Да с такой надписью можно быть каким угодно, и все равно все оценят твою скромность.         Лань Ванцзи вообще можно быть каким угодно. Не из-за устоявшегося уже о нем общего мнения, а просто потому, что его ничто не испортит. Только какие-нибудь ужасные злодеяния, но он на них не способен. Невозможно вырасти с цзэу-цзюнем и совершать потом дурное.         Хуайсан улыбнулся. Сказал:         – Просто прекрасно. Не беспокойся, пожалуйста, что это делает из тебя франта. Все-таки поведение важнее внешних атрибутов. Сколько притч про то, как разного рода господа надевали на себя личины бедняков, безумцев, женщин, собственных подданных, и так путешествовали, и как несправедливо к ним относились, и как расплачивались потом за это. Правила Гусу Лань верно говорят относиться ко всем с одинаковым уважением! Какими бы на внешность они ни были. Обвешанные перламутровыми бусинами красавицы с золочеными ногтями оказывались порою разумнее своих достойно державшихся мужей.         – Ты помнишь, – сказал Лань Ванцзи. – Правила.         Хуайсан пробормотал: да, конечно, а как же, я же слушал… Подумал: вот именно, не нужно от меня ждать, что я что-то там выучил.         Но даже Лань Ванцзи удивлен.         А что ему не удивляться, как будто я не стараюсь изо всех сил и для него тоже. И в учебном зале, где он меня видит, и вообще. Как будто не слышит моих «Я ничего не знаю». Конечно, он относится ко мне, как все.         Не хочу, чтобы он – как все. Хочу, чтобы он – по-другому.         А если ему от меня что-то понадобится? Наставить на путь, каким идут все остальные заклинатели? Он мне предлагал помочь учиться. Я что, хочу, чтобы он убедился, что я к чему-то способен, запоминаю правила, значит, могу запомнить и всю эту мглу про триграммы. И, раз уж выучил правила, следовать им всем.         Хуайсан вздохнул. Подумал: неужели и с Лань Ванцзи нужно будет – как со всеми? Все то же самое…         Но я ведь объяснил ему, что это мой выбор, и я просто не буду. Способен или не способен. Он кивал тогда. Вроде бы, задумался.         Пожалуйста, не заставляй меня, подумал Хуайсан, глядя, как пальцы Лань Ванцзи ищут удобное положение вокруг штифта и шнурка. Как ворочают штифт в отверстии, и как лицо становится сложным.         – Так и должно быть, – сказал Хуайсан. – Кажется, что разболтанный, и можно подтянуть, но не нужно, потому что тогда не получится делать так, – он движением одной руки раскрыл свой веер и снова сложил. – Нужно двумя руками будет, если затянуть туго. Это не так ловко! Вообще, не удивляйся, если поначалу вообще не получится, особенно складывать: веер новый, бумага еще сопротивляется, ей нужно немного привыкнуть к складкам, смяться окончательно.         Лань Ванцзи все-таки попытался сложить веер движением кисти. Веер запутался в спицах и застрял. Лань Ванцзи осторожно расправил и сложил. Хуайсан сказал:         – Видишь? Ну, еще нужен навык. Не болтать из стороны в сторону, потому что спицы тогда заходят одна за одну, а в одной плоскости, – он показал на своем. Шуршание сложилось в один щелчок. Лань Ванцзи повторил. Потом еще раз, и еще. На третий раз веер почти закрылся. Хуайсан воскликнул: – Отлично! Такое чувство, что ты родился с ним. Ах, красивые господа рождаются носить веера и прочие украшения! Могут и не носить, но если вдруг соберутся – это просто… – Он закатил с улыбкой глаза.         Лань Ванцзи раскрыл веер и закрылся до самых бровей.         Хуайсан захохотал, хлопая себя по коленям. Воскликнул:         – Нечего, нечего смущаться красивому господину, когда его называют красивым! – Он отдышался, погладил колени. Сказал: – Я понимаю, что ты изображаешь меня, но вообще-то это хороший для тебя жест: прекратите меня смущать, мне неловко. Пусть все знают, что ставят тебя в неловкое положение, и прекращают, а если не прекратят, это будет на их совести, их все будут осуждать, а не ты будешь молча терпеть.         Лань Ванцзи показался из-за веера. Покрутил его так и эдак, спросил:         – Какой стороной?         – Что? А, держать. Какой хочешь.         – Как положено?         – Не наплевать ли, как положено? – сказал Хуайсан самым развязным тоном, и подумал: да я как Вэй Усянь. Даже голос стал на секунду похож. Сказал: – Нет особенных правил, обе стороны значительны. Ты не опозоришься, если покажешь ту или иную. – Лань Ванцзи кивнул. Хуайсан добавил: – Если я хочу, чтобы посмотрели и оценили, я показываю пейзаж. Если хочу любоваться сам – то им к себе. У тебя еще такое отличное изречение! Можно демонстрировать его тем, кому бы пригодилось принять его к сердцу.         – Выставлять свою работу напоказ нескромно.         А отвечать на все вопросы старика Циженя, на которые никто иной не знает ответа? Показывать, что знаешь больше всех?         Попробуй не ответь, конечно.         Но это не считается в Гусу Лань нескромным, а показать кому-то, что у тебя что-то получается… Не то, видно, получается, что должен уметь известный заклинатель.         – О тебе уже идет слава победителя чудовищ и спасителя целых деревень, – сказал Хуайсан. – Что дурного, если пойдет еще и слава отличного каллиграфа? Чем это хуже?         Лань Ванцзи опустил глаза к вееру.         Они посидели: Хуайсан разглядывал, как Лань Ванцзи разглядывает пейзаж.         Потом он принялся раскрывать и складывать веер движением кисти. Хуайсан пробормотал, что необязательно осваивать это умение прямо сейчас, да и вообще необязательно, но Лань Ванцзи не остановился. Хуайсан тогда сказал:         – Если ты при ком-то так сделаешь, ну, закроешь вот так, то это будет означать, что ты больше не хочешь с ним беседовать, и ему пора от тебя отстать. К сожалению, не все понимают! Но в приличном обществе чаще всего узнают. А пока просто спокойно помахиваешь, – Хуайсан раскрыл веер и стал обмахиваться, – ты еще терпишь, и тебе еще не надоели.         Лань Ванцзи кивнул. Подержал веер под подбородком, закрыл махом и опустил. Хуайсан сказал: да. Я бы понял.         – Еще, – сказал Лань Ванцзи. – Что еще?         – Тебе интересно, как что показать веером?         Лань Ванцзи кивнул.         Вот почему я думал о тебе плохо, и вот почему ты мне казался скучным, подумал Хуайсан. Ты не спрашивал меня ни о чем, не просил рассказать что-нибудь. А я ведь из Нечистой юдоли, у нас так интересно! Все другое, не как в Юньшене! А я тебя спрашивал, но ты предпочитал не отвечать и уходить. Смущался, подумал Хуайсан, но тогда я этого не знал, думал, что тебе просто ничего не интересно, и нечего рассказать. Человек, который не спрашивает – что у него водится внутри? Если он ничего туда не впускает и не ищет знаний вокруг. Вот почему ты мне казался… таким.         А сейчас то ли мы подросли, то ли я не спешу судить, то ли ты в самом деле другой. Не такой замученный учебой, что ли, учитель-то взялся за тебя ранехонько.         Хуайсан вздохнул под нос. У груди было тепло, словно в платок за пазухой завернули горячий камешек из очага, как когда прогревали при кашле. Но лучше. Нежнее, совсем не жжет, а так спокойно, словно все вдруг стало лучше, и всегда теперь будет лучше.         Хуайсан заговорил:         – Вообще, где-то есть даже книжки по этому делу, но в разных провинциях по-разному. Самое общее, что я видел, это вот «я больше не хочу с тобой разговаривать». Потом… – Хуайсан задрал голову и глядел несколько мгновений в потолок. – М-м… Ну, допустим, вот это, – он коснулся веером одной щеки, потом другой. – «Да», «нет». Я тебе показывал. Мне не очень нравится, сразу, издалека, или когда ты просто невнимательный и думаешь о другом, не видно сразу, лево это или право. Мне кажется, жесты должны быть достаточно разные, чтобы их не путать. Тем более, противоположные: да и нет. Например… – Он поднял над плечом и медленно опустил, обрисовав концом его дугу. – Это как поклон, видишь? Похоже. Я бы сделал это «да» или там «спасибо», что-то согласное. А это, – он покачал веером перед собою, – «нет». Как головой помотать.         Лань Ванцзи повторил. Хуайсан улыбнулся, сказал: у тебя получается намного изящнее.         – Если мы сами придумаем, нас не поймут, – сказал Лань Ванцзи.         Хуайсан почесал пальцем за ухом, достал оттуда неловко легшую прядку. Сказал:         – Это правда. Ну и что? То есть, если я найду книжку, как устроен язык веера в районе Гусу, я тебе принесу, да и тебе самому может попасться. Но не все, что там пишут, удобно. Это как похоже звучащие слова: ты кое-как можешь догадаться, когда слышишь остальную фразу, но если остальной фразы нет, как в односложном ответе, можно все перепутать. А веером ты показываешь односложное. – Хуайсан крутнул свой веер, поймал. Лань Ванцзи ловко повторил. Что значит пальцы музыканта, и что значит вращать меч так и эдак завораживающими приемами. Хуайсан показал веером на него. – У тебя отлично получается. Смотри, а это может быть «внимание, стой, опасность, будь настороже». – Он вскинул веер к правому глазу и чуть не ткнул себя между век. Отшатнулся от собственного жеста, засмеялся. – Нет, это опасно, пожалуй, само по себе. Нужно что-то, что просто так не сделаешь, чтобы привлечь внимание.         Лань Ванцзи раскрыл веер и взял его спицами горизонтально. Изречение встало на дыбы.         – Предупреждение.         – Да! Точно, ведь так воинственные господа делают мечом, когда близится драка и они готовы задать тебе жару, но пока держатся. – Хуайсан повторил. – Да, да, точно, очень похоже на «не приближайся, а то получишь». – Он сложил веер и взял его так же горизонтально. – Так немного удобнее, когда тебе неожиданно что-то послышалось, и ты хочешь привлечь внимание собеседника. – Он подержал веер в лад с горизонтом, потом покачал. – А вот так может быть «что-то не так».         Лань Ванцзи повторил. Раскрытым, сложенным веером, опять раскрытым. Сказал:         – То, что ты придумываешь, другие не поймут.         – Мы придумываем, – сказал Хуайсан, – у тебя явно есть к этому расположенность! А что не поймут… да тебя и с жестами по книжке не поймут в каком-нибудь удаленном городе, тем более, где господам не очень принято ходить с веером. Как у нас. Думаешь, в Цинхэ меня кто-нибудь особенно понимает? Только мастера, которые делают станки, да и то не все, делать – это не пользоваться… И на собраниях известных родов – хоть бы кто обратил внимание! Только жены, одна из жен господина Цзинь Гуаншаня сообразила, было у нее понимание… Так что ты не рассчитывай, пожалуйста, что выучишь это по книгам, как язык. Этот язык знаком только избранным. С тем же успехом можно изобрести свой. Как тебе удобно, как у тебя двигаются руки. А потом ты научишь ему цзэу-цзюня, и чего тебе еще надо?         – Нужно записать, – сказал Лань Ванцзи.         – Да! Точно! И зарисовать! И раздать тем, кого это может касаться… цзэу-цзюню. – Хуайсан тихонько вздохнул. Подумал: дагэ не станет читать. Захотел бы – расспросил меня, значит ли это что-то, когда я кручу веер или закрываюсь той или иной стороной. Не просто же так я это делаю. Мои дела для него – просто так… Значит ли это что-то, когда он по-особенному держит Басю? Бывает такое, чтобы он схватил рукоять не так, как я привык видеть, и, наверное, не очень удобно, хотя откуда мне знать. Это что-то значит тоже? Я должен его спросить?         Хуайсан вздохнул еще раз. Подумал: а цзэу-цзюнь точно прочитает, если презентовать ему подобную книжку. Возможно, даже обрадуется. С Лань Ванцзи далеко не просто общаться, сгодится любое пособие. Особенно, если он станет-таки носить при себе веер.         – Нужны рисунки, – сказал Лань Ванцзи.         – Да. – Хуайсан встрепенулся. – Да! Совершенно верно, это как пособие об игре на гуцине, я видал такие, с картинками, так гораздо понятнее, чем если бы описывали положение рук только словами.         – Нарисуй, – сказал Лань Ванцзи.         Хуайсан прикрылся веером до глаз, чтобы не было видно, как вспыхнула, словно факел, улыбка. И как она никак не тухнет.         – Ты умеешь, – добавил Лань Ванцзи. Подумал и спросил: – Умеешь? Людей.         – Да, да, немного, – Хуайсан закивал, – это не такой благородный и требующий внутреннего совершенства жанр, но… да. Немного. Но ты тогда напишешь! Нужны будут описания, предисловие. Кто напишет лучше тебя, твоим прекрасным почерком? – Улыбка сдулась, наконец, до приличного размера, и Хуайсан опустил веер. – Представляешь, в библиотеке Гусу Лань будет книжка, написанная тобою. Тут много написанных тобою, переписанных без ошибок, но будет – сочиненная.         – Нет, – сказал Лань Ванцзи. – Сюнчжану. В библиотеку не надо.         – Ханьгуан-цзюнь скромничает! И имеет на это право, однако сначала нужно произвести предмет нашего спора, а потом уже решать его судьбу. Я предлагаю как-нибудь еще собраться и записать наши открытия. Но сначала попробовать, а то какой-то жест может не прижиться, а мы его уже занесли на драгоценные страницы.         Лань Ванцзи взмахом сложил веер, поправил сцепившиеся спицы, поднял веер к плечу и опустил по дуге.         Хуайсан улыбнулся. Ответил тем же.         Они посидели, глядя друг на друга.         Хуайсан сказал, наконец:         – Я достаточно тебя отвлек. Возвращаю ханьгуан-цзюня его занятиям. – Он поднялся, хватаясь за столик, ограждение и полки, потряс ногами по очереди.         Лань Ванцзи тоже зачем-то встал. Сказал:         – Вечером, после обхода. Я буду на скале.         – Тогда я тоже буду на скале, – сказал Хуайсан. – Но там темно! Ах, да, да, точно, ханьгуан-цзюнь сделает нам свет.         Лань Ванцзи кивнул. Снова показал веером: да. Хуайсан показал в ответ, и развернулся слезть с возвышения.         Лань Ванцзи взял его за локоть и придерживал, пока Хуайсан не стал твердо на полу и не выдохнул. Лбом в пол – и пол окажется крепче. Ох уж эти ступеньки, приступки и барьеры Гусу Лань!         Хуайсан коснулся концом веера груди. Сказал:         – Допустим, это «спасибо», пока мы не придумали ничего получше.         Лань Ванцзи кивнул.         Хуайсан поглядел на него еще немного: как он отнимает руку от его рукава, как прячет ее за спину, как садится и перекладывает веер, коробочку и чехол, чтобы на столе снова воцарился порядок.