Кролик и вьюрок

        Снаружи раздавался хруст и лязг. Иногда и вскрики.         Хуайсан стащил себя с кровати вместе с одеялом и, наступая на него, словно на плащ Нэ Минцзюэ, когда тайно брал его нарядиться, подошел к окну. Выглянул.         Лань Ванцзи стал в стойку, направив на Цзян Ваньиня меч и пальцы. Цзян Ваньинь крутнул мечом и дернул головой. Сказал: ну? Были они оба в нижних рубахах и штанах, и оба слегка растрепаны.         Верх стены нежно трогало солнце.         Хуайсан зевнул, уткнувшись в одеяло, и, наступая и спотыкаясь от этого, вернулся в кровать. Подумал сонно: молодцы. Ханьгуан-цзюнь победит. Ванцзи. А Цзян Ваньиню наконец-то нашелся товарищ по упражнениям. Он тоже победил, значит…         Во второй раз Хуайсан проснулся от своего имени.         – Хуайсан, – повторил Лань Ванцзи.         Хуайсан помычал, чтобы, кто бы ни пытался его добудиться, знал, что это удалось, и дальше стараться не надо.         – Хуайсан.         Хуайсан разлепил глаза, увидал ширму и край белого ханьфу. Перевернулся на спину.         Одетый, умытый и причесанный Лань Ванцзи с веером за поясом наклонялся над ним, словно бамбуковый стебель.         – Завтрак.         Я не могу встать, подумал Хуайсан, должно быть, я страшно болен. У меня отнялись, положим, ноги.         Эх, так нельзя. Ни в Юньшене нельзя, что очень жаль, дагэ рассказал Лань Сиченю все мои уловки, какие знал сам, ни здесь. Хотя постель такая теплая, а утро такое раннее…         Потому что нечего было так поздно гулять.         Нет уж, такой неправды я себе не скажу.         Хуайсан натянул одеяло до глаз, словно веер, прищурился с довольством. Пробубнил: иду.         Лань Ванцзи тут же отвернулся, и так и стоял у окна к комнате спиною, словно глядя на самого себя, упражняющегося с Цзян Ваньинем, пока Хуайсан выбирался, подвязывал пояс и умывался. Потер лицо, понюхал руки. Ничем больше не пахло, только рукава слегка.         Спустились. Хуайсан зевал так, что слезы катились, он почти не видел лестницы, только белое облако Лань Ванцзи впереди. Думал, пока рассаживались вместе с такими же зевающими Цзянами: это вечером кажется, что всю ночь бы провел на ногах, а утром совсем другой взгляд на вещи.         Но было хорошо. Хуайсан поглядывал на Лань Ванцзи и думал: так-то обставлены были наши встречи в Юньшене – на скале да под луною и звездами, и здесь я тоже позвал его правильно, после наступления темноты. Белая кожа и белое ханьфу, и его белое отражение рядом с белым отражением луны в воде. И белый веер с черными письменами или, если он желал повернуть, камнем-столом под сливою. Жители Фуляня постарше рассосались по домам, а молодежь гуляла, но выбирала свои мосты. Все мосты в парочках. Это совершенно правильная ночь для любования небом и отражением неба в водах.         Вот бы правда сходить на озеро, поглядеть, каково оно на рассвете и каково на закате, и каково ночью, когда в водах можно увидеть целый просторный мир.         И Лань Ванцзи тоже глядел в реку, будто подозревал там интересную перевернутую жизнь. И глядел в небо.         И на Хуайсана, когда Хуайсан заговаривал о созвездиях, показывая веером. Сам Хуайсан старался не показывать виду, что замечает его взгляд. И в свою очередь глядел на Лань Ванцзи с особенным вниманием, когда тот был занят рекой, луной или фонариками неохотно засыпавшего города.         Хуайсан прерывисто вздохнул.         – Нэ-сюн!         Хуайсан вздрогнул, с трудом оторвал взгляд от прикрывшегося рукавом Лань Ванцзи, у которого по обыкновению двигались от жевания уши. Нисколько не портит и не противоречит ничему, подумал Хуайсан, изысканный господин только приобретает от живых черт и человеческих привычек и особенностей. Как веснушки Цзян Ваньиня, которые проглядывают даже через пудру, а к вечеру, если не поправлять, а он и не поправляет, видны совсем. Как то, что дагэ не любит мертвых птиц, и самый простой мой розыгрыш – подкинуть ему воробьиный труп. Как хитрющие глаза Лань Сиченя, когда он что-то опять выдумал, и его настойчивость свести брата с ребятами, чтобы он играл в компании, как маленький, хотя брат уже – целый молодой господин с титулом, отличник и наш спаситель.         Хуайсан опять вздохнул.         – Нэ-сюн! – Вэй Усянь потянулся через стол и хлопнул в ладоши перед Хуайсаном. Хуайсан моргнул. Вэй Усянь сел обратно и сказал: – Что, ты уже заранее отмежевался от страшного земного мира и куда-то улетел?         – Что мне отмежевываться, если я выступаю в путь с такими умелыми заклинателями в товарищах?         – Никуда не лезь, – сказал Цзян Ваньинь, – никуда не девайся. Особенно как вчера, никому ничего не сказав. Если что-то заметишь – скажи нам, мы уж решим. А то эта самодеятельность!..         – Разве плохо получилось, Цзян-сюн?         – Хорошо. Только тут город, а там лес.         – Это как шицзе бы с нами напросилась, – сказал Вэй Усянь. – Она не просится, конечно, нечего ей делать там, где чудища. Но похоже.         Хуайсан передернул плечами, пробормотал:         – Чудища… да, лучше я буду держаться подальше от них и поближе к вам! Но только разве на телах были чудовищные раны? Они не растерзаны и не покусаны, не изувечены некрасиво. Не съедены.         – Не успели, – сказал Цзян Ваньинь. – Они забежали на печать и умерли там. Умерли бы до того, как добрались до нее, может, и съел бы их тот, кто их там преследовал.         – Но, – сказал Вэй Усянь, многозначительно подняв палец, – от чудищ вообще-то обычно много следов. Объеденные животные, поломанные кусты или даже деревья. Помнишь, Цзян Че-ен, мы как-то загоняли ди-цзяна? Далеко мы тогда зашли от Юньмэна, он все больше по суше. Догнали все-таки, и не то чтобы его было сложно найти! Столько беспорядка от этой безглазой образины. Покалечил, между прочим, двоих монахов! А мы его – р-раз!..         Да уж, подумал Хуайсан, от огромного бурдюка без головы, но с изобилием ног и крыльев должны остаться и перья, и следы, и, если он не видит, куда прет, то и всяческий вред растениям вокруг.         Здесь что-то другое. Видимо, меньше, либо намного аккуратнее.         Но двоих как минимум человек-то убило, и убило странным образом. И разбередило ловушку. Вряд ли нам особенно поможет, что от наших врагов меньше беспорядка.         Хуайсан торжественно пообещал никуда не отдаляться от товарищей.         Блюл обещание по дороге до самого леса, на всякий случай шагая так, чтобы резво стать Лань Ванцзи за спину. Солнце светило так же, как в первый их поход – неужели это было всего вчера? – и дорога просохла, но жутью от леса начало веять намного раньше. Хуайсан тискал веер. Лань Ванцзи, глядя на него, достал свой, поднял к плечу, покачал. Хуайсан улыбнулся, но вышло, судя по неловкому натяжению лица, самым несчастным образом. Хуайсан сказал вполголоса: я терплю.         Лес стал стеною, как и в первый раз, дорога повернула и побежала вдоль его кромки.         – Этот мне господин Лэй Ву, – сказал Цзян Ваньинь вдруг. – Зачем ему хитрить? Немало есть тех, кто просто закрывается и живет, как отшельник. Если у него есть стража и слуги, то есть, кому гонять таких умников, как Нэ-сюн.         – А тела? – спросил Вэй Усянь. – А? Чего они ему вдруг понадобились? Он явно что-то скрывает!         – Это понятно, что ты мне объясняешь! Я говорю, зачем ему изображать именно болезнь? Еще до того, как нашлись тела и вообще все это завертелось. Все так говорят, что он болеет давно.         – Жена травит, – сказал Вэй Усянь. – Вот что. Если уж ты вспоминаешь, как говорят, то так и говорят: завел жену и стал хиреть.         – Да только ведь не стал, – сказал Хуайсан, – аптекарь его не видал, за лекарствами он не посылает, и за лучшим доктором Фуляня. И я же говорил, что слышал от нее.         – Ну, значит!.. – воскликнул Вэй Усянь недовольно. – Значит, он ее взял в жены, и они начали какую-то авантюру. Она его подговорила! Вот, точно! Жены вертят своими мужьями, как захотят, в шнурок свивают, а некоторые и запугивают.         Цзян Ваньинь нахмурился, и отмахивать ножнами стал яростнее.         Ах, посмотреть бы, как госпожа Юй обходится с супругом, подумал Хуайсан. Что рисуют в книжках – то просто игривый сюжет про сильную женщину с яшмовым орудием, такое могут придумать и про тех, кто один раз поругался на каком-нибудь празднике, и муж в конце решил смолчать. Что там творится на самом деле?         И подглядывают ли Цзяны за тем, что творится на самом деле? Без подглядывающего не состоится правильной композиции. Как Цзян Яньли должна научиться быть хорошей женой, если не видит, как мать ее – хорошая жена? С яшмовым членом – самых разных форм на разных картинках. Некоторые просто не могут быть удобными, по крайней мере, я бы не называл их удобными.         Что делать мужчине, если ему самою природою подарен член неудобной формы? Хуайсан подобрал губы в раздумье. Отрезать и приставить другой, больший и красивейший, привязать к себе ремнями? Многие инвалиды, которые в неопасных войнах озорных историй лишились этой самой конечности, так и поступают, и после этого живут вполне счастливо, и любовники их довольны. Это почти даже не разврат, это, скорее, такой юмор, подумал Хуайсан, глянул на Лань Ванцзи. Тот шагал вперед сосредоточенно и даже хмуро.         Ах, подумал Хуайсан, да, мы ведь уже в опасном лесу. Принялся поглядывать по сторонам. Вот и ленточки, вот и пенек, который я заметил в прошлый раз, а вот смутно знакомый спуск к, видно, озеру… Хуайсан подобрался к Лань Ванцзи совсем близко, чуть ли не под бок. Не так, чтобы мешать оружной руке, дагэ отучил, врезав пару раз локтем – нечаянно и потому больно. Когда специально, он шлепает совсем без силы, что, конечно, не мешает мне кричать, словно он переломил меня пополам.         – Нужно было расспросить больше про эту жену, – сказал Цзян Ваньинь, шедший с Вэй Усянем немного впереди. – Что ты не расспросил, Нэ-сюн?         – Я? П-почему я?         – А я гляжу, ты и с хозяином уже как старый знакомец, ходишь к его зятю в аптеку, и проник к этому Лэй Ву, и знаешь, у кого сколько стражников. – Цзян Ваньинь обернулся. Дернул подбородком. – А? Я вижу, на это ты пригоден. Вон, изобразил же глухого, кому еще это могло прийти в голову? Была бы от тебя польза.         – Хуайсан много узнал, – сказал Лань Ванцзи. – Будет полезно.         – Я и не против, – сказал Цзян Ваньинь, – я как раз и говорю: есть же от Нэ-сюна польза, кто бы мог подумать. Вот и приставить его к делам, которые ему даются. Разговорил бы кого-нибудь про подозрительную женушку.         Это опасно, подумал Хуайсан. Воскликнул, запинаясь и мотая веером без всякого порядку:         – Нет, нет, Цзян-сюн, это просто случайность, что со мною вообще заговорили, а могли бы и не! Я не хочу привлекать внимание к нашему предприятию, и я всего-то поболтал для развлечения с парою людей…         – И ты ничего не знаешь, – сказал Вэй Усянь, обернувшись тоже. – Совсем ничего не знаешь. Совсем вообще ничего не знаешь.         И подмигнул.         Ах ты, подумал Хуайсан. Мог бы проявить товарищеское сочувствие и не делать никаких выводов не из чего. Я же не делаю на твой счет!         То есть, делаю, но хотя бы не прошу приручить мне злого мертвеца, чтобы был у меня на посылках, или что-нибудь такое. У каждого есть то, что вылезает наружу само и против нашего желания, и воспитанный господин и хороший друг просто отведет глаза!         Да он просто пытается поддеть там, где думает, что я обращу внимание, подумал Хуайсан, со щелчком раскрыл веер и обмахнулся. Скоро это пройдет, и он снова станет звать меня неумехой.         Либо я ложно успокаиваю себя, а надо бы поостеречься, мне уже начали доверять задания на ночной охоте! Это уже ни в какие ворота.         Хуайсан закусил за веером губу и думал: что теперь делать? Изобразить припадок? Сейчас, в лесу? Пока мы стоим, убийцы с ледяным оружием набросятся на нас, и у меня будут проблемы посерьезнее, чем общественное мнение о моей полезности. Что делать, что делать… хорошо, что как раз здесь, в лесу, полном чудовищ, от меня совершенно искренне не будет никому никакой помощи. Хуайсан выдохнул. Подумал: да. А после леса можно уже будет подумать.         – Должен он кому-то, – сказал Вэй Усянь. Закинул руки за голову и шел теперь, пиная камешки, словно первый их поход по этой дороге очистил ее от всех опасностей. – Вот и изображает, что болен, чтобы к нему не приставали. А! Нет! Еще лучше! Соврал один раз, что заболел чем-то заразным, чтоб не приезжала на праздники родня, которую он терпеть не может, и увяз, заврался и все. И держится этого. И правильно! Врешь – так хотя бы не выдавай себя сам и не сдавайся. Правильно говорю? Держись, пока не припрут к стенке! И даже тогда. Цзян Чен вон изобразил один раз болячку, как у шицзе, чтоб не ехать к родне госпожи Юй, но кто ему поверил? Это женская слабость крови или что там, а воины таким не болеют! Лучше бы сказал мне, я б тебя отходил мечом, мы б сказали, что это какое-нибудь чудовище… пришлось ехать! Да он бы и сдался, и так сдался, когда на него наперли…         – Ты!..         Цзян Ваньинь налетел на Вэй Усяня, тот, хохоча, отбивался, свалка утащила их на обочину. Хуайсан поднял плечи и огляделся.         Подумал: мы добыча, и громкая, к тому же. Мы даже не похожи на заклинателей с таким поведением. То, что боится подходить к нам из-за мечей, может все-таки выползти на веселые крики. Тут-то мы… они его и убьют или скрутят.         Поэтому Лань Ванцзи и молчит, не пресекает? Хуайсан поднял голову. Лань Ванцзи поглядывал на братьев Цзян, но меча не тискал и ноздрей не раздувал.         Возятся ли они так с Лань Сиченем? С хохотом и дерганьем друг друга за пояса? Или у них все исключительно прилично? Сидят, пьют чай. А Лань Сичень ведь умеет, как он меня подхватывал и подбрасывал не хуже дагэ, и как они, соревнуясь, таскали меня на закорках…         Хуайсан улыбнулся. Подумал: было бы славно. Хотя Лань Ванцзи, как мне показалось, даже в более юном возрасте, когда мы познакомились с ним, не любил шума и беспорядка. Или просто стеснялся меня, совсем нового своего знакомого. Это бывает, и ничего страшного. Я ведь тоже побаивался его вначале на уроках и в библиотеке.         Как странно думать теперь о том времени. Словно это были немного не мы.         Вэй Усянь, наконец, отбился от Цзян Ваньиня и убежал вперед. Показал язык. Цзян Ваньинь погрозил ему кулаком.         Плохой, значит, из Цзян Ваньиня враль, подумал Хуайсан. Ну да, это можно по нему определить. Такой прямой, даже когда не нужно, господин. С другой стороны, задумка-то хороша: изобразить ту же болезнь, что у сестры, братья и сестры часто рождаются с одними слабостями и расположенностями к недугам. Нужно было только стоять на своем, Вэй Усянь прав, и не отступать, когда старшие пытаются тебя уличить. Старшие всегда проигрывают в этой игре, у них нет столько терпения, ты всегда их пересилишь.         Он был так бледен, когда мы выходили из Юньшеня, подумал Хуайсан, глянув на очередную ветку с ленточками и вернув взгляд на спину Цзян Ваньиня. Я, наверняка, тоже, но он как-то по-особенному. Ему тяжко вставать по утрам? Горный воздух плохо на него влияет? Как на Цзян Яньли. Она часто бледна и тиха перед занятиями, и падает иногда без чувств, как рассказывают, так что Вэнь Цинь проводит с нею по целым дням.         Что бы Цзян Ваньиню тоже не упасть где-нибудь, чтобы наша искусная соученица не стала ухаживать и за ним? Раз уж он так на нее поглядывает. Некоторые господа просто не умеют пользоваться! То, что дано тебе природой, нужно усилить и преувеличить, когда ситуация к этому располагает, а чего не дано – то придумать. Не все в жизни возьмешь силой.         Хуайсан вздохнул. Обмахнул похолодевшее, словно от выступившего пота, лицо. Столько усилий! Столько везде заключено лишней работы. Как же повезло мне, мы с Лань Ванцзи сошлись совсем без усилий. Хуайсан покосился на Лань Ванцзи и улыбнулся.         Подумал: не говорить этого только Лань Сиченю. Пусть думает, что я уработался в ответ на его просьбу.         Некоторое время шли в молчании и глядели по сторонам. Денек был точно такой же, как в прошлый раз – вчера, надо же, всего вчера – и лес стоял такой же. Не такой, правда, страшный, видно, потому что слегка уже знакомый. Вот так и пропадают местные, подумал Хуайсан, ходят туда-сюда, привыкают, перестают бояться, и ту-то их!..         – А может быть, – завел Вэй Усянь, – он правда болен, вон, перезаражал служанок. Известным образом. Что, Нэ-сюн, правда они едва ноги таскали?         – Правда, Вэй-сюн.         – Вот! А жену – нет, жену он не трогает, что говорит нам о том, что женился он по расчету, и нет между ними супружеского лада! Что не большая, конечно, новость, но все равно.         – Трупы, – сказал Цзян Ваньинь. – Трупы ему зачем тогда? При чем тут служанки?         – При том, что к жене он не подходит, а к служанкам – да!         – Если это какая-то… нехорошая болезнь, которую он им якобы передал, – проговорил Хуайсан, – то не было бы ли этого видно и по нему самому? А по нему не видно, я вас уверяю, это вполне цветущий господин.         – Зачем ты вообще всякую чушь выдумываешь?! – спросил Цзян Ваньинь с возмущением и ткнул Вэй Усяня ножнами между лопаток. Тот прогнулся, и на миг у него вышла отличная осанка. Он развернулся на пятке и пошел спиною вперед. Сказал:         – Ай! Во-первых, ай! Во-вторых, затем, Цзян Чен, что правда всегда какая-то необычная. Если до нее легко додуматься, то ее бы уже кто-то раскрыл. Нужно думать! Говорить! Даже самое странное. Особенно странное! И это помогает голове не застревать на одном месте, – он ткнул себя в висок. – А то придумали одно предположение и сидят на нем, и довольны.         – Мы ничего пока не придумали, Вэй-сюн, – сказал Хуайсан. Пошли совсем знакомые места, Хуайсан обошел Лань Ванцзи и пошел с другого от него боку, прищурился. Проговорил отвлеченным голосом: – Мы просто решили, что все это довольно подозрительно…         Остановился. Отошел к обочине, походил вдоль. Показал веером:         – Здесь я подобрал перо зимородка.         Компания остановилась.         – Это точно не просто птица уронила? – спросил Цзян Ваньинь.         – Птица или нет, Цзян-сюн, но не подозрительно ли вел себя господин Лэй Ву, отправив своего стражника с поручением к доктору, и с каким поручением? Это перо привело нас к некоторому знанию.         – Привести-то привело, но стражник отдельно, а тут может быть просто птица, – сказал Цзян Ваньинь. Но тут же добавил: – И даже если нет. Допустим. Тогда – что? Мы будем тут все обшаривать и искать еще перья?         – Я не знаю, – сказал Хуайсан, замахал ладонью и веером, – я просто обратил внимание!         Лань Ванцзи подошел к нему, оглядел место. Хуайсан – тоже. Ничего уже не было видно, подлесок как подлесок. Что поймешь по одному перу, кроме того, что стражник тут был? А что бы ему не быть, если господин Лэй Ву печется о безопасности города и отправил своих людей проверить дорогу? Вот и проверили, растеряв украшения со шлемов, какой-то бессовестный мастер плохо закрепил, но взял полную при этом цену.         Хуайсан подпер веером губу. Подумал: что делает тогда перо не на дороге, а на обочине? Снесло ветром? Не похоже, оно лежало в траве, запутано, словно его туда вмяли. Либо лежало давно, и трава обросла вокруг него.         Но стражник-то у господина Лэй Ву по-прежнему один. Вряд ли он всегда был один, неужели не было больше? Было, говорили ведь, что они проверяли дороги. Стражники теперь где-то. Где?         Либо я их не видел, они все перемерли от этой странной болезни, которой болеют служанки, и хранятся теперь в подвале. Вместе с телами, которые мы нашли.         – Там – озеро, – сказал Цзян Ваньинь и показал мечом в ту же сторону, в какую они смотрели, собравшись на обочине.         – Стражник пошел искупаться и потерял? – спросил Вэй Усянь.         – Кроме озера, там еще много всякого. Такая же ловушка, как ты… мы вступили, – сказал Цзян Ваньинь. – Но там ничего нет. Стражников тоже. Нам что, прочесывать весь лес потому, что они тут ходили? Мы знаем, что ходили.         – Я не знаю, – повторил Хуайсан, – я просто сказал!         Лань Ванцзи выхватил вдруг меч, он вырвался из его руки, будто белобрюхая цапля, и взрезал ветку как раз над головами. Ветка повисла, а меч вернулся Лань Ванцзи в ножны.         – Отметим место, – сказал Лань Ванцзи. – Вернемся.         – Отличный план, – сказал Хуайсан, – а пока, конечно, не будем отвлекаться.         Они тронулись, и шли теперь ровно так же, как раньше, по ровно такому же лесу. Дорога то и дело брала вверх, но при этом заворачивала, огибая валуны, некоторые ямы, холмы или что-то еще, чего теперь уже не было, и петля лежала просто так. Хуайсан, оглянувшись, видел только лес – не то, что прямой путь в ухоженном лесу: оглянулся – и все пройденное лежит ниже, и ты собою горд, что так далеко забрался.         Снова начались ленточки, а у некоторых деревьев чуть в стороне от обочины – сложенные из камней то ли святилища, то ли путевые знаки между корней. Нет, не святилища, не видно подношений. Некоторые камни были крашены белым и красным. Несколько белых пониже и красный сверху. В деревнях, не стремящихся к изяществу или просто бедных, которым далеко до больших торговых путей, одна семья красит ткани, и красит в один или два цвета, а все остальные это носят, вот и выглядят все одинаково. Носят еще украшения из местного одного или двух камней или перьев местных птиц. Вон, господин Лэй Ву позволил стражникам украшаться зимородком потому, что богат, а в Фэньхэ, наверное – дятел, и хватит. Ленточки еще в волосы, какое-нибудь плетение. Пошел бы с нами цзэу-цзюнь, ему бы за красивое лицо, нежные манеры и сердечность вручили бы очередную вышивку, плетеный пояс или что-нибудь подобное, белое да красное. Вон, как раз очередная груда камней…         Не груда, а гора. Белая гора, красная вершина. Гора – тушечница. Человек – это такая тушечница. Баночка киноварной пасты. Хуайсан оглянулся, но предыдущего дерева со знаком уже не было видно. Хуайсан поглядел вперед. Горы за деревьями не было видно тоже, но они взбирались по ее предгорьям. В ней добывали медь и малахит, а потом перестали, потому что произошло что-то злое, и самый лес стал злым. Ни медь, ни малахит не красны. Почему – красный? Потому что в него красят одежды, потому что здесь есть, из чего делать красную краску?         Или делают проще – строят святилище, а верхний камень поливают кровью. Что и лучше в виде жертвы, чем кровь? А в чью честь и для чьего задабривания это все возведено, приходит, нюхает, слизывает. Может быть, так было раньше, а теперь просто красят… Хуайсан, когда в стороне от обочины объявилось очередное каменное нагромождение, отошел, глядя под ноги и размахивая руками для устойчивости на скрытых подлеском корнях, наклонился. Подобрал ветку, поскреб красный камень. Не похоже на кровь, кровь высыхает темнее, чем это. И он весь красный, будто его окунули, прежде чем водрузить на место, а не полили сверху. Это очень хорошо. А то есть такие картинки, когда мститель притаскивает обидчика или его часть в семейное святилище и поливает дары его кровью, и родня питается. Обычно мститель – это последний из разоренного клана, ему есть, кого успокаивать. Иногда поиск и отлов виновных занимает у него годы, но мораль таких историй в том, что отступать нельзя, иначе предки от тебя отвернутся. Во времена всяческой неустроенности таких книжек с такими иллюстрациями становится больше.         Сейчас будет больше. Я видал сожженные поселения, которые не покорились Вэнь или показались им недостаточно верными. Вэнь будет изымать такие книжки и жечь, как уже изымает и жжет скабрезные истории про Вэнь Мао.         – Что ты там нашел? – спросил Вэй Усянь у самого уха. Хуайсан отшатнулся от него, как от подкравшейся к глухому ученику мастера служанки, замахал веером, затараторил:         – Ничего, ничего, просто рассматриваю! Очень похоже на гору! Разве странно было бы, что ее здесь чтут, если она так долго была кормилицей? Или духа горы…         Вэй Усянь упер руки в бока и наклонился к каменному нагромождению. Длинно хмыкнул, потер подбородок. Обернулся на Хуайсана, прищурился. Хуайсан выбрался на дорогу и стал за Лань Ванцзи.         Лань Ванцзи тронулся, Хуайсан за ним. Скоро к ним присоединился и Вэй Усянь, обогнал и сказал:         – Дух-то злой, про эту гору говорят, что она стала злая. Может, и дух, даже если раньше он был благосклонный, сошел с ума и начал бесноваться. Было бы здорово! Духа горы мы с тобою еще не призывали к ответу, верно, Цзян Чен?         Хуайсан поднял плечи и пошел еще ближе к Лань Ванцзи, так, что задевал рукавом край гуциня.         – Нужно узнать, что разгневало, – сказал Лань Ванцзи. – Если люди – повиниться и исправить. Задобрить. Сражаться – в крайнем случае.         – Точно! Точно! Если можно не сражаться – то лучше не сражаться! Куда лучше проявить уважительность и терпение, как и полагается воспитанным…         – Тебе бы все не сражаться, Нэ-сюн! – рассмеялся Вэй Усянь. – Даже воспитанность приплетешь. А между прочим, не про чифэн-цзуня ли я слыхал, что он усмирил горных духов вокруг Цинхэ, просто хорошенько их отметелив?         Хуайсан закрылся от него веером и проныл:         – Вэй-сюн, ну ты сравнил, при чем же тут я? Мне это совсем не передалось!         – Оно и видно.         – Расскажи тогда, – сказал Цзян Ваньинь. – Наверняка много приврали, когда пересказывали, пока там еще до нас дошло… Ты видал сам?         Хуайсан поглядел зачем-то на Лань Ванцзи. Тот скосил глаза на него. Не злые совсем глаза.         Скучно идти, скучно слушать на уроках одно и то же. Он нас спас именно потому, что отлично усвоил то, что говорит учитель, и много всего прочел и выучил из библиотеки, и отваживать его от этого – только портить, но ведь в минуты, свободные от учения, он так меня слушает, все слушает, что я говорю, про живопись, про то, что я думаю, хотя и ничего не понимаю, о музыке, про меня самого… Дорога дальняя, и мы давно молчим, и вреда, наверное, не будет.         Вдруг тебе будет интересно, подумал Хуайсан и улыбнулся Лань Ванцзи за веером.         Приосанился, сложил веер одним движением и, помавая им перед собою в такт словам, как учитель тяжеленной линейкой, размеренно заговорил:         – Однажды горный дух начал досаждать жителям Цинхэ и сопредельных городов и деревень, устраивал сели и камнепады, нападал на перевалах, и никакие подношения и молитвы, каких раньше хватало, не могли его задобрить. Тогда Нэ Минцзюэ и еще восемь учеников поднялись в горы. Дух, ставши в последние годы жаден и спесив, спустился к ним, приняв облик чудовищного барса с одним глазом и многими хвостами, но нападать сразу не стал, а потребовал даров и платы за проход в виде двоих учеников. Которых бы он тут же съел, хорошенько расплющив между камней, ведь нежное, отбитое мясо намного лучше. Нэ Минцзюэ сказал ему, что учеников он не получит, и ни одного человека больше не погубит, и хорошо бы ему умерить свою жадность, его чтили, как полагается, а если нет, то ест-то и давит под камнями он невиновных. Цинхэ Нэ предупреждает первый и последний раз. Дух на это сказал, что не знает никаких Нэ, все люди на одно лицо, и он терпел, когда они вторгались в брюхо его горы, добывая камни для города и крепости, и он потерпит еще немного, пока город и крепость рассыплются в пыль, горы же вечны, когда гора боялась человека? На что Нэ Минцзюэ достал свой славный дао Басю и одним ударом духовной энергии отсек вершину у дальней горы, там, где не было дорог, а другим – бок, и продолжал кромсать ее, а земля дрожала и сами собою начались камнепады, а дух замер, онемев, а на шерсти его стали появляться раны. Дух взмолился: хватит! А Нэ Минцзюэ сказал: гора тоже не вечна, гору тоже можно превратить в россыпь валунов, оставить от нее огрызок. Гора должна бояться заклинателя. Дух поджал хвост, шмыгнул в одну из многих пещер, которые пронзали склоны, и долго его еще не видели. Нэ Минцзюэ распорядился оставлять ему подношения, как и раньше, и благодарить за безопасный проход. И всем остальным живущим в горах духам, хотя они присмирели тоже, и не пришлось каждого призывать к порядку отдельно. – Хуайсан раскрыл веер и перевел дыхание. Сказал другим голосом: – Когда вы прибудете к нам в гости, я покажу вам гору со срезанной вершиной и стесанным боком. Когда я писал ее, кто не видал сам, говорил, что я слишком много придумываю, и это не художественно…         – Вот это я понимаю, – сказал Цзян Ваньинь. – Ты сам это видел?         – Еще чего! В смысле, что ты, я бы умер от страха, я бы не пошел, меня бы не взяли, и правильно, что мне там делать, – Хуайсан махал веером и ладонями так, что у Лань Ванцзи колыхался от ветра рукав. – Я был еще мал, но застал, как они вернулись, и слышал из первых уст, а потом эту историю еще много рассказывали.         – Вот это – я понимаю, – повторил Цзян Ваньинь солидным голосом.         Да, подумал Хуайсан, это, может, было чересчур, и сейчас, когда слава бежит впереди дагэ, ему не нужно уже рассекать целую гору в назидание, духи и без того разбегаются, завидев рукоять Баси у него над плечом, но тогда было другое время. Несколько его учебных лет, от смерти отца и до полного входа дагэ в силу духи распоясались, а также бандиты, чудища всех стихий и малые кланы. И всем им нужно было показать, что нынешний господин Нечистой юдоли ничуть не слабее и не тише предыдущего. И что он будет защищать народ и восстанавливать попранный порядок везде, где он нарушен, и кто бы его ни нарушал. Многие его тогда пробовали на зуб, и не так уж коротко это продолжалось, не один год, если сейчас подумать. Я тогда не понимал. Сейчас вспоминаю и понимаю больше.         Лань Ванцзи шел в прежнем темпе и глядел вперед.         – Он сначала пытался увещевать, – сказал Хуайсан негромко. – А не ринулся сразу в сражение.         – Чифэн-цзунь всегда выносит предупреждение перед битвой по законам справедливого противостояния.         – Да, вот именно, я понимаю, что у вас в Гусу Лань другая процедура и больше терпения, и усмиряете вы по-другому, но…         – У каждой школы своя мудрость. Свои обычаи. И в каждой местности свои зловредные духи. Местные лучше знают, как сладить.         Хуайсан улыбнулся. Подумал: зря про вас и отдельно про тебя говорят, что вы застряли в своих правилах и больше ничего не видите. Говорят, наверное, те, кто был на обучении, но там ведь и учат – жить именно по этим правилам, на то и обучение, а когда не надо никого учить, ханьгуан-цзюнь, придерживаясь их сам, никому, кажется, не всучивает их.         Почему он казался мне душным? Потому что приглядывал за порядком? Потому что у него строгий взгляд? Потому, что не отвечал на мои приветствия? Это только поначалу. Все это – только поначалу, а стоило немного его узнать…         – Мне это прямо по душе – развалить гору! – воскликнул Вэй Усянь. Кроны над дорогой немного разредились, и солнечные пятна плыли по его макушке, лицу и плечам. – Если там больше ничего не добывают, то и шахтеров внутри нее уже нет. Давайте развалим гору! Нас надолго запомнят!         – Тебе бы только что-нибудь развалить, – сказал Цзян Ваньинь.         – А можно подумать, тебе не хочется, чтоб про тебя говорили как про господина, который не просто отвесил духу тумаков, а напугал его так, что он убежал сам! Цзи-сюн, есть такая мелодия, чтобы развалить гору пополам? Ну ладно, можно не пополам, но чтоб тряхнуло и все сразу поджали хвосты.         Лань Ванцзи достал веер и покрутил штифтом кверху: мне не нравится. Вэй Усянь спросил: это что? Лань Ванцзи не стал отвечать и пошел-поплыл дальше с величественным, но не горделивым достоинством. Хуайсан тихонько выдохнул, примял платок на груди под ханьфу. Меньше глядел теперь по сторонам и больше – на Лань Ванцзи. Думал: он – не такой, каким я видел его сначала. И обучение мое не такое, каким я его представлял, отбывая из Нечистой юдоли под конвоем, лучше не сказать, Мэн Яо. Все складывается намного лучше, чем я думал, и даже лес не так страшен, и даже на ночной охоте мы нашли время полюбоваться луной. И – даже на ночной охоте! – я, кажется, не испортил мнения Лань Ванцзи о себе окончательно. И мы избежали смерти и знаем теперь, что делать, и даже если несчастных убил дух горы, недовольный краской вместо крови, эти смелые молодые господа с ним сладят, дагэ сладил в свое время, хотя едва окончил тогда обучение. Они что-нибудь придумают, а я даже помог.         Может быть, все будет лучше, чем я думаю.         Они вышли к очередному перекрестку, снова без всяких обозначений, но с каменной кучей там, где сходились дороги. Миновали по самой большой и хорошо утоптанной дороге. Цзян Ваньинь сказал: много тут деревень, делать им нечего, как строиться в этом лесу? Вот эта, похоже, к озеру, а какие-то, может, к шахтам. Показал вдоль чем дальше от перекрестка, тем более заросших троп.         Сходить бы на озеро, подумал Хуайсан. Озеро среди гор – драгоценная чаша земли.         Рассказать бы на его берегу стихи – про озеро, конечно. Про воды. Хуайсан похлопал веером по губам и принялся вспоминать, а потом и шептать в гарду.         Прекратил, когда деревья расступились, и на возвышенности впереди, на просторной прогалине показалась деревня. Взял накоротко Лань Ванцзи за рукав.         – Наконец-то! – воскликнул Вэй Усянь, прибавил шагу и бросил через плечо. – Смотрите, дымы, топят очаги, значит, люди, значит, у них есть выпи… я хотел сказать, мы можем их расспросить! Нисколько не мертвая деревня – это же хорошо. Вон, бегают.         Он показал вперед. Хуайсан пригляделся. И в самом деле, от одного дома к другому прошагала человечья фигура с длинным шестом: с тяпкой или удочкой. Хуайсан прищурился, прикрылся ладонью от хлынувшего на дорогу солнца.         Над крышами вились дымы. Слышался звонкий стук молотка – как дятел, только реже. Может быть, все будет лучше, чем я думаю, сказал себе Хуайсан. Живая деревня – намного веселее, чем мертвая. Может быть, это все недоразумение.         Вэй Усянь оказался у двух столбов, обозначавших ворота, первым. Помахал им оттуда. На него пока никто не набрасывался.         – Берем кого-то, кто знает больше всего, и вытрясываем из него ответы, – сказал Цзян Ваньинь.         – Насилие над невиновными запрещено в Гусу Лань, – сказал Лань Ванцзи.         – Хорошо. Вежливо спрашиваем тогда, – сказал Цзян Ваньинь сладким, будто издевался, голосом. А сам сжал меч крепче, отчего он стал по-другому лежать вдоль бедра.         – Если нам сказали, что здесь происходит что-то не то, а мы видим, что все в порядке, то кто нас обманул? – спросил Хуайсан. – Люди, которые собрали деньги? Или жители?         – Мы еще не пришли, как ты видишь, что все в порядке? – буркнул Цзян Ваньинь.         – Я на это сердечно надеюсь!         Вэй Усянь куда-то пропал от столбов. Они поднимались, и деревня вырастала не слишком аккуратными крышами и бедными домами, стоящими без всякого порядку.         – Это еще хуже, когда ничего не понятно, – сказал Цзян Ваньинь. – Очевидного монстра пошел и победил. А тут… Взять бы старейшину – и хорошенько прижать!         Однажды ты станешь беспощадным защитником Юньмэна и прилегающих земель, подумал Хуайсан. Хорошо бы, если бы рядом с беспощадностью шла и справедливость.         Он сам настоял идти сюда, потому что иначе будут еще трупы. Хуайсан раскрыл веер пейзажем наружу и кивнул. Никто не заметил, все глядели вперед, а потом, дойдя до ворот, и по сторонам.         Вэй Усянь стоял руки в бока и начал говорить, когда они еще были не близко:         – Вы бы еще медленнее тащились! Я узнал, где гостиница, и там можно остановиться сразу четырем путникам, но в одной комнате, но зато четыре кровати, не надо идти искать никакой еще дом. И обед будет, и даже… – Он потер горло, а потом, словно его не поняли, изобразил питие из кувшина. – Не вино, конечно, а пицзю, но и ладно? Переживем? Не знаю про качество, свое-то они хвалят, конечно, но заслуженно ли?         – Когда ты успел, Вэй-сюн?         – Да вот, – Вэй Усянь обернулся внутрь деревни, махнул вдоль кривой, с торчащей тут и там травой, дороги. – Народ тут не дикий, все подсказал. Свиней не выращивают, одни куры, но нам, в общем, и переночевать всего день или два.         – М-мы будем тут ночевать? – спросил Хуайсан шепотом. Замотал головой. Деревня в самом деле выглядела не слишком опрятно и богато, но мирно. Никаких трупов на улицах и намотанных на забор кишок. Вдоль одного из них шел паренек в фартуке и со стопкой хвороста на локтях, свернул во двор. Квохтали курицы. Светило солнце.         Все лучше, чем я думаю.         – Ночью творится самое интересное, – сказал Вэй Усянь. – А что-то тут творится, я это вам точно говорю.         – Все, провел уже расследование? Пока мы шли? – Цзян Ваньинь сложил руки на груди. – Так нам, может, и обратно собираться? Если ты точно говоришь.         – А-а, Цзян Чен, опять начинаешь! Хотел бы дознаться первым – и бежал бы первым, но нет, тебе интереснее слушать, как Нэ-сюн роняет слюни по своему любезному, а любезный в ответ…         – Вэй Ин, – сказал Лань Ванцзи.         Глядел мимо Вэй Усяня, и не в самую гущу домов, а куда-то в сторону, вдоль тропки, которая отбегала сразу от ворот и заворачивала к задам, где, видно, лежали огороды.         По тропке шел стражник: доспехи с синими крапками украшений. Орлиное перо, перо зимородка на шлеме.         Вэй Усянь посмотрел тоже и сказал едва слышно:         – Их тут несколько. Я видал еще двоих, зашли в дом. Живут они тут, что ли.         Вот где они все, подумал Хуайсан.         Зачем они здесь все?         Стражник с задов направился к ним. Над ближайшим забором появилась девичья голова с двумя косами, а в косы были вплетены белые и красные ленты. К ней подошла старуха в красном ханьфу и взяла за плечи. И тоже глядела. Хуайсан улыбнулся девчонке, поклонился старухе, демонстрируя веер.         – Уж нас пугали! – закричал Вэй Усянь и обхватил Хуайсана за плечи, и хорошенько потискал. – Что, рад, что не пошли сразу к озеру к твоему, а дадим отдохнуть усталым ногам в тепле? Ну ты и трусишка, видишь, – он ткнул прямо в стражника, – уже со всем тут разобрались, что и было! Да и не было ничего, надоели просто такие бродяги, как ты, вот и придумали, что тут опасный лес. Ничего! Держись меня, и тебе ничего не грозит. – Он снова потряс Хуайсана, отпустил и хлопнул по спине. Неглубоко и без особенного уважения поклонился стражнику. – Приветствуем местных жителей и их защитников. Ищем… точнее, уже нашли, где переночевать, меня направили к гостинице, и если там правда есть пицзю, туда-то мы и завалимся немедля!         Стражник оглядел их и поклонился тоже, и довольно низко. Правильно, подумал Хуайсан, у нас совсем не бедные одежды. И мечи.         – У нас редко бывают путешественники, – сказал стражник приятным глубоким голосом. Под шлемом был виден красивый разрез глаз и бородка. Темная, правда, кожа – может быть, из-за тени самого шлема. – Далеко ли направляетесь? Из дальних ли краев?         – Из дальних! – сказал Вэй Усянь и сложил руки на груди, оглядел и стражника, и деревню еще раз с интересом. – Притом из разных. Как это и бывает в историях вечной дружбы, мы повстречались случайно, а побратались навеки. Вот этот, – он показал локтем на Хуайсана, – молодой господин, ученик художника, и взбрело ему писать местное озеро. Оно ведь где-то тут, верно? И гору. Но в лес он побоялся идти один, так и сидел в рюмочной города неподалеку и грустил. Но там его нашли мы! Следующие из другой стороны света, но почти в том же направлении братья-воины. – Он обнял за плечи на сей раз Цзян Ваньиня. – Идем мы, в общем, по делу, женить вот его, – он стиснул Цзян Ваньиня, а тот вывернулся. Вэй Усянь не сбился, а рассказывал, размахивая теперь руками. – Женить на ученой девице, которая живет за тысячу ли, я клянусь, никого поближе родители сосватать не нашли! Но я не жалуюсь, ведь в путешествии мне тоже кое-что перепадает. Как тут насчет, – он подошел вплотную к стражнику и завращал глазами, – девушек? Неиспорченная деревенская красота. Я-то не женюсь, ха-ха!.. Ах, так вот. Мы повстречали этого унылого и робкого господина в рюмочной и вызвались по доброте душевной помочь, проводить его в этот ваш так называемый страшный лес к горе и озеру, чтобы он их написал или что-нибудь такое. Ничего я тут страшного не вижу, который уже слух оборачивается враньем, как сможем мы покрыть тебя, брат, – он протянул руку к Цзян Ваньиню, – славой в пути, чтобы невеста твоя немедленно в тебя влюбилась, если все рассказы о страшных чудищах и таинственных событиях оборачиваются пустой паникой? Ай! – Он цокнул и покачал головой. – Не везет нам, ну ладно, хотя бы поимеем с дура… э… хорошего нашего друга некоторое вознаграждение. Так что тут, говорите, с девушками?         – А еще один? – спросил стражник. – Тоже ваш брат? Тоже ищет девушек?         – Это мой спутник, – сказал Хуайсан, – сын моего уважаемого учителя, мастера Ма Мина, уверен, вы видели его работы в богатых домах. Он… – Хуайсан подошел к стражнику, раскрыл веер, закрылся от Лань Ванцзи и проговорил вполголоса: – разругался с отцом, потому что захотел заниматься музыкой, а не живописью, и теперь странствует, я и позвал его с собою. Он почти не разговаривает с людьми, было бы хорошо, если бы его не стали тревожить лишнего. И не выступает за деньги, потому что искусство священно. Я, правда, считаю, что искусство, мое, во всяком случае, воспитывает сердца и обучает красоте, и на такое обучение не жалко и денег. Кто-нибудь интересуется расписанными веерами, свитками? Каллиграфией? Или тут нечего ловить?         – Посмотрите вокруг, – сказал стражник. – Какие свитки.         Хуайсан тягостно вздохнул и покивал. Спросил, где озеро. Стражник показал в лес.         Вэй Усянь принялся расспрашивать его про гостиницу, про девушек, про то, водятся ли у местных деньги и играют ли они в те или иные азартные игры, и про девушек, и про пицзю, и не появлялись ли тут изящные и богатые путешественники, которым можно толкнуть картины этого рисовальщика? А как насчет девушек?..         Стражник пошел по дороге, стараясь, видно, избавиться от Вэй Усяня, но тот пошел рядом, и компания тронулась.         Изящные господа, оказывается, в деревне все-таки есть, но неизвестно, будут ли они что-то покупать. Спросите. Они каждый вечер в гостинице.         Вэй Усянь у ворот этой самой гостиницы расстался со стражником чуть ли не лучшими друзьями. Помахал вслед. Подмигнул девице во дворе, которая несла в каждой руке по куриной безголовой туше. Девица была тоже в бело-красном, зачем-то с меховой оторочкой. Глянула на прибывших и быстро обогнула дом.         – Вэй-сюн, вот тебя понесло, – прошептал Хуайсан.         – Не ты один умеешь придумывать себе новую личину и историю, – шепнул Вэй Усянь в ответ и потыкал себя пальцем в грудь. – Этот господин ничуть не хуже. Теперь нам хотя бы не будут специально мешать на каждом шагу, если тут правда что-то не так.         – Не обратятся за помощью, – сказал Лань Ванцзи тоже тихо. – К не заклинателям.         – Если бы кому-то тут нужна была помощь – стража бы разобралась, вон ее сколько. Ладно, как хотите, а я начну расследование с сердца деревни! – Вэй Усянь широким шагом вошел в ворота и завопил, вызывая хозяина или хозяйку.         Цзян Ваньинь вошел следом, а Хуайсан обернулся к Лань Ванцзи, покачал веером у плеча, потом очертил концом снизу вверх: все в порядке?         Лань Ванцзи показал: все в порядке.         – Я знаю, что ты не любишь обманывать, – шепнул Хуайсан.         Лань Ванцзи мотнул головой. Сказал:         – Нет. Но можно скрываться, когда расследуешь. Недолго. Потом объясниться.         Хуайсан покивал. Да, да, я помню, но все равно неприятно, наверное.         Обеденная комната гостиницы оказалась тесной, кухня вся – на улице, а хозяйка, поджарая женщина непонятного возраста с двумя белыми перьями в волосах, носилась между нею и гостями. Жареная курица, куриный бульон с лапшой, яйца, яичные корзиночки, но это надо будет немного подождать. Пицзю. Вэй Усянь попробовал первым, ненадолго прервав их историю, которая все обрастала подробностями романа его брата и ученой девы, и сватовства, и приключений их по пути сюда. В основном, постельных, потому что везде вранье и нигде не происходит ничего страшного, заклинатели все повывели, а что делать нам, не одаренным, но все равно сильным и умелым с мечом молодым господам?         Хозяйка не знала ответа на этот вопрос, и дочь свою от Вэй Усяня отгоняла. А дочь все заглядывала в низкую комнату и пыталась пролезть к их низкому столу – то с чаем, то со вторым кувшинчиком.         Пахло деревней и едой. И кислым пицзю. Хуайсан понюхал и сказал, что он не хочет никого обижать, но не будет. Вэй Усянь зашипел на него: не выдавай правды, пей! И ты, Цзи-сюн! Хуайсан ответил, что он пойдет еще писать сегодня, какое питие. Вечером, а пока солнце высоко.         Они поужинали, спросили хозяйку, если уж тут такой страшный лес, то нет ли тут каких-нибудь монстров, чья шкура может впечатлить ученую девицу? Получили твердое: нет, нет никого, всех давно прогнали. Живем спокойно. Ничего не знаем про Фулянь, а что там? Никто к нам и не ходит оттуда особенно, зачем им. Живем как жили, вот, рады господам, а то гостиница в такой глуши – совсем не прибыльное дело. А и деревня без гостиницы все-таки не стоит. Мой покойный муж мне ее оставил. Не бывало еще художников, а озеро-то и правда красивое. Про девушек не знаю, господин, все хорошие, все невесты при женихах.         – А стражники? – спросил Вэй Усянь легким голосом, ловя палочками яичную половинку в бульоне. – Тоже, что ли, мимо проходили, как мы?         Хозяйка долго вытирала руки тряпкой, потом сказала:         – Они нас охраняют, вот ничего у нас дурного и не происходит. Охраняют покой.         – Это хорошо, – сказал Цзян Ваньинь. – А что насчет других изящных господ? Нам сказали, что они тут есть, и они в гостинице.         – Они… к вечеру, к ночи. Сейчас изволят спать.         Хуайсан кивнул: это в самом деле признак богатства и расслабленного образа жизни, а с ними приходит часто и мода, и манеры.         Вэй Усянь хлопнул в ладоши, потер их и объявил: если повезет, тетушка, устроим мы тут сегодня игорный дом! Как ты смотришь?         Хозяйка сказала, чтоб только мебель не ломали.         Отошла, должно быть, проверить корзиночки.         Хуайсан поболтал лапшу в миске, накрутил и сунул в рот без охоты.         – Спокойно они живут, – сказал Цзян Ваньинь под нос.         – Врут, конечно, – ответил Вэй Усянь, – видно же. Стража эта. Ничего, разберемся. Посмотреть бы на этих господ еще, откуда они, зачем…         – Вот будет смешно, если это тоже заклинатели, – сказал Хуайсан и оглядел компанию. – И тоже скрывают.         – Осмотреть вокруг, – сказал Лань Ванцзи, опустив рукав и миску. Губы его блестели от бульона. Он не стал облизываться и продолжал: – Если пропадают не здесь, то около.         – Разделиться? – спросил Цзян Ваньинь. – Одни к озеру, другие в другую сторону.         Лань Ванцзи кивнул. Сказал: потом возвращаемся обратно. До вечера. Переночуем. А Вэй Усянь добавил: да уж, посмотрим, что там за господа и как они играют, и есть ли среди них симпатичные!         Дождались корзиночек. Они полезли внутрь гораздо лучше, хотя чай, которым Хуайсан их запивал, был странного привкуса, похож на старый.         Поднялись осмотреть комнату. Кроватей там было натыкано больше, чем должно было поместиться, пять на пространство, какое в Фуляне вмещало две. Хуайсан покачал головой, но ничего говорить не стал. Хозяйка пообещала тут же принести одеяла, она не ждала гостей, место-то тихое, но сейчас все немедленно сделает. Хуайсан сказал: все в порядке, мы отправляемся писать озеро! Или хотя бы осматривать виды. Вернемся к закату или после.         Вэй Усянь добавил: я отправляюсь, если честно, накатить на природе, приготовь, хозяйка, сколько у тебя есть кувшинов. Три… четыре? Вы будете? И закуски. Вот будет славно! А ты пиши, друг мой, малюй, сколько влезет, каждый наслаждается видом по-своему, ха-ха! А что, холодное ли озеро, купаются ли? Холодное? Ну, проверим, плавал я и в холодных водоемах.         На том и отправились, сделав сначала вид, что забыли направление и дойдя до другого конца деревни. Деревня как деревня, жители ходят по своим делам, перекрикиваются, один чинит крышу и колотит молотком на всю округу. Сторонятся и кланяются, провожают взглядами.         Тех самых изящных господ нигде не видно. А уже высокий день, думал Хуайсан. Совсем ночные?         Они громко заохали, что не туда зашли, развернулись и пошли обратно к воротам. Вэй Усянь стрелял глазами во всех подряд женщин. Цзян Ваньинь тискал меч. Лань Ванцзи выступал ровно, но по сторонам поглядывал тоже. Можно ли нас обвинить, мы на новом месте, конечно, нам интересно, подумал Хуайсан, обмахиваясь веером.         Из некоторых домов выходили стражники и глядели на них, провожали глазами и уходили обратно. Больше не заговаривали.         – Идет, – шепнул Вэй Усянь. – За нами. Да не верти ты головой!..         Хуайсан прижал локти к бокам и заставил себя не оборачиваться. Шея задеревенела. Через некоторое время Вэй Усянь сказал: все, отвалился. Уф!         Они спустились к перекрестку.         – Предлагаю все-таки кого-нибудь схватить да запугать, тут же все и прояснится, – сказал Цзян Ваньинь.         – Осторожность. Наблюдение, – сказал Лань Ванцзи. – Сражаться – только при угрозе.         – Да тут все – угроза! Зачем там столько стражи, что она там делает?         – Стража либо не пускает никого внутрь, либо не выпускает никого наружу, – сказал Вэй Усянь. – Для того ее обычно и нанимают.         – Н-но нас впустили и выпустили, – сказал Хуайсан пропадающим от волнения голосом.         – Это-то и странно. Если бы сразу напали!.. – Вэй Усянь потер нос. Завертелся на месте. Ткнул ножнами в чащу. – Я туда. Кто со мной? Цзи-сюн? А почему нет? Вместо того, чтоб смотреть по сторонам, будете обжиматься да целоваться, что я, вас с Нэ-сюном не знаю!         Хуайсан помолчал несколько секунд, чтобы не звучало, как ответ, заодно и хорошенько обмахнул потеплевшее лицо, и сказал:         – А мы тогда к озеру, осмотреть виды, будет не подозрительно, если нас поймают за этим. Встречаемся на закате в деревне, правильно?         – Будет еще не подозрительнее, если вас поймают с языками друг в друге, – сказал Вэй Усянь.         Лань Ванцзи хлопнул рукавом и пошел по тропе ходким шагом. Хуайсан махнул рукой и поспешил за ним.         Скоро спины братьев Цзян скрылись меж деревьев.         Лань Ванцзи показал в одну сторону, сказал: наблюдай. А я там – и показал в другую.         Так и пошли. Хуайсан веером прогнал горячую кровь от лица, сложил веер, стиснул. Подлесок не светился, валежника больше не встречалось, видно, растащили на дрова. Встречались меченые деревья: ленты на ветвях, вырезанные знаки на коре. «Рубить», «не трогать». Хуайсан похлопал веером по ладони. Прислушался. Птиц было не слышно совсем, только дятел или так далеко залетевший стук молотка. Лес выглядел светлее и приличнее, чем по пути.         Может быть, все лучше, чем я думаю?         – Может быть, все лучше, чем мы думаем? Жители, кажется, целы, их охраняют люди господина Лэй Ву… он почему-то не хочет об этом никому рассказывать, но ведь деревня на месте, там есть жители. Это не плохо, да?         – Хорошо, – сказал Лань Ванцзи.         – Да… но что-то, конечно, тут странное. Но ведь не так кроваво, как мы ожидали?         – Два тела, – напомнил Лань Ванцзи.         Хуайсан вздохнул.         Тропинка, спрятавшаяся было в подлеске, вновь явила себя и вывела на галечный берег. Хуайсан остановился и прижал веер к груди. Проговорил:         – Ради этого и стоит жить.         Озеро блистало золотистой синевой, горы отражались в ней зелеными зубьями, солнце мерцало на волнах, словно на шелке. Хуайсан, хрустя галькой, подошел к самой прозрачной воде. Повеяло холодом, пробрало вдруг до самых костей. Хуайсан поежился и отошел.         – Нельзя купаться, – сказал Лань Ванцзи. Он тоже смотрел на озеро, не отрывая взгляда, и на солнце, и у воды совсем стал похож на журавля. – Холодные воды.         – Ты тоже чувствуешь? Наверное, оно питается холодными горными источниками. Ах, жаль! Но как красиво…         Лань Ванцзи кивнул. Спросил:         – Ты напишешь?         – Это ведь только притворство, что я ученик художника.         – Ты художник, – сказал Лань Ванцзи твердо. Достал веер, показал: тебе нравится?         Хуайсан улыбнулся и показал в ответ: нравится. Конечно. Такой вид.         Они постояли еще, прогулялись вдоль берега, Хуайсан запыхался ходить по гальке и отошел дальше к деревьям. От них тоже веяло холодом. Другим, чем от озера. Сердце запрыгало, кожа на спине съежилась.         – Ха… Ванцзи. Ты чувствуешь?         Лань Ванцзи подошел. Поглядел на Хуайсана распахнутыми глазами. Кивнул. Вонзился в чащу, словно серебряный меч во мшистый пень. Хуайсан едва за ним поспевал. В груди давило сильнее, по хребту скатилась к поясу капля. Хотелось развернуться и бежать, но бежать нужно – к Лань Ванцзи, а не прочь от него, и Хуайсан следовал за белым флагом его ханьфу.         Думал: надеюсь, он вспомнит только то, что мы найдем, а не то, что я тоже что-то почувствовал.         Какая разница, пробило дробь сердце. Какая разница. Главное – выбраться.         Может, все лучше, чем я думаю, сказал ему Хуайсан, дернул зацепившееся за куст ханьфу. Понял, что пошли кусты, и стал огибать их, чтобы не застрять. Лань Ванцзи огибал тоже, а потом стал перепрыгивать, словно хохлатый олень, и Хуайсан отстал.         Нагнал на поляне, где Лань Ванцзи сидел уже с гуцинем на коленях. Не стал спрашивать, оперся на первый попавшийся ствол и принялся хватать ртом воздух. Прижал кулак с веером к боку, согнулся.         Лань Ванцзи заиграл. Играл долго, Хуайсан привалился к стволу и слушал. Сердце все еще прыгало, Хуайсан прижал руку к груди, чтобы заглушить, чтобы оно не мешало музыке.         Наконец, появились огоньки, затрепетали над травой, задвигались в ритм музыки. Садились на древесную кору и отпадали от нее, как ягоды, держались подальше от Хуайсана. Тот на всякий случай улыбнулся им, помахал веером.         Огоньки сплотились в нить, закрутились и вошли в почву, как входит древко знамени в захваченную землю. Появились над подлеском уже врассыпную. Лань Ванцзи прижал струны, и огоньки шмыгнули кто куда, угасая налету.         Лань Ванцзи встал, укутал и перевязал гуцинь, закинул за спину. Подошел к месту, куда вонзились огоньки. Хуайсан отпихнул себя от коры и заставил ноги сделать несколько шагов. Перед ним лежал холмик, прикрытый ветками. Лань Ванцзи раздвинул их ногами.         Хуайсан передернул плечами. Коленям сделалось слабо. Он спросил шепотом:         – Что там?         – Энергия обиды. Много. Сильная.         Хуайсан отступил, а Лань Ванцзи нарисовал печать и бросил прямо в землю. Утоптанная под ветками земля расступилась комьями.         Показались тела. Одно – ясно, а под ним то ли еще люди, то ли их части, то ли просто одежда.         Лань Ванцзи ловким движением закрутил и смотал рукава вокруг предплечий, взялся за верхнее тело и вытащил его на траву. Под ним, в самом деле, лежали еще. Хуайсан прикрылся веером и задышал на всякий случай ртом.         Лань Ванцзи перевернул тело лицом вверх, и обнаружил на груди и животе две прорехи. Одежда налипла и заскорузла. Лань Ванцзи раздвинул ее ножнами. На груди и животе, наевшись земли, зияли не замерзшие, а вполне мягкие, мясные, кровавые и глубокие раны.