Кролик и вьюрок

        Проснулись, как и предсказано, вечером, когда опустилась уже темнота, но не наступил ночной час, и можно было еще немного побыть самим собою, ничем не занятым, перед обязательным моментом отхода ко сну. Или даже после, но если отойдет Лань Ванцзи, то что ж сидеть одному. Хуайсан подрагивал под одеялом и прислушивался. Лань Ванцзи то неслышно дышал, то начинал посапывать, а потом и возиться, будто ворочался с одного боку на другой. Хуайсан шепнул: ты спишь? Лань Ванцзи тоже шепотом ответил: нет.         Хуайсан сказал прежде, чем обдумал: пойдем погуляем? Постоим на мосту. Жители, наверное, разошлись уже по домам, мы никому не разбередим гнев за знакомого господина.         Лань Ванцзи скрипнул кроватью и зашуршал тканью. Сказал после того, как стихло: пойдем.         Хуайсан натянул одеяло на нос и подумал: раскроюсь – умру. Мало ли, что говорил Цзян Ваньинь. И он спит или куда-то делся, так что не переломает мне ноги, и вообще угроз я сейчас боюсь меньше, чем замерзнуть. Зачем я предложил прогулку? Скажу, что мне нездоровится, тем более, разве это не так? Он должен понять, он сам испытывает то же самое. Хотя, как видно, легче, раз поднялся сам и добровольно! Эх, поторопился я, заранее решил за себя, что преодолею, думал Хуайсан, пытаясь поправить ногою сползший носок, а такого о себе решать, конечно, не надо, да и думать, это опасный путь, пусть идут по нему заклинатели, а я…         Лань Ванцзи стал над ним и сказал: Хуайсан. Хуайсан спихнул одеяло, Лань Ванцзи тут же отвернулся, и Хуайсан сел на кровати и сказал: иду, я уже почти готов.         Полежать время еще будет, а постоять на мосту, одном среди многих, где на остальных целуются парочки, и целоваться тоже – это можно только здесь и сейчас. Хотя мосты во всех городах похожи… Это если Лань Ванцзи еще согласится целоваться, подумал Хуайсан.         Они прокрались по коридору мимо комнаты братьев Цзян, Хуайсану показалось в один момент, что там ходят, и он сделал Лань Ванцзи знак замереть и замер сам. Прислушался. Ничего не было слышно, и они прошли тихим шагом дальше и спустились по лестнице, и выскользнули между пустующих столов наружу.         Мосты, сколько хватало взгляда, были свободны, выбирай какой хочешь. Хуайсан сказал со смешком: совсем не тот пейзаж, что мы видали в прошлый раз. Народ утомился волнениями и спит? Лань Ванцзи сказал: мгм. Хуайсан принялся смотреть на его отражение в черной воде, и на звездное небо, и на белые ладони на перилах моста – все как в прошлый раз, и думать, как в прошлый раз: что за изящный и во всем ладный господин.         Лань Ванцзи сказал: то, что человек делает в полном одиночестве и в тайне, он делает в компании истинного себя. Хуайсан, не обмахиваясь, но держа веер у груди, потому что так красивее, протянул в ответ: да-а… и в самом деле. Мы тут замечательно одни. В компании друг друга, но это не считается, потому что мы сопряжены общим намерением. Созерцать звезды и луну, например, сколько от нее осталось. И… что-нибудь еще.         И покосился на Лань Ванцзи.         А Лань Ванцзи повернулся к нему, и Хуайсан тоже повернулся – к перилам боком, к нему лицом. Опустил веер, взял к поясу. Поднял голову. Лань Ванцзи придержал его за локоть, словно Хуайсан мог неожиданно дернуться вперед или податься назад, и наклонился. Хуайсан глядел на налобную ленту, словно на луну, а потом закрыл глаза. Губы их встретились, прохладные, но этот холод не тревожил, а наоборот, стало понемногу теплее. Они постояли так, Хуайсан осторожно приоткрывал и закрывал рот, прихватывая то нижнюю губу Лань Ванцзи, то верхнюю, и обе были мягкие и скоро согрелись. А Лань Ванцзи сначала вел себя тихо, а потом начал повторять. У Хуайсана побежали мурашки по затылку. Шея заныла, но он не отстранялся первым и предоставил это согнутому Лань Ванцзи, который должен был устать еще больше.         Все-таки разняли губы и стали бок о бок у перил со всем приличием. Хуайсан прикрылся веером до скул и сказал: как тихо. Лань Ванцзи и отражение его кивнуло.         Но стояла на улице не только тишина, но и прохлада, и скоро Хуайсан начал дрожать. Лань Ванцзи, стукнув зубами друг от друга раз и второй, без слов повел его обратно. На ступенях гостиницы Хуайсан оглянулся: попрощаться с городом. Фулянь принял их хорошо, а отпускает неласково. Но не это главное. Картины пишешь не то чтобы ради всеобщей любви. Продолжаешь писать даже без любви. Так и заклинатели продолжают истреблять зло и несправедливость, даже если их за это недостаточно хвалят.         Потому что это дорого само по себе: распутать загадку, выяснить, что творится, и вывести злодея на чистую воду, а невиновных освободить из-под гнета. Внутри дела, на дороге через страшный лес, в деревне, у озера, на древней ловушке и над трупами, думаешь ведь не о награде. А о том, что будешь делать дальше, и только об этом. Один шаг требует следующего. Это потом, когда дело окончено, начинаются мысли и о награде, и о том, что это несправедливо, но объяснимо, когда народ, не зная нас, рассудил в пользу знакомого ему господина, и о ранах, которые чешутся не смертельно мучительно только потому, что не зарастают, повязки присыхают, их отдираешь, а свежие напитываются снова. Понемногу, не раны – царапины, но все равно. Всю жизнь теперь ходить в бинтах?         Хуайсан сказал себе не трогать повязки в присутствии Лань Ванцзи, ему досталось больше, да и незачем портить свидание. Хуайсан потупил взгляд и зашагал мельче. Подумал: надеюсь, он считает так же. Что это было свидание. Выйти и поцеловаться. В прошлый раз тоже, наверное, была не просто прогулка, но здесь мы уже занялись любовным занятием, нас больше не спутать просто с приятелями.         Хуайсан, опуская голову таким манером, чтобы спутник видел его кротость и посчитал ее милой, дошел до дверей их комнаты. Взялся открыть и понял, что спутник-то не с ним, а у соседнего порога.         Хуайсан подошел к Лань Ванцзи, стал рядом, поглядел на закрытые створки и спросил шепотом: что?         – Должны были проснуться, – сказал Лань Ванцзи вполголоса.         – Почему? – зашептал Хуайсан. – Необязательно. Отдыхают – и отдыхают, это мы вскочили зачем-то… то есть, известно зачем, но а им, – он показал веером на двери, – подниматься незачем и некуда, вот они и… Нет? Почему ты об этом задумался?         Лань Ванцзи мотнул головой. Я тоже не знаю, подумал Хуайсан, но, бывает, что-то беспокоит просто так. То, что он объявил ночную охоту оконченной, не значит, что он перестал за нас отвечать. Как за добрую компанию, которая просто идет в одном направлении и по этому поводу перезнакомилась. Хуайсан взялся за створку и напрягся ее отвести. Ничего не произошло. Лань Ванцзи начертал небольшое заклятье, приложил к косяку, и дверь, наконец, поддалась. Заперлись, подумал Хуайсан, это хорошо. Запирает ли он нас так же, когда мы ложимся? Было бы уютно.         Он проник в темную щель и веером поманил Лань Ванцзи за собою.         Братья Цзян лежали на одной постели, Цзян Ваньинь, завернувшись в одеяло совсем, только голова торчала, спиною к Вэй Усяню, а тот, одетый, только разулся, сапоги по полу тут и там, обхватывал его поверх теплого кокона плотно, руки утонули, а лицо прятал куда-то между краем одеяла и затылком, словно раскопал в волосах теплую нору для носа. Хуайсан прижал веер к груди, подумал: ах. Не прелестно ли. Передернул плечами, покосился на Лань Ванцзи, подумал: нам так, конечно же, неприлично, но где-то я слышал, наверняка от самого Лань Сиченя, как он обнимал маленького брата по ночам, когда он болел или чего-то пугался. Как и надлежит поступать старшим. Нечасто видно, чтобы Вэй Усянь поступал как старший брат, с положенной заботою. Ну что ж, приятно видеть, что хотя бы за закрытыми дверьми…         Лань Ванцзи шагнул вперед, наклонился над ними. Хуайсан подошел тоже. Смотрел то на братьев Цзян, то на Лань Ванцзи, и полутьме комнаты, где мерцала только жаровенка, было не разглядеть как следует ни его, ни их лиц. Хуайсан вгляделся в спящих. Так мирно и тихо… и не разглядеть, ходят ли от дыхания плечи. От холода застывает кровь, и можно умереть. Нельзя засыпать, когда замерзаешь, не проснешься. Дагэ вел меня в горы и говорил так: потеряешься – сначала построй убежище и заведи огонь, все остальное потом. А если сойдет лавина и ты выбрался, то не засыпай на снегу. Двигайся. Мне это помогло, подумал Хуайсан, я дождался своего спасителя. Может, и не смертельные раны, и ничего со мною бы не было, если бы я даже лег и ждал Лань Ванцзи лежа, но все равно.         Хуайсан прижал локти к бокам, поглядел на Лань Ванцзи.         Лань Ванцзи протянул ладонь.         Цзян Ваньинь всхрапнул и завозился, пихнул Вэй Усяня задом. Вэй Усянь завозил лицом, поднял голову, не открывая глаз, переложил подальше от волос, но опять скатился в то же место. Стиснул одеяло крепче, борозды в нем стали глубже и чернее. Понемногу расслабил руки.         Оба, кажется, не дрожали. Хорошо им, подумал Хуайсан и попятился. Высоко подняв ногу, перешагнул порог. Лань Ванцзи вышел за ним, закрыл и заново запечатал дверь. Хуайсан поманил его веером, завел в их комнату. Сказал вполголоса:         – Видишь, все хорошо. Но ха… Ванцзи проявил дружеское участие, сходив проведать.         – Неприлично, – сказал Лань Ванцзи. – Смотреть на спящих.         – Если хочешь, можем сказать им утром, что зашли посмотреть, как они, и тогда это не будет тайной. Тайна теряет свою силу, если расскажешь. Думаю, ничего такого. Даже очень мило.         Лань Ванцзи глядел на него какое-то время. Под глазами залегли тени, точно как бывает у Лань Сиченя под вечер. У дагэ тоже бывает, но у него по-другому выстроено лицо, и форма теней другая. А тут очень похоже.         – Ванцзи печется о товарищах даже после окончания ночной охоты, – сказал Хуайсан с улыбкой. – Что это, если не верх предупредительности? Теперь тебе спокойно? Спокойнее, чем было?         Лань Ванцзи медленно кивнул.         Хуайсана разобрала зевота, и он поднял веер к лицу, а голову склонил. Подумал: зевают ли кроткие приятные господа или терпят, чтобы не показаться вульгарными?         Лань Ванцзи поднял рукав к лицу и зажмурился. Хуайсан тихо посмеялся, сказал:         – Теперь точно спать. Вытащил я тебя…         Лань Ванцзи выхватил веер и показал: мне нравится. Хуайсан показал своим ему в грудь, потом себе, повторил. «Тоже».         Лань Ванцзи помолчал. Хуайсан тоже. На секунду втянул нижнюю губу под верхнюю. Подумал: нужно выдумать жест для «целоваться». «Хочу целоваться» или «Будем?..» Странно и невозможно спрашивать это вслух.         Лань Ванцзи вздохнул. Почти не слышно, но для него – непривычно звучно. Неловко подвигал рукой. Хуайсан покачал веером, сказал:         – Ты как хочешь, а я стану отдыхать, это же самое сладкое – перед дорогой домой. Нужно набраться сил, чтобы шагать быстрее! Я желаю Ванцзи доброй ночи. – Хуайсан поклонился и ушел к своей кровати.         Успел раздеться и забраться под одеяло, а Лань Ванцзи все не двигался. Прошелся только туда и сюда, словно часовой в тесной башне. Не ложился.         Хуайсан, завернувшись в одеяло, чтобы не было видно нижнего, стащил себя с кровати. Пол подморозил через носки, Хуайсан задрожал, но голос постарался сделать твердым и спокойным:         – Тебе не спится? Почему?         Лань Ванцзи помолчал. Веер все еще в руке, но он ничего им не показывал.         Если не спится, и ты знаешь, почему, ты просто идешь и устраняешь причину. А не можешь – хотя бы обкладываешь ее последними словами, и становится немного легче. Хуже всего – когда не знаешь. Когда не одно большое беспокойство, а какие-то мелочи, одно на другое, и вот уже целая гора, которая заставляет другую гору, непобедимого, огромного, как камнепад, чифэн-цзуня ходить кругами, как зверь по клетке, и топотом своим будить всю Нечистую юдоль. Он тогда сердит и рявкает на вопросы: ни в чем дело! Не знаю! Отстань! Тогда следует не обижаться на него, а либо подождать, пока все-таки расскажет, если врет и дело – в чем-то. Либо подождать, пока расцепит руки, которые разминает неласковыми жестами на ходу, и скажет спокойнее: не знаю. Чаю не того напился. На что следует растолкать слугу и приказать подать – того чаю. Любого. И, хотя сам клюешь носом, распить вместе. Ничего такого! Завтра можно спать, сколько угодно, это дагэ не дадут, дела начинаются с рассветом.         Всего-то пару раз такое было, подумал Хуайсан, а как я запомнил. Ночные приключения запоминаются лучше. Не приключения в полном смысле, громкие, с битвами или погонями, снаружи, на воздухе, в компании, а в собственном доме или в такой вот гостиничной комнате, где ничто уже не угрожает. Когда ничего, вроде бы, не произошло. Приключения не тела, а того, что тело наполняет. Обыденные дела: лечь или не лечь, поговорить о чем придется, или вон прижаться друг к другу, как братья Цзян, выпить чаю – все окрашено ночью другим цветом. Может быть, потому что ночью ты обязан быть один и видеть собственные сны, а в моменты, когда этого не случается, когда ничего не произошло, и весь мир спит, и ты должен, но не спишь, с тобою кто-то рядом, и вы вместе нарушаете вселенский порядок. Может быть, такой человек к тебе становится на этот ночной час близок, как собственный сон.         А может, я придумываю, и просто в бессонницу все размякают. Или то душевное состояние, какое приносит бессонницу, размягчает само по себе. Что-то не так, и не можешь уснуть. Хорошо, когда знаешь – что.         Лань Ванцзи раскрыл, наконец, веер и повернул к Хуайсану изречением. Слегка покачал.         – Ну это неправда, – сказал Хуайсан. Стал одной ногой на другой, чтобы мерзнуть хотя бы наполовину. – Ты совершенно себя не переоценил ни на каком моменте этой охоты! Если я правильно понял…         Лань Ванцзи кивнул. Хуайсан завернулся в одеяло плотнее и сказал:         – Может быть, что-то пошло не так, как ты рассчитывал, да еще эти неблагодарные жители… ну, так ведь бывает? Что-то происходит просто потому, что происходит, и не зависит от того, что мы делаем. И насколько правильно. Здесь уже не учение и не упражнения с товарищами, которые знают все правила, и кто по какому счету выиграл или проиграл. Учение подготавливает, но, наверное, не приучает к тому, что ты можешь все сделать верно, и все равно что-то пойдет не так. Это как с живописцами! И поэтами, наверное, и я уверен, музыкантами, я, правда, не могу привести примера, я недостаточно хорошо их знаю. Но вот художники. Сколько таких, что делали все верно! Писали прекрасные картины, были уважительны к своему ремеслу. А все равно то кому-то не понравились просто так, не мастерством, а лицом или кто его знает, чем, и если это человек, чье слово имеет влияние, то это может здорово испортить жизнь. Ты при этом отличный художник, просто мастерство рисовать сосновые иглы под ветром не готовит к тому, что слава твоя и слава твоих картин будет складываться из совершенно случайных вещей. Зависеть от совершенно случайных людей и обстоятельств. Но величие, знаешь ли, всегда восторжествует! Не узнанный при жизни непременно станет известен после смерти, если картины его того достойны… – У Лань Ванцзи дрогнули брови, и Хуайсан подумал: не буду про смерть и признание после нее, это успокаивает только меня, похоже, да и ситуация тут другая. Хуайсан выдохнул и улыбнулся. Сказал: – Тот, кто делает свое дело со знанием, усердием и почтением к тому, чему был научен, непременно все преодолеет, потому что это остается. Все остальное меняется: обстоятельства, люди, настроение зрителей, везение и невезение, а то, что остается – это мастерство. Значит, именно на него и стоит обращать внимание. На то, чтобы сделать все верно. Так хорошо, как умеешь. А остальное… бывает, просто погода, знаешь? Краски не смешиваются, и бумага морщится больше обычного, и ничего не ложится так, как должно. Потому что слишком мокрый воздух. Или слишком сухой вдруг. Но наше тут – помнить, что над погодою мы не властны. Властны над своими руками. Над выбором инструментов. Ах, я ведь так и не попросил у господина Лэй Ву полюбоваться на кисти из демонического пса! – Хуайсан ахнул, поднял руку в одеяле к лицу, словно рукав, сказал: – Прости, это не имеет ни к чему отношения, просто вспомнил. Да господину-то уже было не до того, когда мы его повели. Я хочу сказать, собственно, что главное – не то, насколько гладко все вышло. Совершенно без изъяна получится, только когда ты сидишь в погожий денек в библиотеке при правильном свете, и никто тебя не отвлекает, и мошка не суется. Тебе, каллиграфу, наверное, сложнее, ты точно знаешь, как будет выглядеть конечный результат, как он должен выглядеть, и добиваешься его. С картинами есть немного свободы сделать что-то по-другому, чем видел, и все равно будет хорошо, главное, чтобы сохранилась мысль и чувство… Я хочу сказать!.. – прикрикнул Хуайсан на непослушную мысль и поменял ноги. – Я хочу сказать, что ты планировал, наверное, как пройдет эта охота, а получилось не так. Но мы не знали всего в самом начале, а тут столько на нас навалилось открытий. А чего-то и стоило ожидать, если по-честному. Что кто-то будет ранен, что придется трудно, разве не так на любой охоте?         – Лучшая охота – без жертв. Пострадавших.         – Это-то конечно, но в любом сражении с любым врагом есть несчастливый шанс заработать шрам или пару! – Хуайсан почесал бинты внутри одеяла. – Мы очень легко отделались. А Вэй Усянь вообще везучий до последнего предела, что рядом с нами был ты и спас его от той ловушки.         Лань Ванцзи глядел в сторону темного окна. Закрыл веер, взял к животу и стоял так. Сопел.         Скажи что-нибудь, подумал Хуайсан.         Да он наверняка сам не знает, что. Все, вроде бы, хорошо закончилось, виновные наказаны и переданы в руки тех, кто должен разбираться с ними дальше, невиновные спасены. Мы – поцарапаны, и цзэу-цзюнь многажды услышит об этом! Но – ладно. Не так страшно. Что еще? Неблагодарные жители… но какие-то были ведь благодарны. Сейчас разберутся, что да как, и таких станет больше.         Все просто отлично. Зная обстоятельства, а Лань Ванцзи их знает лучше всех, и не могло быть существенно по-другому. Только существенно хуже.         Сейчас я ему еще десять раз скажу, что он не должен был ожидать лучшего исхода, и он перестанет. Как я перестаю комкать черновики, которые совсем не получились. Потому что погода.         Хуайсан устал стоять на одной ноге и стал обеими, и от ступней до макушки пробрала дрожь. Хуайсан проговорил, постукивая зубами:         – Когда мне говорят, что я должен быть доволен тем, как у меня получился пейзаж, а не страдать по тому, что в голове он был другой, и у меня не вышло того, что я от себя ожидал, я просто не слушаю. Так что и ты не слушай меня, если не хочешь. Но позволь сказать как участнику этой охоты и, наверное, твоему подопечному, что я не пожелал бы другого старшего. Ты с честью справился со всем, что нам выпало и чего мы не ожидали. Мы справились все вместе! Приятно было видеть, что не только мы доверяем тебе, но и ты нам. Вот то, что я знаю и чувствую. И что знают жители Фэньхэ. Это не должно немедленно тебя успокоить, но пусть будет известно.         Лань Ванцзи качнул головой, перевернул веер в ладони. Проговорил окну:         – Охота в Цайи окончилась великолепно. Без пострадавших.         – Хочу напомнить, что Цзян Ваньинь получил и там!         – Народ доволен. Чествовал.         – Ну, знаешь ли! – Хуайсан покачался вместе с одеялом из стороны в сторону, как кукла, у которой ноги пришиты к телу нитками, а тело и голова – одной деталью. – Там было чудище, пучина, там все намного проще. Тут – любимый многими господин. Да не все еще знали, что произошло в Фэньхэ на самом деле, вот и поступали от невежества. Совершенно разные обстоятельства!         – Сюнчжан сделал бы по-другому.         – Что? – Хуайсан, чтобы почувствовать ноги, сделал маленький шаг навстречу. – Что бы он устроил по-другому, как ты думаешь?         – Все. Сказал расследовать. Послать за помощью. Не вступать в битву. Ванцзи ослушался.         Будто уже оправдывается перед братом, подумал Хуайсан, такой голос.         Вот и не может спать. Представляет, как будет рассказывать, и что ему ответит цзэу-цзюнь, и наверняка же лезут в голову варианты хуже, чем будет на деле. Но беспокойству своему не предъявишь: ты было неправо тогда-то и тогда-то, столько-то уже раз, так что замолчи сейчас.         Про Лань Ванцзи не скажешь, что он беспокойный человек.         Да по нему вообще ничего не скажешь поначалу, что есть на самом деле.         – Ты… мы приняли такое решение, потому что так было нужно и так было верно, – сказал Хуайсан твердым голосом. – Ждать было бы – неверно. Кто знает, кого еще выпили бы до дна, кто еще взялся бы бежать, и его поймали бы и убили? Вмешаться скорее было правильно. Цзэу-цзюнь, узнав всю историю, рассудит так же.         Лань Ванцзи кивнул без чувства, будто бы просто отделаться.         Хуайсан подошел, нашел рукой выход из одеяла и коснулся пальцами пальцев Лань Ванцзи, которые он стиснул вокруг веера. Лань Ванцзи перевел взгляд на Хуайсана.         Хуайсан улыбнулся. Подумал: самые уверенные в бою мужчины почему-то самые неустроенные после. Интересно, как цзэу-цзюнь, не видал я его после битвы да ночью. А дагэ – совершенно точно.         И Лань Ванцзи вряд ли кто-то видел вот так, в бессонную и беспокойную минуту. Вряд ли он кому-то это поверял после ночных охот. Вряд ли он так впервые. Всегда что-то идет не так, и даже если все окончилось благополучно, нагоняет страх, которому не дал голоса раньше, когда нужно было принимать бесстрашные решения. Страх за исход дела, за себя и товарищей, за все жизни, которые проситель уже своей мольбой в Юньшене вручил тебе под опеку.         Лань Ванцзи хотя бы поделился. Дагэ не распространяется, подумал Хуайсан, поглаживая пальцы кончиками пальцев. Кожа у Лань Ванцзи даже на руках, которые претерпевают невзгод обыкновенно больше остального тела, была гладкая. Рука совсем не мягкая, но гладкая. Обернутая в шелк драгоценная шкатулка из кости с позолотою.         – Если тебе все еще не спится, давай просто побудем, – сказал Хуайсан. – Ничего. Уж как-нибудь найдутся завтра силы на дорогу, все-таки домой, это всегда придает бодрости. Если не тянет спать, нечего лежать просто так. Пойдем только сядем? Холодно.         Лань Ванцзи качнулся, будто порвал оцепенение, взял Хуайсана за запястье и повел к себе на постель. Поднял одеяло. Хуайсан не стал ложиться, но забрался с ногами и сунул их в предложенную каверну. Лань Ванцзи сходил к двери, начертал на ней знаки. Вернулся, сел прилично, ноги на полу.         Это хорошо, что он заперся, подумал Хуайсан, подрагивая, а то завалился бы кто-нибудь, увидал бы нас в совсем не приличном виде. Как мы увидали братьев Цзян. Они тоже заперлись, но Лань Ванцзи как-то вошел… видно, все знают это заклятье, или Цзяны не старались, раз в Фуляне нет других заклинателей.         Хотел бы я так же, думал Хуайсан, ощупывая через рубаху бинты на боку. Лечь, и чтобы высокий и, желательно, теплый господин обнял меня сзади и держал, и как было бы хорошо. И умереть так – не страшно и не позорно, а вполне мирно и достойно. Если бы братья Цзян умерли бы сегодня от ран в такой позе – кто бы им что сказал? Прекрасное завершение истории братской верности. Хорошая все-таки поза, если ее написать, она отлично покажет чувства без слов.         Хуайсан прислушался, задержал дыхание на несколько секунд. Обнаружил, что за стеною похрапывают.         Выдохнул. Сказал профилю Лань Ванцзи, более сложному, чем на мосту под светом звезд и редких фонариков:         – Мне тоже лезут в голову беспокойные мысли, не имеющие никакого отношения к происходящему. Должно быть, волнение не оканчивается в ту самую секунду, как окончилась охота. Ты вызвался сопровождать меня, я помню, а вышло, что тебе вручили главенство. Спасибо, что был со мною, я совсем не был уверен, что переживу, но с твоей помощью!.. – Хуайсан посмеялся. Поднял плечи, одеяло подперло уши. Сказал: – Я тоже буду с тобою. Раз мы тут оказались из-за меня. И… потому что ты мой друг. – Лань Ванцзи повернулся к нему. Хуайсан опустил глаза с кротостью и добавил тише: – Мой особенный друг. И потому еще, что я на стороне справедливости и правды. Мы вместе расскажем всю правду цзэу-цзюню, учителю и всем, кому надо ее знать, и все они рассудят, что охота шла и завершилась лучшим из возможных в такой сложной ситуации образом.         Лань Ванцзи опять кивнул, но на сей раз более упруго. Хуайсан сказал бодрым голосом:         – Значит, так и решим! А до того, по дороге домой, будем просто идти. А ночь просто пересидим. – Зевота тут же собралась в щеках, Хуайсан стиснул зубы и завел напевно: – «Солнце с луною никак не хотят помедлить, торопят друг друга четыре времени года. Ветер холодный обвеял голые ветви. Опавшей листвою покрыты длинные тропы»... – Он переждал еще один зевок, привалился плечом к стене и сказал: – Ты, конечно, узнал Тао Юаньмина. Хитрые оборотни решили нас провести, ха-ха! Но они бы подошли к вееру с тем сюжетом, правда? Отвратительно ухаживают, разве можно так обращаться с веером?.. Я думаю, нам сейчас не было бы неизящным продолжить ночь на мосту, но только уже не на мосту. Я еще тогда хотел тебе прочесть, но побоялся разбавить тишину, которая прекрасна без примеси слов. А сейчас вот можно. – Хуайсан откашлялся и заговорил: – «Чайник кипит на печи золотой. Благоухает зола. Ветер колючий свистит за стеной – стужа по-зимнему зла. Трудно уснуть среди ночи такой – мучит тоскою весна. Пляшут, рожденные ясной луной, тени цветов у окна». Про что и вспоминать сейчас, как не про зиму и тоску по будущему теплу! Я тоже иногда, когда жажду чего-то или по чему-то скучаю, вижу облик в тенях и вообще в чем придется. А какие твои любимые стихи про зиму? Или про весну, чтобы было тепло.         Лань Ванцзи задумался. Хуайсан подумал: предложить ему привалиться друг к другу? Отдать ему хотя бы его же одеяло, а то он на своей постели будто гость, а я хозяин. Братья Цзян вот не стесняются, и правильно делают, тут не до стеснения. Лань Ванцзи, конечно, делает вид, что холод и раны ему нипочем, но то и дело вздрагивает.         Хуайсан открыл рот предложить, но Лань Ванцзи проговорил:         – «Конец зиме! От сна восстав, природа оживает. Покрылись зеленью леса, и снег последний тает. Иди в луга, где все цветет – весны недолог срок! Спеши взглянуть, как гладь колышет ветерок!»         Простенько, подумал Хуайсан. Но тем интереснее, что ему там понравилось. Может быть, я чего-то не знаю. Он спросил. Лань Ванцзи взял веер на две ладони, словно только что принял от дарителя, и ответил:         – Одно из первых, какие я выучил. Помню сборник. Старый. Одно из первых, какие я записал на свитке.         Значит, это самое лучшее стихотворение про весну на свете, подумал Хуайсан и тут же предъявил Лань Ванцзи причины, почему это так. Быстротечность времени – вот что главное в стихах, и вот что здесь отлично есть, и вот этот момент перехода одного в другое, не об изменениях ли, не переходе ли из одной формы в другую вся поэзия? А какие еще ты помнишь из детства?         Лань Ванцзи принялся читать одно за другим. Хуайсан кивал и вставлял между: великолепно! Ну и память. Вот как. А это и я люблю.         Спохватывался иногда, что бормочет, и начинал говорить старательнее.         Спохватывался, что склонил голову совсем, и вскидывался.         Думал: хорошая ночь, как бы там ни было. Мы словно унесли мост с собою. Поставили прямо посреди комнаты, а комната – черная река… Черная река замерзает черным льдом. Черный лед по весне впадает в синее озеро. Словно вороны летят, а озеро отражает… и мы словно дома, но у озера… у реки, а завтра можно не вставать рано, а дагэ пойдет… Лань Ванцзи… а я к себе, надо только не забыть перейти к себе… не замочить бы только ноги, как пойду, найти бы брод… у стены брод, пойду там…                 Солнце било прямо в глаза, и Хуайсан повернулся к нему спиною и натянул одеяло на ухо. Глазам стало темнее. Хуайсан потер ногу о ногу, потом подтянул их к животу. Колени нашли не нагретый край перины, Хуайсана пробрало, и он, сжавшись, чихнул в подушку.         Открыл глаза. Оглядел комнату с непривычного угла.         Уткнулся в подушку и вдохнул. Пахло только им, перебило нежный запах хозяина постели. Хуайсан все равно устроил нос в подушке и дышал одной ноздрей, а перину гладил и мял кончиками пальцев.         Подумал: ужасно получилось, вызвался составить компанию и уснул.         Сел, перебрался на край кровати, выглянул в окно. Дворик пустовал, а солнце светило ярче и желтее, чем когда было свидетелем упражнений Лань Ванцзи и Цзян Ваньиня.         Хуайсан прислушался. Долетали обычные живые звуки, голоса, и съестные запахи. Не съели ли весь завтрак! Нет, Лань Ванцзи бы позвал.         Хуайсан снова оглядел комнату. Ни белых одежд, ни белых сапог, ни меча. Ни гуциня. Хуайсан поднялся, дотопал до своего ханьфу, принялся одеваться. Подумал: не мог же он меня оставить! Да ну.         Я, конечно, грубо поступил, что уснул, но не настолько же, чтобы бросить меня тут!         Он наспех оделся, умылся и пригладил волосы. Вышел решительным шагом. Глянул на ходу в приоткрытые двери комнаты Цзян Ваньиня и Вэй Усяня, но хозяев там не было, а была служанка, которая выгребала из жаровни в ящик. Хуайсан торопливо спустился по лестнице.         – Нэ-сюн! Засоня!         Хуайсан выдохнул под нос. Уже не торопясь приблизился к столу и устроился. Блюда стояли тронутые, но не опустошенные. Значит, успел.         Только Лань Ванцзи нет, а только радостный, что опоздал не сам, Вэй Усянь, и Цзян Ваньинь с набитым ртом, который только кивнул Хуайсану в приветствие, а в зале – две девицы в углу неторопливо пьют чай, оттягивая, видно, время перед дневными делами.         Если я спрошу, подумал Хуайсан, то будет ли это прилично? Или опять – нежничанье, опять засмеют? Хуайсан сел и спрашивать не стал. Хозяин принес чашку и новый чайник.         Вэй Усянь вскинул руки над головой и потянулся так, что весь задрожал. Хуайсан глянул на его перевязанную руку. На кисти бинт был чист, а вот остальные, какие показывались из рукавов, расцвечены красными пятнами. Хуайсан потрогал плечо через рукав.         – Гадость, да? – сказал Вэй Усянь. – Надеюсь, цзэу-цзюнь умеет что-то с этим делать. Лечебная музыка или что-нибудь такое? Помнишь, что он сделал с мечами Вэнь!         – С нашими тоже, – сказал Цзян Ваньинь. Повязка на щеке у него тоже краснела.         Они не сидели ближе друг к другу и не обменивались нежными взглядами. Вэй Усянь как обычно, Цзян Ваньинь… тоже, кажется, как обычно. Значит, не такое большое это дело, подумал Хуайсан, может, они спят так каждую ночь, я ведь не подглядываю за ними. Отчего бы братьям так не спать. У нас… у многих с возрастом, поправил себя Хуайсан, пропадает это, не так уже ловко старшему держать младшего на руках, на коленях и вообще при себе. А у кого-то сохраняется. Почему бы нет? Как они себя ведут при других и как – друг с другом, когда на них не смотрят, или они не видят, что смотрят, вполне могут быть двумя разными картинами.         – Если бы не это, – продолжал Вэй Усянь, пронзая палочками воздух для убедительности, – я бы наподдал Вэнь Чао! Еще как. Пощады бы он у меня просил.         – Да, да, рассказывай, сейчас-то бы что не наболтать, когда уже не проверишь.         – …но это не главное, а главное, что такой мирный и ласковый господин как цзэу-цзюнь наверняка владеет какими-нибудь исцеляющими техниками. Это ж он нас пожалел и отправил в источник! Перед таким господином я бы, извини, Нэ-сюн, и разделся бы.         – А? Что? – Хуайсан моргнул. – Что, зачем?         – А что, нельзя? Ты перед своим Лань раздеваешься, а мне нельзя?         – Ч-что, почему раздеваюсь?         – А вы не в одной комнате живете? Спать не ложились? Я про это! А ты про что подумал, Нэ-сюн, негодник?! – Вэй Усянь уставился на Хуайсана, будто ждал ответа. Рассмеялся, похлопал себя по колену. Пихнул Цзян Ваньиня локтем. – Гляди, гляди, сразу и нечего сказать.         Цзян Ваньинь долго на него поглядел. Вэй Усянь подхватил тарелку, чтобы не капать соусом на колени, и извалял в ней куриный кусок.         И тут курица. Хуайсан принялся за дело, пока братья Цзян не лишили и того.         – Ханьгуан-цзюнь пошел за письмом, – сказал Цзян Ваньинь. – Там кто-то из Фэньхэ, кто тут остался ночевать, побежал к писарю надиктовать благодарность или что там, должны уже были управиться.         – Все ты проспал, – сказал Вэй Усянь. – А мы уже потрудились! Обновили ловушки и охранительные печати вокруг стен, теперь уж точно никто не пролезет даже в людском виде! Сразу в воротах и скорчит. Вот заразы, – он подрал ногтями колено, – я им это запомню.         А меня не разбудил, подумал Хуайсан, оставил спать. Ну да я на таких мероприятиях совсем не нужен. Как тихо вышел.         – А еще, Нэ-сюн, – сказал Вэй Усянь заговорщицким голосом, наклонился вперед и закрылся ладонью от девиц с чаем, – ты проспал самое главное! Пока ты, значит, завалился, твой суженый ходил по мужикам! Этой самой ночью!         Хуайсан старательно схватился за грудь и сделал большие глаза. Подождал и тоже прянул вперед, попытался схватить Вэй Усяня за рукав, задергал коленями:         – Вэй-сюн, Вэй-сюн, что ты такое говоришь! Что, когда?! Неужели!.. Что ты знаешь? Нет, я не хочу, не могу… нет, хочу знать, расскажи же немедленно! Быстрее, а не то я скончаюсь!         Вэй Усянь собрал губы на одну сторону рта и на другую. Сел прямо. Сказал:         – То ли я от тебя отвык, то ли что.         Плохо, подумал Хуайсан. Я сам от себя отвык и переигрываю, но это ладно, а плохо то, что у них обо мне за эту охоту сложилось, что ли, другое представление, чем раньше.         Плохо ли? Сколько было надо мною шуточек и смеха. Теперь… теперь тоже. Но другие.         Или мне кажется, мне просто милы эти лица?         – Вэй-сюн, – на всякий случай проныл Хуайсан, – если ты что-то знаешь, говори, не мучай, в самом деле, изводить незнанием совсем не хорошо! Вдруг там какая-то тайна…         – Так я уже тебе сказал тайну! Ходил твой милый по мужикам, и я сам это видал! Своими глазами!         Хуайсан ахнул и оставил рот открытым. Вэй Усянь пусть и не сразу, но довольно ухмыльнулся.         – Что ты опять, – проговорил Цзян Ваньинь, глядя на блюдо с курицей в кляре. Курица была краше, чем в Фэньхэ, что бы на нее не посмотреть. Но Цзян Ваньинь поднял от нее голову и заглянул Хуайсану в лицо. Сказал: – Мужики – это мы. – Хуайсан ахнул громче и подавился слюной, закашлялся, на глаза навернулись слезы, он затряс головой, Вэй Усянь захохотал, а Цзян Ваньинь похлопал Хуайсана по колену тыльной стороной ладони и сказал: – Ну ты чего, Нэ-сюн. А ты чего веселишься! Мужики, говорю – это не мужики, а мы! К нам пришел! Сам сказал!         – Чего это мы не мужики? – возмутился Вэй Усянь. – К нам очень даже можно прийти! Пусть Нэ-сюн не думает, а то успокоится раньше времени, а мужик-то и того! Следить надо, куда ходит ночами!         Хуайсан, наконец, утерся, запил першение в горле и проговорил в нос, потому что в носу от таких дел тоже все набухло:         – Что же произошло? Вот вам весело меня пугать!         – Ничего не произошло, – сказал Цзян Ваньинь, – ханьгуан-цзюнь сказал, что ночью зашел посмотреть, что там с нами. Снял печать с двери, наложил потом обратно. Чтоб мы не думали, что это воры шарились.         – И все? – спросил Хуайсан со старательным облегчением. Выдохнул, покачал палочками. – Ну вы и выдумщики оба!         – Не выдумщики, а правда!         – В смысле, накрутили про каких-то мужиков… Не то, чтобы мне было большое дело!..         – А зря, – сказал Цзян Ваньинь. – Должна быть какая-то верность. Выбрал – так давай. Начал дело – так заканчивай. Начал что-то – давай уж дальше.         И посмотрел, конечно, на Вэй Усяня, а Вэй Усянь не увидел, потому что спрятал нос в миске с пареными овощами с кунжутным маслом.         Что это там начал Вэй Усянь, что надо ему теперь продолжать, подумал Хуайсан. Обнимать младшего брата для тепла и, наверное, успокоения – начал? Но начал-то, скорее всего, давно, когда они еще были маленькими и осознали, кто старший, а кто младший, и как теперь надлежит между ними распределять заботу и тепло хоть телесное, а хоть какое. Я это понял рано, сколько себя помню, всегда это знал, не было никаких сомнений.         Или что-то другое там началось, чего мы с Лань Ванцзи не видали? Хуайсан улыбнулся за чашкой. Сотрапезники не заметили. Хуайсан подумал: а еще Лань Ванцзи опустил, что с ним был я. Просто в своей манере не был подробен? Или решил оградить меня от шуточек? Меня настигли другие. Но все равно очень приятно.         И было очень приятно. Ах, если бы я не уснул! Надеюсь, он не рассердился. И надеюсь, он все-таки поспал сам.         – А! Цзи-сюн! Ты как раз не вовремя, мы уже все съели, голодным пойдешь, ха-ха!         Хуайсан обернулся к дверям. Лань Ванцзи с небольшим свертком на локте стал над столом. Хуайсан глядел на него снизу вверх и думал: мы бы тебя, конечно, подождали, но все равно хорошо, что ты успел на завтрак, я бы хотел сидеть с тобою. Вновь спокойный и уверенный господин, ханьгуан-цзюнь, нет другого слова. Будто и не было вчера долгих моих речей, которые ты не прерывал. Великолепное воспитание, великолепно невозмутимое лицо.         Хуайсан заметил, что слегка выпятил губы, и прикрылся веером. Подумал: не рассердился ли ты, что я уснул прежде, чем ты? Каково тебе сегодня? Светлее ли, чем вчера? День освещает ночные беспокойства, как свиток на стене, и черные мазки оказываются на поверку разбавленными серыми. Где ты был? Можно ли это все спрашивать при Цзянах?         И что в свертке?         Хуайсан вдохнул, выдохнул и сказал, вложив сразу все мысли:         – Мы еще не виделись, так что с добрым утром.                 Шли бодро, холод, который так и не стал ни у кого тише, подгонял. Мимо леса, по знакомой уже дороге, мимо знакомых развилок, которые Хуайсан по дороге сюда нарочно рассматривал: когда приходится удирать, память, куда сворачивать, чтобы не оказаться в незнакомых местах, главная помощница.         Они, конечно, не удирали, а возвращались с победою. Лань Ванцзи еще за столом показал письмо, его передавали из рук в руки. Жители Фэньхэ благодарили цзэу-цзюня и в целом Гусу Лань за избавление, а присовокупившиеся, видно, чтобы не платить писарю за отдельный лист, жители Фуляня – за охранные заклятья вокруг и за вылов оборотницы, которая ловко пряталась среди них.         Также Лань Ванцзи принес с собою шкатулку с красным камнем, и она не обжигала. Лань Ванцзи развернул ее из белого шелка и раскрыл. Внутри лежал мешочек с шитьем Гусу Лань. Хуайсан потрогал свой у пояса. Лань Ванцзи на вопрос Вэй Усяня сказал: сразу не мог. Нужно время приготовить.         Шкатулка была теплая, а если подержать долго, то руки начинали жаловаться. В шелке – лучше. Хуайсан сказал с придыханием: ханьгуан-цзюнь… я хотел сказать, Ванцзи, умеет справиться с любой задачей. Так – гораздо удобнее.         Вэй Усянь с силой махнул на них рукой.         Шли с победой, в основном молча, словно наговорились за ночную охоту. На сей раз передавали шкатулку друг другу. Обнимать ее было и удобнее, чем сверток из одеяла, и жестче, она врезалась в грудь ребрами и углами. А если замотать – будет не так тепло. А вынуть из мешочка теперь – где взять одеяло, чтобы не обжечься?..         Все это мелочи, думал Хуайсан. Конечно, цзэу-цзюнь, да даже сам Лань Цижень все нам поправит. Только бы уже дойти. Все молчат и торопятся, все хотят просто дойти, а не болтаться между ночной охотой и Юньшенем: уже не там, еще не тут.         Или это снова только я. Хуайсан подумал, как спросить это у Лань Ванцзи, но так и не придумал.         Добрались до деревни, где остановились в прошлый раз, до темноты. От нее до Юньшеня как раз целый день, и это надо встать на самом рассвете. А сегодня, значит, отдыхать. Комнаты, вот удивительно, были не заняты.         Ужинали тоже в основном в тишине, засунув шкатулку под стол, и понемногу начало пригревать колени, а потом и ноги целиком. Ели медленно, потом долго еще сидели. Хуайсан покачивал веером, Лань Ванцзи тоже. Хорошо, думал Хуайсан. Мы так же много дней сидели в библиотеке в молчании. Понемногу, со знакомством, оно стало теплым, как летняя вода. А сейчас к нему присоединились и братья Цзян, и они не лишние.         Долго ли так будет? Водит ли дагэ долгую дружбу со всеми, с кем сходил на одну ночную охоту?         Мы придем – и это кончится? С ночных охот, кто остается жив, возвращаются, и кому чудище не отгрызло руки или ноги, так что весь мир теперь другой, у того наступает прежняя жизнь. Хуайсан покосился на Лань Ванцзи. Выдохнул в веер. Подумал: с ним, к счастью, у нас и в Юньшене все двигалось, и, надеюсь, продолжит, ведь мы принесем туда новое. Как мы будем – там? Тоже забираться на мост?         Свинины им не пожалели и на этот раз, спросив, когда подавали, удачно ли господа сходили туда, откуда они сейчас возвращаются. Вэй Усянь, весь раздувшись и выставив локти в стороны, сказал: удачно! Какое чудище мы перебороли! Много! Стаю чудовищ! Диких страшных зверей, но самый страх их в том, что они умели обращаться в людей!..         Лань Ванцзи его не обрывал. Так и распространяется слава Гусу Лань и ханьгуан-цзюня, подумал Хуайсан, и так простой народ узнает, чего и в какой земле стоит бояться.         Послушать собралась вся гостиница, но не поверил, кажется, никто.         Комнаты героям достались те же самые и без прибавившихся удобств. После долгой дороги пешком, однако, все мило. Хуайсан хлопнулся задом на кровать и вытянул ноги.         Спросил Лань Ванцзи через ширму:         – Ты хочешь спать? Уснешь ли? Если нет, то я готов поговорить о поэзии еще, мы ведь не окончили… по моей вине, конечно же, я прошу прощения, что хлопнулся. Неловко вышло, я ведь сам пригласил тебя полуночничать.         Лань Ванцзи обошел ширму и стал над ним. Раздеваться он даже не начал, и веер из-за пояса не вынул.         Сказал:         – Хуайсан помог.         Хуайсан махнул рукой.         – Отвлек самое большее, и то ненадолго. Ты так великодушно дал мне поспать! На что презренная вещь – желания тела, сон, а как на все влияет, и как отношение к чужому показывает… отношение. Ванцзи был предупредителен.         – Мгм.         Хуайсан уперся в половицу пятками и покачал сапогами. Лань Ванцзи стоял. Все-таки хочет моей компании, но стесняется попросить? На Хуайсана тут же напала зевота, и он подумал: нет. Больше не повторится. Я буду бодрее и внимательнее всех, проявлю себя заботливым другом. А не засоней, как правильно, что для него – жемчужина, сказал Вэй Усянь.         – Прогулка, – разродился Лань Ванцзи, наконец.         – А? Прогулка? А… куда?         – В прошлый раз Хуайсан созерцал звезды.         Хуайсан улыбнулся. Сказал:         – Да. Рядом с Ванцзи. – Поднялся, раскрыл веер, сказал решительно: – Пойдем! Как раз опустилась темнота. Важно соблюдать традиции, а не то место, которое подарило нам радость, решит, что мы больше ее не желаем. А мы – желаем. Правда?         Лань Ванцзи кивнул, но пошел не сразу к двери, а зашел за ширму и вернулся с небольшим свертком, в который не уместилась бы шкатулка. Откуда он только берет, и откуда берет на них шелк? Да еще с лентою. Хуайсан тихо хмыкнул, но не стал спрашивать, потому что, взявши на прогулку с ним, Лань Ванцзи должен объяснить именно ему, и если он придумал, что сказать, то не стоит вмешиваться преждевременными вопросами, пусть выразится, как задумал. Еще одна награда от жителей Фэньхэ или Фуляня, ценная, и он не планировал показывать ее никому до Юньшеня, но не удержится и покажет сейчас мне? Потому мы идем наружу, чтобы братья Цзян не подглядели?..         Хуайсан еле дождался, когда они покинут дом и отойдут по траве прочь от огоньков фонариков и окон – под огоньки звезд.         Лань Ванцзи зажег свою звездочку, бледно-голубого светлячка на ладони, и повесил над их головами. Как когда он мне играл, подумал Хуайсан. Не только мне, еще и духам Юньшеня, но все-таки и мне. Сердце тепло стукнуло, холод, о котором он забывал иногда помнить, отступил. Хуайсан прижал веер к груди.         А Лань Ванцзи взял сверток одной рукой, а другой вытянул веер. Взял горизонтально, медленно провел от себя. Показал на Хуайсана.         «На. Это тебе».         – Это мне? – спросил Хуайсан глупо. – Это?         Лань Ванцзи протянул ему сверток.         Хуайсан сложил и сунул за пояс веер, взял двумя руками, поклонился неглубоко, как кланялся Мэн Яо на все, что давали ему в руки. Пощупал. Под тканью водилось что-то мягкое. Хуайсан торопливо раздергал ленту и развернул. Подставил свету огонька меховые обрезки на кусках кожи, запустил в них руку, взял один и другой, покрутил.         Холод напомнил, что отступил ненадолго, и объял, оседлав ночной ветерок. Хуайсан передернул плечами и спросил шепотом:         – Это… то, что я думаю?         – Шкура сяньли. Волос. Разные места. Хвост, хребет, подмышка. Разная жесткость. – Он помолчал. Добавил: – Для разных кистей.         – А! О-о! Ха… Ванцзи! Да это же… как я сам не додумался! Никакого бы я не хотел трофея, кроме этого! – Хуайсан стиснул сверток, прижал к себе и поглядел на Лань Ванцзи, совершенно голубого и белого в голубом свете. Сказал с чувством: – Я знаю, что не был настолько полезен на этой охоте, не сравнить с настоящими заклинателями, и не могу рассчитывать на трофеи, но это… Кисти из сяньли! И не просто каких-то, а морозных! О таких ведь и не известно больше? – Лань Ванцзи покачал головой. Хуайсан нежно взял сверток на ладони и принялся любоваться. Перебирать, ощупывая каждый кусочек. Цокнул языком. – И как ты хорошо снял, с кожей, то, что нужно, чтобы свернуть. Ты ходил к доктору, у него еще остались трупы? Ах, что за тщательный подарок, ты запомнил мои стенания о кистях господина Лэй Ву из демонического пса? Но про псов известно всем, какой заклинатель их ни убивал, а вот морозные оборотни, вышедшие из холодного озера… Я напишу этими кистями зимний пейзаж! И подарю тебе! – Хуайсан взял один из кусочков с длинным полосатым мехом, покрутил под светом огонька. Прицокнул снова. – Ай, как ты постарался. Смотри, из этого получится даже большая кисть – для больших свитков! Интересно, как они собирают тушь. – Хуайсан попробовал конец меха пальцем. – Каждый мех, как ты знаешь, по-особенному. Писал я, бывало, и кисточкой-кошачкой, и у нее своя, особенная линия! Тонкий контур она тянет очень долго, если хорошо собранная и плотная, тоже, кстати, из подмышки, ты правильно нашел, откуда брать. Мягкая, конечно, а вот с хребта должна быть пожестче, и можно укрепить, сделать комбинированную для упругости… Вот будет смеху, если она станет сопротивляться писать снег! А понравится ей, допустим, солнце, песок и нагретые камни на берегу спокойного ручья. – Хуайсан сложил края полотна и тщательно перевязал лентой. Засунул себе за пазуху, отошел, сложил руки и поклонился. Лань Ванцзи взялся ему за рукав, рукав цапнул бинт, но было совсем не больно, а даже приятно, и Хуайсан побыл так еще немного. Проговорил: – Мне так лестно, что ты услышал и запомнил, и преподнес мне то, что я не догадался сам себе устроить, и потом бы страшно жалел. Истинно, друг радует, а особенный друг – еще и спасает от печалей.         Лань Ванцзи сказал:         – Да. Особенный друг ободряет дух.         – Я ничего тебе не приготовил на окончание охоты.         – Вчера ночью.         Хуайсан неловко посмеялся. Переступил с ноги на ногу. Сказал:         – Я ведь уснул.         – Неважно. С особенным другом встречаешь не один то, что всегда встречал один. С особенным другом лучше.         Я надеюсь, подумал Хуайсан. И я буду рядом и дальше. И надеюсь, что и дальше со мною тоже будет лучше.         Он коснулся руки Лань Ванцзи кончиками пальцев. Выдохнул, шагнул вперед и взял ладонь в ладонь. Лань Ванцзи не отнял руки, и они постояли так. Деревни было не слышно, мир спал ранним сном.         Лань Ванцзи потянул Хуайсана за руку к себе. Хуайсан шагнул еще, пока стало больше некуда, и тогда Лань Ванцзи взял его свободной рукой за пояс и наклонился. Хуайсан задрал голову, навалился на его надежную руку, отклонившись, и они соприкоснулись губами. Лань Ванцзи тут же прихватил губы Хуайсана своими, и Хуайсан, сдерживая хихиканье от довольства, не остался в долгу и раскрыл рот, и раздалось чмоканье, и Лань Ванцзи настойчиво прихватывал его губы и даже касался языком, и выходило это тоже влажно и громко, словно они не стояли посреди поля, а сидели за обеденным столом, и подали им вкусное. Хуайсан закрыл глаза, и стало еще громче. Он все-таки хихикнул. Лань Ванцзи притиснул его к себе крепче. Пахло от него ужином, аппетитно, а еще тем самым неуловимым запахом неба и облаков, который раздается от волос, подушки, из ворота, если волосы поднять… И неповторимый запах и вкус чужого рта, не похожий на запах тела, свой, но тоже – тот, который узнаешь, даже если закроешь на поцелуе глаза. Как сейчас. Хуайсан, подрагивая от собственной смелости, коснулся кончиком языка края зубов Лань Ванцзи, а он тут же ответил тем же, и губы их разлепились и снова слились со влажным звуком. Как только нет эха, подумал Хуайсан.         – Так вот чем вы заняты! – воскликнули рядом.         Хуайсан вздрогнул, повернул голову, мазнув губами Лань Ванцзи по уголку рта и щеке.         Лань Ванцзи его не отпускал. Но голову тоже повернул в сторону голоса Вэй Усяня и самого Вэй Усяня. Тот сложил руки на груди и сказал обвинительно:         – Ты за нами следил, Цзи-сюн, пока мы спали, подкрался, можно сказать, ну и мы к тебе. Ай, и не зря! Цзян Чен! – Из темноты в круг голубого света ступил и Цзян Чен, и Вэй Усянь тут же облокотился ему на плечо. – Смотри, а ты говорил, что Цзи-сюн умрет нецелованным! Что даже жена, если у него она случится, сбежит от тоски прежде, чем произойдет что-то существенное.         – Я такого не говорил. Если кто и болтал, то ты.         – Ну, может, и я, и тогда я признаю, видишь, что я был неправ, а это, между прочим, признак одновременно скромности и величия! О, Цзи-сюн, или это не то, что я думаю, и ты расчувствовался и раздаешь теперь поцелуи всем сотоварищам? Ну так я не против. – Он выставил губы и громко ими зачмокал. Проговорил, все еще вытягивая и поэтому едва разборчиво: – Или это Нэ-сюн награждает героя поцелуем, ну так я тоже герой, давайте, кто-нибудь.         И зачмокал снова.         – Вэй Ин, – сказал Лань Ванцзи. Хуайсана все не отпускал. Хуайсан подумал, раскрыть веер и спрятаться за ним, или стоять так, раз Лань Ванцзи не избегает взглядов.         Цзян Ваньинь спихнул руку Вэй Усяня с плеча и отвернулся совсем. К нему Вэй Усянь чмокающими губами не полез. Цзян Ваньинь на него старательно теперь не глядел, и стал подальше.         А как раз брат бы и наградил поцелуем, подумал Хуайсан, вернее уж, чем мы с Лань Ванцзи. Вы так обнимались ночью, в чем же дело? Даже в шутку.         Хуайсан все-таки раскрыл веер, но лица закрывать не стал. Сказал:         – Подглядывать нехорошо.         – А мы и не хотели, мы вообще-то шли искать дом одного тут, кто делает настойку на ящерицах, это вы на всю округу чавкаете, как коровы, травы нащипавши. Давайте, давайте, целуйтесь дальше, я что, вам запрещаю? Но если ни от кого из вас, раз уж вы друг друга откупорили, не перепадет теперь мне, то я… эй, Цзян Чен, ты куда? – Вэй Усянь метнулся было за братом, накоротко вернулся, старательно махнул на Лань Ванцзи и Хуайсана рукой и поспешил в темноту поля.         Лань Ванцзи не дождался, пока шуршание их шагов стихнет, и наклонился к Хуайсану снова, на сей раз неловко задев носом нос. Хуайсан улыбнулся ему в губы и обнял за шею рукой с веером, удобно расположив его на белой спине.