Кролик и вьюрок

Слэш
NC-17
Завершён
332
автор
Mathew соавтор
Размер:
643 страницы, 52 части
Описание:
Лань Сичень мечтает, чтобы их с дорогим другом младшие братья тоже дружили между собою. И не стесняется этому содействовать.
Примечания автора:
У братьев Цзян тоже все происходит, но не так жирно, как у основного пейринга.

Мы используем правила русской орфографии там, где палладий им противоречит.

Все иллюстрации в одном месте.
https://drive.google.com/drive/folders/1e9AtbWGl_dZQqiKJzpRXV3JPmFpy-001
Спасибо repolo salvaxe, Cadaverine, __phoenix за арты!

Захватывающая дыхание гифка от Tavarys: https://www.dropbox.com/s/wzcpmcfka6253br/kivbg.gif?dl=0

Экстра 1: "Праздничное наследие". https://ficbook.net/readfic/10220126

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
332 Нравится 716 Отзывы 158 В сборник Скачать

Часть 43

Настройки текста
       – Я умер и там остался! – прохныкал Хуайсан. – Мое тело лежит во всеми забытой деревне на краю света!        – Не такая и забытая, меньше недели пути, – ответил Лань Сичень и отделил бинт от плеча.        – Это единственное, чему вы возразите? Ну что ж, я обрадуюсь, что это так близко, обрадуюсь за вас, ведь вам меньше недели будет идти подбирать, подготавливать и оплакивать мое бренное… ай!        Лань Сичень сказал мягко: потерпи, и раздвинул царапины еще раз. Хуайсан запыхтел. Было почти не больно, неуютно, словно отбил кожу и мягкое под нею и теперь плохо чувствует. Лань Сиченю, однако, нужно преподнести картину страдания, потому что картина равнодушия к тяготам побуждает устраивать тебе эти тяготы.        А я больше не пойду, подумал Хуайсан, это был последний раз, я больше никогда. Я не дурак. Меня могли убить, и поглядел бы я, как бы иронизировал цзэу-цзюнь!        И Лань Ванцзи.        Нет, он бы расстроился. Лань Сичень бы тоже, но он частично виноват, а Лань Ванцзи, наоборот, мог бы не связываться, но вызвался сам на мою подмогу.        Хуайсан вдохнул глубоко, так, что раздвинулись ребра, и новый бинт на боку плотнее прилип к царапинам. Выдохнул.        – Раны не то что не глубокие, а даже не должны доставлять особенного неудобства. Молодые господа Цзян и Ванцзи не жаловались.        – Потому что они стойкие и сильные, а я никогда и не корчил из себя такового! У меня слабое сложение! Я родился зимой и все застудил, всякий мороз влияет на меня… – Лань Сичень поднял на него глаза, и Хуайсан подумал: хорошо, допустим, про родился – лишнего, но все-таки. Он протянул ноющим голосом: – Когда бы я ни родился, я мог окончить свою жизнь на этой охоте! А если бы там были другие чудовища, с другими когтями? А если бы их было больше? А если бы я послушался вас и дагэ и начал упражняться с мечом, и полез бы в драку, и меня бы нарубили на маленькие кусочки? Что тогда?        – Именно из этих опасений я наказывал расследовать не опасным образом и отослать письмо, и Гусу Лань прислали бы еще людей в зависимости от ваших находок. Кто запрещал вам так и сделать, маленькая луна?        Хуайсан подобрал губы. Лань Ванцзи уже досталось чуть не с порога: быстро осмотрев раны, Лань Сичень проводил их до дома учителя. А Лань Цижень даже толком не спросил о здоровье – можем стоять и выслушивать его порицания, значит, будем стоять и выслушивать. А Лань Ванцзи будет кланяться ниже всех и вставлять иногда, что это он был за главного, принимал решения и должен понести… Лань Цижень не дослушивал его, и обращался ко всем.        Цзян Ваньинь, в конце концов, когда Лань Цижень на минуту иссяк и спросил, хотят ли они оправдаться еще, в дополнение к тому, что они рассказали об охоте, наверняка еще и приукрасив многие детали, высказался: это я подтолкнул и предложил. У Юньмэн Цзян так принято: при немедленной угрозе действовать немедленно. Мы сказали всю правду. Казните, что ли, и меня. Да меня больше, ханьгуан-цзюнь хотел сделать, как приказано. И тоже свел руки и стал в поклон. Хуайсан, чуть не плача, склонился тоже, пробормотал непослушным языком: и меня, я тоже там был… Хотел добавить, что именно что просто был, но это получилась бы тогда пирушка заново, Лань Ванцзи словно самый виноватый, хотя мы его в это затащили. Нет. Может, в этот раз не линейки и не по спине, или хотя бы не столько…        И вдруг присоединился Вэй Усянь: всех так всех, мы ведь все там были, и никто бы не сделал по-другому, окажись мы там снова! Верно говорю, ребят? Вот именно!        У Лань Циженя заходила бородка. Сейчас скажет, что Вэй Усянь весь в свою мать, и ему достанется за сходство, а нам достанется потому, что рядом стояли, думал Хуайсан.        Держаться друг за друга – это похвально, сказал Лань Цижень. Врать всем скопом – дурно, но вы не врете. Многие тут у меня (он показал все еще зажатым в руке письмом на половицы) пытались, всегда по вам видно. Какие правила нарушили?        Все стали прямо и молчали. Понятия не имею, думал Хуайсан, косясь вправо, потому что стоял левее всех. Ничего не знаю, и не собираюсь начинать знать именно сейчас. Лань Цижень сказал, наконец: Ванцзи. Лань Ванцзи принялся без запинки перечислять: непослушание, еще одно непослушание, неосмотрительное поведение…        А раз никто больше не знает, сказал Лань Цижень без особенной злобы, а кто знает, тот не вспомнил, когда нужно было применить, будете переписывать. Все – пять раз. Ванцзи как старший – десять.        Вэй Усянь застонал. Лань Цижень на него поглядел, и Вэй Усянь стал прямо и замолчал. Он ведь переписывал, и ничего, не умер, подумал Хуайсан с отчаянием, и я не умру. Наверное. Это лучше, чем линейки, вот, что нужно помнить и повторять себе, это лучше, чем удары, это намного лучше.        Вы справились хорошо, сказал Лань Цижень, подняв письмо. Не отлично, но хорошо. Неосмотрительность не взялась из ниоткуда и послужила защитой нуждающимся в ней. Без лишнего шума разведали о замешанном богатом господине, чем предотвратили еще большие народные волнения. Сразу передали правосудию со свидетелями и достаточными доказательствами. С чудовищами сражаемся мы, с людским беззаконием – местные правители. Это было сложное дело, намного сложнее, чем мы предполагали. Вас всего четверо, и я включаю сюда лентяев и разгильдяев, и даже они убереглись от серьезных ран. Учитывая все – хорошо. Пока оправляетесь – можете не посещать занятия, ваш зубовный стук не даст никому сосредоточиться.        Тут уж Вэй Усянь не выдержал и радостно вскрикнул. Лань Цижень сказал: а кто хорошо себя чувствует, тот пусть сидит и постигает. Вэй Усянь сказал: да я просто, мне вступило вот… Взялся за бок, скрючился на сторону и застонал.        После этого горько-сладкого разговора их встретил Лань Сичень. Шкатулку с красным камнем, которую ему первым делом при встрече вручил Лань Ванцзи, он уже куда-то задевал. Расспросил немного об охоте и о выданном Лань Циженем наказании, братья Цзян тут же сунули ему под нос раненые конечности, Лань Сичень посочувствовал с искренностью и ласкою и сказал, что он посмотрит, что здесь можно сделать, пусть молодые господа хорошенько приведут себя в порядок перед сном, а он найдет их завтра утром. Конечно, в библиотеке, где они станут переписывать правила, как указал учитель, а где же еще быть молодым господам?        Наладился уйти. Лань Ванцзи шагнул за ним, потому что ему было к домам в ту же сторону, а Хуайсан – потому, что письмо. Цзэу-цзюнь, письмо. Дагэ же написал ответ? Он прочел, вы дали ему прочесть?..        Лань Сичень ответил не медля, но сердце у Хуайсана все равно успело словно взбежать на гору и скатиться обратно: да. Идем со мною, я передам тебе. Я обещал чифэн-цзюню сделать это при первой же возможности.        Лань Ванцзи проводил их до самого порога. Лань Сичень сказал ему зайти так скоро, как сможет.        Хуайсан сел, и у него немедленно отсоединились ноги, и вступило в спину, будто Лань Цижень все-таки отвесил им палок, и холод объял все ребра и грудь, и от плеча потек по ключицам и в шею, и во всю остальную руку.        Лань Сичень сначала налил ему чаю, потом вручил письмо и подождал в молчании, пока Хуайсан пробежит его глазами.        Хуайсан выдохнул, сложил письмо, устроил на краю стола и подумал: потом перечитаю. Опрокинул половину чашки, обжегши рот. Подумал: теперь можно и жаловаться.        – Наверняка частенько все идет не так, даже если делать все, как говорит учитель, – проговорил Хуайсан, надув губы. Лань Сичень отнял осторожные пальцы от плеча и поднялся. Хуайсан сказал ему вслед: – Все так трагически обернулось не потому, что мы делали что-то не так, а потому, что мне не место на ночной охоте, рядом с чудовищами и злобными вооруженными людьми!        Лань Сичень вернулся с сундучком, поставил у стола. Хуайсан, извернувшись на стуле, заглянул. Лань Сичень достал пузырек и чистый бинт, и шелковой ваты. Хуайсан подумал: будет щипать, и принялся заранее дышать носом.        Всхлипнул. Пожаловался:        – Ужасная боль.        Лань Сичень улыбнулся и покачал головой. Но все-таки сказал:        – Пожалуйста, потерпи, маленькая луна. Найди утешение в том, что ты герой для целой деревни.        – Хорошо утешение! Какой мне с этого прок, если я практически умер и остался калекой, и никак не могу насладиться этой славою! К тому же, это совсем не та слава, какой бы я хотел, и я к ней не стремился, а вовсе даже самым честным образом хотел отдать ее тем, кому она нужнее, вот их-то пусть и любят как избавителей, а я лучше умру в безвестности как заклинатель, чем просто умру!        – Вот видишь, совсем и не больно.        Хуайсан поглядел на свою руку. Лань Сичень отнял слегка испачканную вату. От нее пахло травами.        Нужно быть внимательнее, подумал Хуайсан, запоздало дергаясь. Эдак сочтут меня еще и крепким. Братья Цзян глядят на меня по-другому – ладно, а если и цзэу-цзюнь начнет, то все окончательно пропало! Доложит дагэ…        Хуайсан вдохнул и выдохнул. Подумал: пора. Сколько можно тянуть, жалобы теряют силу, когда их слишком много. Вот сейчас. Ничего же плохого? Письмо – не плохое.        Хуайсан снова вдохнул и снова выдохнул, и спросил, глядя, на всякий случай, на письмо:        – Что сказал дагэ? Он ведь что-то сказал, не только написал ответ? Похоже было, что он… имеет в виду то, что написал?        – Я не знаю, что он написал, – сказал Лань Сичень, тоже глядя не на Хуайсана, а внутрь сундучка. – Я не читаю чужих писем. Но, если ты хочешь, я тебе расскажу, как мы встретились и о чем разговаривали на твой счет.        – Конечно, хочу! Цзэу-цзюнь! Вы меня томите!        Лань Сичень налепил на царапины влажную тряпицу, сказал Хуайсану держать край и принялся бинтовать. Начал размеренно:        – Как ты мне и наказывал, я передал ему твое письмо лично в руки в тот же самый момент, как мы впервые увиделись. И, чтобы создать нужный контекст, рассказал ему, что прямо перед моим отбытием ты ушел на ночную охоту, да в сопровождении всего троих молодых господ, включая, правда, Ванцзи, но он ведь тоже очень юн.        – Вы хоть сказали, что я сопротивлялся и предупреждал, что для меня все окончится так плачевно, как может окончиться любая драка? В которые я, кстати, тоже не лезу, и в ночные охоты не лез бы еще десять жизней вперед, и…        Лань Сичень потянул бинт, стало туго, и Хуайсан замолк. Впился свободной рукой в колено. Лань Сичень продолжил:        – Я упомянул, конечно, что ты не рвался сам, но подчинился правилам, потому что желаешь окончить обучение, как положено, пусть даже и ради того, чтобы от тебя отстали. Сам я больше ничего в ту пору не знал, и остановился на этом. Минцзюэ-сюн поначалу обрадовался и одобрил, сказал, что не зря надеялся на меня и на учителя, сам-то он тебя заманить так и не смог, а Гусу Лань заставили, и хорошо, пойдет на пользу, увидишь жизнь и все такое прочее. Весьма он был доволен.        Вот так, подумал Хуайсан, и совсем ему не интересно, каково мне. Хочет, чтобы было по-его, и когда идет по-его, ничего ему больше не важно. Что я там ему накарябал? Все зря. Мне было так горько, что я плохой брат, а тут я, конечно, мигом перевоспитаюсь в хорошего, стоит победить одно чудовище. Только это ему и нужно, чтоб я был таков, каким он бы хотел меня видеть, и каким хотели видеть его, какими были все Нэ до нас, какими их придумали, потому что мертвые уже не властны над тем, что про них рассказывают.        А когда я скажу, что больше никаких ночных охот, он ответит, что я ленюсь и притворяюсь, что у меня ничего не получается, один раз ведь получилось? Я стану его обманывать. Он станет сердиться. И ничто не сдвинется с места.        Да и не сдвинулось бы. Ничего я в том письме не написал, чтобы сдвинулось. Бормотание какое-то. Сам уже не помню.        Тогда откуда такой ответ? Хуайсан поглядел на письмо на краю стола.        Обрадовался, что меня заставили, вот и все. Вот и повеселел. Надеется, что теперь так будет всегда, меня надломили, можно гнуть дальше.        – Понятно, – сказал Хуайсан.        – Пожалуйста, дослушай, маленькая луна, прежде чем расстраиваться, – сказал Лань Сичень и закрыл сундучок. Убрал на место, вернулся к столу, разлил чаю. Хуайсан, дергая ханьфу так, что ткань врезалась в кожу, натянул рукав. Лань Сичень расправил рукава на коленях и продолжал: – Когда нам выдалась следующая возможность встретиться наедине, он уже прочел твое письмо и был растроган. Ты знаешь, как по нему это видно. Я взял на себя смелость открыть ему, с чем ты ко мне приходил.        – Цзэу-цзюнь! Зачем! Я вел себя непристойно, и я думал, вы сохраните это в тайне!        – Ничего непристойного в том, чтобы открыть сердце. Конечно, лучше было бы без посредников, но именно посредникам мы порою говорим то, чего не можем – истинным адресатам. Поверь, твои переживания нашли не только отклик, но и отражение в душе Минцзюэ-сюна. Он тоже опасается, что дурной и неласковый тебе брат, и что ты не находишь в нем, что ищешь, и что ты проклинаешь его за это.        – Это неправда, – сказал Хуайсан тихо. Вытащил веер, раскрыл и стал глядеть на пейзаж. Пейзаж помутился.        Я так скучаю, подумал Хуайсан, я скучал всю охоту, я будто был от дома еще дальше, хотя шли мы иногда в сторону Цинхэ.        – Конечно же, неправда, и неправда то, что ты надумал про него, – сказал Лань Сичень.        – А то, что вы мне рассказывали за этим самым столом – совершенная, конечно, истина, – сказал Хуайсан. Поднял глаза. – Только он ведь обрадовался, что меня запихнули на охоту, верно? Этим сказано все, что должно быть сказано.        – Пожалуйста, дослушай, – сказал Лань Сичень со смешком, – молодежь такая торопливая! Хочешь быстрее бежать к ребятам? Вы с ними сдружились? А Ванцзи? Хорошо общался с ними?        – Цзэу-цзюнь! – Хуайсан схлопнул веер и заколотил им по колену. – Цзэу-цзюнь!        Лань Сичень засмеялся и сказал: ладно, ладно, хорошо!        Продолжал:        – Начальное его довольство быстро сменилось беспокойностью. Он часто, чаще, чем это можно, по правде сказать, выносить, спрашивал меня, кто пошел с тобою, уверен ли я в молодых господах Цзян и в Ванцзи, и точно ли не доносили ли ни о чем опасном, и что известно про те места, и сможешь ли ты позвать кого-нибудь на помощь, случись что, и скоро ли помощь придет. Места себе почти не находил. Спрашивал у меня, оповестят ли меня, что ты вернулся, если я буду еще не Юньшене, и пошлю ли я сам ему весть, если встречу тебя. К слову, послал сразу.        Плечо понемногу согревалось в рукаве, а от чая согревалось в животе, и Хуайсан посидел смирно, не желая спугнуть.        Проговорил с осторожностью:        – Это он просто считает, что я ни на что не способен, что я не смогу себя защитить, вот и всполошился.        – Беспокойство его за тебя быстро затмило суждение о том, что тебе нужно привыкать, и что такой опыт подвигнет тебя упражняться, наконец, с дао, и прикосновение к наследию, и все прочее. Ничего этого Минцзюэ-сюну скоро было уже не надо.        – Перед лицом смерти всегда кажется, что прошлое не важно, а важно только остаться вместе! Но это ведь не так. Сейчас, когда все разрешилось благополучно, все станет на свои места.        – Я видел и слышал то, что видел и слышал, – сказал Лань Сичень. – Какое лицо смерти, маленькая луна, охота должна была быть спокойной, и я отлично донес это до Минцзюэ-сюна. Тем не менее. Звучали даже такие фразы, как «не хочет – и не надо, все равно пользы никакой» и «столько заклинателей, без него бы, что ли, не обошлись».        Хуайсан поднял веер к лицу, ухмыльнулся за ним. Подумал: это то, что я ему всегда говорю. Моими словами. Неужели дошло? Лучше бы меня ранили серьезно, отгрызли ногу, нога мне все равно мало нужна, только ходить с Лань Ванцзи на прогулки, но это можно и на деревянной ноге, и с помощью этого самого Лань Ванцзи. Заклинателям, правда, иногда и одноногость не мешает, есть в Цинхэ Нэ и такие, но… Дагэ бы пожалел. И что отправил меня на обучение, и вообще обо всем. Мне было бы, что ему предъявлять, а так? Царапины. Скоро он забудет, что напугался.        – Это ненадолго, – сказал Хуайсан. Подумал: но цзэу-цзюнь старался. И сам не горел желанием отправлять меня. Уж я устроил ему капризов. Хуайсан вежливо улыбнулся и сказал: – Ценю ваши усилия. Но я ведь не только про ночные охоты и про то, как не хочу на них ходить, он меня и не отправляет, как видите, а про много чего еще. Если вы помните наш разговор. Впрочем, это сейчас…        – Одно влияет на другое, – сказал Лань Сичень. – В таком тонком вопросе, как взаимоотношения, все очень связано. Чувства, вызванные одним предметом, переходят на другие. Минцзюэ-сюн весьма виновато выглядел, ведь я рассказал ему, как ты мучаешься, считая себя негодным братом, и как это важно для тебя – показать свою любовь ему картинами таких дел, чтобы он понял, хотя ты и природою к ним не расположен, но пошел, тем не менее, на ночную охоту…        – Но ведь не он меня на нее отправил! Я не сам додумался, не чтобы он меня любил! Я даже после всех наших разговоров не соглашался на нее! При чем тут он?        – Но ведь он всегда настаивал, – сказал Лань Сичень спокойным голосом. Ни мускул на фарфоровом лице не дрогнул. Он держал чашку обеими руками, оплетал длинными пальцами, словно вьюнок ветвь куста. – Разве нет?        – Но ведь это… одно с другим не связано! Обучение есть обучение, я просто отделаться. Вы… сказали ему, что я сам попросился? Чтобы что-то ему доказать?        – Я не донес до него ничего, кроме фактов. Но и заблуждение, которое заметил в его суждениях, исправлять не стал. Хуайсан, – Лань Сичень улыбнулся, но стало почему-то холоднее, – я понимаю, что у Цинхэ Нэ принято по-другому, но в отношениях с близкими нужна деликатность. Иногда эта деликатность проявляется в том, чтобы любимый сам пришел к нужным выводам, прочувствовав нужные чувства и пережив нужные внутренние события. Человек, не испытавший вины и раскаяния, не поменяет поведения. И подносить это нужно так, чтобы в собеседнике они забродили сами. В лоб не внушишь, это совсем не то. Пойдешь обвинять – он выстроит защиту… – Лань Сичень вздохнул. – Я завидую тебе, маленькая луна, что ты не умеешь этого, видно, никогда не знал необходимости. Это большое благословение.        – А вы знали необходимость? – спросил Хуайсан.        Лань Сичень на миг прикрыл глаза.        То есть, не только все в мире устраивается, как вы хотите, подумал Хуайсан, но и люди чувствуют, как вы им внушите. И думают еще потом, что это они сами, и вас никак в этом не винят. Как хорошо.        Яо сказал как-то на мою очередную уловку, чтобы пропустить урок у учителя, что люди, которые не могли сказать чего-то прямо, привыкли изворачиваться. Меня, конечно, не выдал, думал Хуайсан, а не то я бы с ним поссорился. Зачем было изворачиваться Лань Сиченю, блестящему господину? Ужели когда-то он не был блестящим? Не помню такого времени.        С другой стороны, Лань Циженю, воистину, честно не скажешь: не хочу и не буду, и не начнешь при нем гнуть свою линию. Мне-то что, я скоро вернусь домой…        Почему Лань Ванцзи тогда вырос прямым, словно копье?        Он вырос молчаливым и сдержанным. Кто не может сказать прямо – тот иногда не говорит и вовсе ничего.        Я тоже много чего не говорю дагэ. Но он хотя бы знает, что я не желаю брать в руки дао. И вся Нечистая юдоль от моих воплей знает.        Хуайсан потискал веер. Сказал:        – Это как-то не бережно к нему.        – Не бережно ходить по кругу раз за разом, привлекая к этому посторонних. Я вижу, что продавить тебя не удастся, и ваше продолжительное несогласие не делает никого веселее. Вы стали сомневаться в любви друг друга, я не могу этого допустить. Между братьями должны царить нежность и мир!        И ради этого вы запустите нам в голову нужные мысли, подумал Хуайсан. Как толкнули меня «играть» с Лань Ванцзи, а я теперь и думать не хочу, что было бы, если бы я не стал, и, повернись все вдруг вспять, подобрался бы к нему уже сам.        Как хорошо, что вы пользуетесь только ради нежности и мира, подумал Хуайсан, поглядывая на Лань Сиченя, едва видимого из-за рукава, за которым он неслышно пил чай. А то мы бы все поплясали.        Хуайсан снова потискал веер. Спросил:        – И что дагэ?        Лань Сичень опустил рукав и сказал, разомкнув влажные, заалевшие от тепла губы:        – Он, как видишь, ответил тебе, и я надеюсь, тоже сделал шаг навстречу. Это было бы славно.        Хуайсан стянул письмо со стола, развернул на коленях. Пробормотал:        – Половину, что ли, Яо писал… или вы надиктовали? Больно изящно.        – Ничего не знаю, – сказал Лань Сичень с непроницаемым выражением. – А тебе, пожалуй, пора, следует хорошенько отдохнуть. И умыться.        – А не размокнет? – Хуайсан выставил плечо вперед.        – Пока дойдешь, впитается окончательно, и можно снять. Завтра я посмотрю, помогло ли и нужно ли применять на вас всех. Ванцзи, надеюсь, ранен не серьезно?        – Не серьезнее меня, а я, как известно, практически умер!        Лань Сичень покачал головой.        Хуайсан спрятал письмо за пазуху, оперся на колени и тяжко поднялся. Отдуваясь, разогнулся. Ноги гудели даже через холодное онемение. Хуайсан вперевалку отошел к порогу. Обернулся, поклонился Лань Сиченю, сложив руки на веере.        – Благодарю за чай и за весточку.        – Напиши брату, – сказал Лань Сичень. – Как сможешь рано, лучше прямо сегодня перед сном. Расскажи, как прошла охота.        – Чтобы он решил, что мне понравилось? Ну уж нет, цзэу-цзюнь!        – Чтобы самому создать картину, какая тебе нужна, – сказал Лань Сичень. – До него и так скоро дойдут рассказы, что там произошло. Важно успеть первым и повернуть в ту сторону, какая тебе необходима. Опиши, как боялся, например, или как буквально умер и остался там. Не одному же мне удовольствие выслушивать это.        – Ну цзэу-цзюнь!..        Лань Сичень посмеялся. Взял Хуайсана за локоть, заглянул в глаза. Сказал:        – Я рад, что ты вернулся целым. Относительно того, какими частенько возвращаются охотники. И я благодарю тебя.        – За что?        – За то, что Ванцзи общался с другими ребятами, и я уверен, ты этому способствовал. И за то, что с ним был ты. Я редко вижу его таким возбужденным, должно быть, ему не терпится рассказать все мне. Надеюсь на это!        Лань Ванцзи? Возбужденный? Этот образец изысканной сдержанности и спокойствия? Воистину, мне еще многому надо научиться, чтобы видеть по нему все так глубоко и точно, как родной брат. Хуайсан поклонился еще раз и выбрался за порог.        Тут же столкнулся с Лань Ванцзи. Волосы у него были мокрые и перехваченные простой ленточкой, ханьфу – свежее.        – Сюнчжан. Хуайсан.        Хуайсан помахал ему письмом. Сказал:        – Я получил все, что хотел, и удаляюсь, оставляю вас друг другу. Благодарю за чай, – он развернулся и поклонился Лань Сиченю в третий раз. Сказал Лань Ванцзи: – Мы увидимся в библиотеке.        Пошел через двор к лестнице вниз.        Рядом выросла белая фигура. Хуайсан не вздрогнул. Заметил за собою. Подумал: привык.        Сказал, покачав письмом:        – Помнишь, давным-давно, все сейчас кажется так давно… у нас с тобою был длинный разговор, какой ты отличный брат, что поддерживаешь своего сюнчжана в делах. И какой я в этом плане негодный. Я… не знаю, разрешилось ли это у нас с дагэ, одного письма мало, и я чувствую, что – нет, но все равно. Я путано говорю. Я путано ему написал. А он ответил. Вроде бы, хорошо. Так что я рад сегодня. И рад, что мы еще встретимся в библиотеке все вместе. Это не дурно, да? Словно охота немного продолжается, и наши товарищи с нами.        Лань Ванцзи кивнул. Они сошли по ступеням и остановились на первой широкой площадке. Хуайсан прислушался, вздохнул, прицокнул языком. Проговорил:        – Ах, звуки Юньшеня, больше нигде таких нет. Сочетание воды, деревьев, горного звонкого воздуха и местных птиц… Мне жаль, что тебя наказали.        – Справедливо.        – Надеюсь, это не испортит тебе впечатления. Я… – Хуайсан закрылся веером до переносицы. Проговорил: – Мне было хорошо в этом путешествии. Несмотря на все трудности. Виню в этом ханьгуан-цзюня!        – Ванцзи, – сказал Лань Ванцзи, будто бы улыбался, но в сумерках было не видно, и, скорее всего, показалось.        А Хуайсан улыбнулся широко, чтобы ему было видно. Сказал:        – Ванцзи.        Губ выпячивать не стал, потому что мало ли, кто может идти по этой лестнице, а в Гусу Лань наверняка запрещено.        Показал зато веером: мне нравится. Добавил словами:        – Мне приятно, что ты меня проводил. Но цзэу-цзюнь, наверное, ждет.        Лань Ванцзи приложил ладонь к поясу, поводил. Веера он с собою, переодевшись, не захватил. Хуайсан, стесняясь, протянул свой. Лань Ванцзи взял, переложил на ладони и показал: мне нравится. Ткнул веером в Хуайсана. Хуайсан хихикнул. Сказал:        – Встретимся же в библиотеке!        Лань Ванцзи отдал ему веер штифтом вперед.               – Вот так я даже мог бы жить! – провозгласил Вэй Усянь и шлепнулся на свободное место.        Они сидели теперь трое напротив одного: Лань Ванцзи и Хуайсан за привычными своими столами для этого времени дня, и Цзян Ваньинь и Вэй Усянь – рядом с Хуайсаном, занимали целый ряд, тоже лицом к пейзажу с двумя горами.        С Вэй Усянем он никак по-особенному не переглядывался и губы на него не дул, а значит, либо этой ночью ничего особенного не произошло, они больше не обнимались, либо то, что произошло, не было таким уж особенным. Что-то ведь было, когда шисюн догнал своего шиди на пути к настойке на ящерицах. Не хотел при нас тянуть к нему губы и начал, только когда темнота скрыла их от компании? А я бы посмотрел, подумал Хуайсан, кивая самому себе, очень даже.        И еще подумал: и в самом деле, так очень даже можно жить. Сегодня я перечитал написанное на ночь письмо, и оно было мне не противно. Меньше, правда, чем советовал цзэу-цзюнь, там стенаний о моем несчастии и страхе, и больше – как я понимаю теперь лучше. Товарищество. Любовь даже к соратникам. И как хочется закончить дело, раз начал, даже если боишься. И как перестаешь бояться, хотя вокруг трупы, и бесстрашие тебя не уберегает, а совсем наоборот. И что немного странно потом в мирной жизни, где немного другие законы. И как, наверное, если долго пребывать на ночной охоте, тянешь потом ту жизнь, где окровавленные дао, опасность, бурлящая кровь, и где только быстрый и четкий приказ отделяет успех от провала, в жизнь, где все совсем не так. Смотришь на все другими глазами и хочешь вернуться – туда. Я – не хочу, но понимаю. И понимаю, как сложно остановиться, начав. И как тот, кто начал рано и знал только такое веселье, и не хочет – остановиться. И кто-то ведь должен быть смел и защищать людей ото всего зла, какое хочет нас всех извести. И хорошо, когда кому-то это – самое желанное занятие.        Но не мне. Теперь я не «просто не пробовал», я знаю, и понимаю, как это может нравиться, и – мне не нравится. Вдобавок к тому, что я не унаследовал способностей и не развивал даже тех малых, какие, может, когда-то и были. Не жалею.        Но буду больше радоваться за тебя, дагэ, когда ты возвращаешься, и меньше сердиться на твои раны, что ты не берегся, и на твои частые отлучки. И на то, что ничего для тебя, порою кажется, больше нет, кроме дао, чудищ, справедливости и нашего наследия, которое и вручило их все тебе в руки.        И, думал Хуайсан, не вполне слушая разговор товарищей, я писал в предыдущем письме и перенесу из него и сюда: я хочу, чтобы ты меня любил. Что мне сделать?        И если дагэ правда почувствовал всю ту вину, что толкнул меня на такие-то опасности, что я ради его хорошего отношения туда якобы сам полез, он ответит что-нибудь путное. Нехорошо, конечно, будто специально хочу его разбередить… Почему у цзэу-цзюня это получилось так легко? Ведь будто специально делаешь неприятно. Что было бы с дагэ, если бы меня правда серьезно ранили, если бы я погиб?..        С другой стороны, не он ли меня запихнул на обучение в Гусу Лань? Не он ли настаивал всегда, чтоб я ходил с дао, и упражнялся с дао, и применял дао? Бросил кисти и взял рукоять. Так что не совсем уж и беспочвенно, и, может, ему полезно. Не ради того, чтобы он чувствовал себя дурно, не ради самих по себе его переживаний. А чтобы у нас скорее наступило понимание и мир. Потому что непонимание и раздор мучительны для обоих. Может, цзэу-цзюнь прав, и в этом и состоит деликатность? Не продолжать просто стоять на своем, упершись, как бычки, а разрешить. Как-то. Чтобы для этого кому-то немного побыло виновато и беспокойно.        Мне вот было очень виновато, подумал Хуайсан. Поглядел на пишущего кистью для небольших строк Лань Ванцзи. Что я не такой прекрасный брат, как он. Весьма искренне я мучился! Это не считается?        По первому письму должно быть видно. Как я его писал… словно был совсем другой человек, и человек этот еще шел сквозь туман, так что я теперь с трудом вспоминаю. Мне тогда казалось, что Лань Ванцзи меня осуждает. Осуждал ли? Если спросить сейчас, он не скажет ведь правды. Я не скажу ему правды про то, каким его считал. Хуайсан улыбнулся поверх веер. Лань Ванцзи бросил на него взгляд. Задержал. Мы и так все сами про себя знаем, подумал Хуайсан, близкие люди и особенные друзья нам на то, чтобы делать вид, что не помнят, не видят, не было ничего такого.        Может, я сам не проявляю дружбы, когда постоянно напоминаю дагэ о его неминуемой судьбе, и о том, что он ранит этим и меня, и о том, как испортился его характер. Неужто он не знает этого про себя?        Хорошо, что оставил письмо настояться, подумал Хуайсан. Знаю, что добавить еще.        – …бы еще и десять раз! Ха! Без надзора-то, – хмыкнул Вэй Усянь и, развалившись у стола боком, устроил руку на колене.        – Я надзираю, – сказал Лань Ванцзи, не поднимая глаз от тетради. Осанку он сохранял.        – Пф. Ты и сам наказан, так что кто еще за кем. Может, это я за тобою? Тебе и переписывать больше.        – Ханьгуан-цзюнь следит за порядком, как и должно, – сказал Хуайсан, – и будет вежливо и по-товарищески, если мы не станем доставлять проблем, чтобы ему не пришлось…        – Проснулся, – сказал Цзян Ваньинь. – С добрым утром.        – Не так легко вставать поутру, Цзян-сюн, когда одеяло теплое, а все вокруг такое ужасно холодное! – тут же заныл Хуайсан.        Согласно помолчали, дрожа, и Лань Ванцзи тоже. Его иногда передергивало, и он прижимал локти к бокам.        Хуайсан подрожал. Подвигал плечом. Ни до мытья вечером, ни после сна утром царапины не изменились и не стали меньше. Что ж теперь, всегда так? Хуайсан поглядел на Цзян Ваньиня. У того на щеке белел аккуратный квадрат. Интересно, догадался ли он предъявить повреждения Вэнь Цинь, или его пользовала сердобольная сестра?        Не брат же. Не представил бы их обнимающимися на постели, если бы не видел, подумал Хуайсан. Вэй Усянь, хоть и вешается постоянно, и падает на Цзян Ваньиня, и лезет к нему с тем и этим, будто делает это в шутку.        Заметил про себя: я уже думал эту мысль.        – Ничего! – Вэй Усянь похлопал ладонью по столу. – Оттарабаним тут – и весь день наш. Пойдемте ловить птиц? Нэ-сюн, научишь нас ловить птиц? Уверен, что ничего сложного.        И правда, подумал Хуайсан, расставить снова силки, я ведь убрал их до отправки в наше путешествие: нужно проверять часто, чтобы достать птицу в тот же день, как она попала. Было бы славно. Хотя и шумно большой компанией, больше распугаем, чем поймаем.        – Почему вдруг птицы, Вэй-сюн? – спросил Хуайсан, покачивая веером. – Ты ведь большой мастер рыбалки.        – Лезть в воду? Чтоб совсем околеть? Ну уж нет! – Вэй Усянь схватился за плечи, растер. Потер и поясницу, оглянулся. Подержал ладонь над полом. – Да тут же дует!        – Потому там никто и не сидит, – сказал Цзян Ваньинь.        – А! Нет чтобы сказать, Цзян Чен! – Вэй Усянь подхватил не раскрытую тетрадку и кисть, поднялся, охая, как столетний дед, кого-то, видно, изображая, потому что Цзян Ваньинь крякнул, сдержав смешок, и пересел на другую от Хуайсана сторону. Сказал: – А, Нэ-сюн? Как на уроке. Будешь кидать мне орешки?        – Я не захватил, – сказал Хуайсан. Стараясь не глядеть на Лань Ванцзи, сказал так, чтобы он слышал: – И на уроках больше не стану так делать, пожалуй. Мы как-нибудь перетерпим несколько утренних часов без безобразий, обучение тоже не вечно, отведем душу потом.        – Ты стал скучный! – Вэй Усянь ткнул в его сторону кистью. Показал на Лань Ванцзи. – Это потому, что лижешься с ним. Это передается, точно тебе говорю. А раньше – то птицу, то еще чего!        – И мне стыдно, – сказал Хуайсан и все-таки покосился на Лань Ванцзи. Тот не поднимал головы, но руку с кистью задержал.        – А мне стыдно тогда, что я считал тебя бунтарем! Ну и что, что тихий… Если у тебя с появлением зазнобы меняется весь жизненный настрой – то что это такое? Позор, вот что!        – Будто у тебя ничего не поменяется, – буркнул Цзян Ваньинь.        – Нет, конечно! Моя зазноба будет ценить лучшие в жизни вещи.        – А если она не пьет?        – Пф! Тогда она не зазноба! Может, чья-то, но не моя. Твоя, наверное, Цзян Чен! Если подойдет еще под тысячу твоих правил. Хуже, чем это. – Он похлопал по книжке, с которой должен был переписывать.        – Сердцу не прикажешь, – сказал Цзян Ваньинь и наклонился над своей тетрадью. Второй уже раз повозил кисть в тушечнице.        Ни к чему не в рифму, подумал Хуайсан, и ни на что не ответ. Он уже не согласен со своими же требованиями?        – Вот кстати! – продолжал Вэй Усянь, развалившись уже и на новом месте и сунув кончик кисти в волосы. – Напомнил мне этот разговор. Цзи-сюн, ты не помнишь, это мы говорили до тебя на той знаменитой пирушке… или ты уже тогда валялся пьяный?        – Вэй Ин, – сказал Лань Ванцзи опасным голосом.        – А что, не ты ли сам на нас свалился? Ну ладно, я не о том. Нас уже отходили по спинам, хватит сердиться. Я к тому, что я-то тебе тогда наговорил кое-каких вещей. Помнишь?        – Вэй Ин.        – Вэй-сюн, может быть, не стоит? – проговорил Хуайсан просящим голосом. – Не самая гордая минута ни для кого.        Вэй Усянь только качнул в его сторону головой. Принялся чесать кистью у заколки. Продолжал:        – Если ты не пьешь обычно, то и привычки у тебя нет, конечно, унесло с одной чашки! Ничего, держись меня – научишься. А говорили мы, если ты все-таки не помнишь, про то, что сложно тебе будет найти себе кого-то. Жениться и просто развлечься. А? И что я вижу? – Вэй Усянь потыкал кистью в сторону Хуайсана. – Ты взял и переломил свою судьбу! Конечно, Нэ-сюну легко понравиться, он все по тебе вздыхал… – Лань Ванцзи распахнул глаза, Хуайсан спрятался за веером, а Вэй Усянь говорил: – Не совсем по тебе, а по «изящным господам», как он говорил, я даже соглашался, я ж не думал, что это ты. А ничего! Смотри-ка. Да ты и оказался не такой скучный и противный, как поначалу. И с тобой не так кисло было охотиться.        – Со спасителем твоей задницы – конечно, не кисло, – сказал Цзян Ваньинь. – Остался бы без нее, пришлось бы стоять за едой.        – Настоящий мужчина рождается и умирает стоя! И вообще все делает, кроме почитания предков в святилище, но чтоб стать на колени, задница не нужна, – проговорил Вэй Усянь рассуждающим голосом.        Что тут скажешь, подумал Хуайсан.        А Вэй Усяню, как обычно, было что сказать, и он говорил, помавая кисточкой:        – Все так поменялось, и в удивительную сторону. Даже у Цзи-сюна есть сердечный дружок. Мог ли я подумать на той пирушке? Ай, чувствую себя свахой!        – Т-ты ничего не сделал, Вэй-сюн, – сказал Хуайсан в веер.        – Как это?! Именно тот разговор подтолкнул Цзи-сюна действовать! Вон как напрыгнул на тебя! Вспомнил, наверное. Можешь меня не благодарить, так и быть, Нэ-сюн, я не ради благодарности. – Вэй Усянь взмахнул рукавом. – Разве что орешков. Что это ты не принес их, если знал, что мы будем тут долго сидеть?        – Жирные пальцы, – ответил вместо Хуайсана Лань Ванцзи. – Крошки. Запрещено в библиотеке.        Он снова писал. Хуайсан глубоко вздохнул, поглядел на пустую тетрадь и взялся за брусок туши.        Вэй Усянь сделал недовольный рот. Выдрал из тетради последний лист и занялся складыванием птицы с полосатыми крыльями.        Цзян Ваньинь кряхтел, пересаживаясь на скамеечке то и дело, с другой стороны. А впереди Лань Ванцзи под пейзажем с двумя горами писал, правильно держа локоть. На краю стола почивал веер. Хуайсан улыбнулся, устроил свой так же, в рифму. Подумал: и в самом деле, как все поменялось.        Написать успели совсем немного, когда в библиотеку как спаситель от многочисленных строк явился Лань Сичень. Повскакивали, поклонились. Лань Сичень, держа Лебин высоко и нарочно чуть покачивая, чтобы трепетала кисть, спросил, как дела. Вэй Усянь громко отчитался, что прекрасно продвигаемся, быстро, интересно, ведь что такое правила Гусу Лань – кровь в наших жилах! Огонь в наших сердцах! Лучшее средство от любой болезни.        Однако не нашел ли цзэу-цзюнь другого лечения?..        – Вчера я попробовал кое-что на одном из вас, – сказал Лань Сичень с мягкой улыбкой, – и сейчас хотел бы посмотреть, что получилось. Тогда я готов буду дать ответ. Хуайсан?        Хуайсан вышел из-за стола. Вэй Усянь проводил его завистливым взглядом. А Лань Ванцзи – просто проводил, по лицу мало было понятно. Спокойное красивое лицо. Ну и что, что мне нравятся изящные, воспитанные и утонченные господа, подумал Хуайсан, это хороший вкус, а прекраснее Лань Ванцзи еще поискать.        Тихонько вздохнул.        Лань Сичень завел его за ширму с двумя столами, сказал оголить плечо.        Спросил шепотом:        – Вы ладите? Ванцзи не слишком вас строжит? В библиотеке должен быть порядок, но когда собираются друзья…        – Цзэу-цзюнь, вы опять, – шепнул Хуайсан в ответ. Лань Сичень вытянул шею, выглядывал в щель ширмы любопытно, как ребенок, который добрался до родительской комнаты. Хуайсан кашлянул, Лань Сичень отвлекся. – Он все вчера вам наверняка рассказал во всех деталях.        – Но не о том, как к нему относились, он не станет делать предположений, если не уверен. А ты, с другой стороны, может быть, и не побоишься.        А рассказал ли ему Лань Ванцзи про нас, подумал Хуайсан, и к лицу немедленно прилило. Схлынуло быстрее, чем обычно, оставив прохладу, но сердце продолжало биться быстро и громко. Хуайсан прижал ханьфу на груди, чтобы не было видно трясущихся, как ворота под тараном, ребер.        Если не рассказал – то мне обижаться? Или счесть, что он охраняет нашу тайну как интимное и важное, каким не станешь делиться. Но разве с цзэу-цзюнем он делится не всем? Он ведь как раз тот человек, с кем это можно, желал бы я, чтобы мой брат…        Не было у меня ни с кем таких поцелуев, чтоб делиться этим с братом, подумал Хуайсан. А теперь – есть, теперь совсем не стыдно, а даже гордо. Хорошо, что не отправил письмо. Допишу. Он решительно выдохнул через нос. Допишу, потому что я сам обижался, что он не желает говорить со мною долго про цзэу-цзюня и показывать письма от него и письма ему. Мне ведь было интересно. Я все знал и сам, но было интересно, как он скажет. Дагэ тоже донесут про меня рано или поздно, тот же самый цзэу-цзюнь и растреплет, но рассказанное лично – это не просто весть, которую ты донес вместо кого другого, это еще и высказывание: я поверяю это тебе сам.        Хуайсан улыбнулся. Подумал: напишу.        Лань Сичень рассудил по-своему:        – Все вышло хорошо? Вы не ссорились? Молодые господа Цзян не держались совсем особняком? Вы беседовали все вместе?        Хуайсан подергал голым уже плечом. Лань Сичень занялся. Хуайсан сказал, поглядывая на щель:        – Разве не слаще будет, если Ванцзи сам поделится? Ведь важнее – не как было, а что это для него значило. Может быть, то, что я отметил, для него было и вовсе не важно, и наоборот. От себя я могу только сказать, что он заслужил, чтобы к нему прислушивались, но при этом был справедлив и не был излишне строг, не по мелочи. За столом, когда мы, натрудившись, едва находили время перекусить, вы видите, кстати, как я ужасно исхудал?.. все вели себя вполне по-приятельски. Ванцзи несколько раз спасал нас, он вам это рассказал? Меня особенно, ха-ха, – Хуайсан почесал висок веером, – исполнил то, для чего вызвался с нами.        – Для него такая компания – не то же самое, что отряд учеников Гусу Лань, – сказал Лань Сичень. Плечо немело, и Хуайсан едва заметил, как Лань Сичень вдавил пальцы рядом с царапинами. Ресницы его дрогнули. – Но приходит пора учиться новому. Я… предполагал, что будет тяжело.        – Я не шпион за вашим братом там, где вы не можете его наблюдать, – сказал Хуайсан. – Со всем уважением и благодарностью за все, что вы для меня делаете.        – Нет, нет, маленькая луна, – Лань Сичень отпустил его руку и шагнул назад, – я просто, так сказать…        – Волнуетесь, – сказал Хуайсан и поддернул ханьфу.        Подумал: как дагэ. Он – чтоб меня не убили, цзэу-цзюнь – чтоб братец «играл с ребятами». Знаете наши слабые стороны.        Лань Сичень вышел из-за ширмы прежде него. Хуайсан, поправляя пояс, следом. Прикрылся веером, поглядел из-за него на Лань Ванцзи. Подумал: прости, мой особенный друг, тут я тебе не помощник, ты сам должен выдумать, что сказать брату и когда, и какими словами. Может, вовсе не словами, а подстроить так, чтобы он нас увидел. Как тебе будет удобнее, я согласен на все.        Но похвалиться хочется скорее.        Хуайсан прошел к своему месту, а братья Цзян уже атаковали Лань Сиченя:        – Что, там все плохо?        – А что вы ему дали, цзэу-цзюнь? А почему не нам? Мы тоже хотели бы попробовать лекарство?        – Может, зашить, и все? Надоело уже, честное слово.        – Если нет лечения, то и на уроки, наверное, можно не ходить до самого конца…        Лань Сичень сказал ласково:        – Молодой господин Цзян. Зашить можно, но зачем вам уродливые шрамы на лице? На других частях тела, впрочем, тоже. Молодой господин Вэй, не для того ли вы прибыли на обучение Гусу Лань, чтобы усвоить науку учителя? Далеко не всем выдается такая возможность, даже если они желают. Ничего, конечно, нет слаще немного прогулять, – он подмигнул, и рот Вэй Усяня растянулся в улыбке еще больше, от края лица до края, – но, может быть, вы все же постараетесь не отстать. Можно делать задания, этого никто не запрещает, и брать записи других учеников. Что же до лекарства, то я попробовал один исцеляющий состав, весьма действенный в других случаях, но сейчас – увы. – Лань Сичень развел руками, кисть на Лебин заколыхалась. – Если от него никакой пользы, то нужно предоставить телам исцелиться самим. Раны от когтей некоторых существ имеют такое неприятное свойство. Я предлагаю вам всем холодный источник… – Он переждал стоны и стенания, и продолжал: – который хорошо помог вам в прошлый раз. От холода ран, которые наносят холодные по природе существа, умирают только самые слабые, либо хорошенько проклятые, остальные лишь немного страдают. Вода в источнике сама по себе целебна, но сама по себе, если набрать ее, подогреть и умыться, вам не поможет. Холод и энергии того места имеют силу делать ход крови, иных жидкостей, некоторых процессов, даже мыслей, если сидеть долго, медленнее. И тело не отвлекается больше на них, а исцеляет раны, потому что своя целость для него первична. Что вы наблюдали на себе. Тепло же делает легче, но не помогает ранам зарасти, кровь, мысли, энергии возбуждаются, у тела становится слишком много дел. То же с острой пищей. Она приятна сейчас, но не полезна. Пожалуйста, питайтесь проще, хотя болящим и положены послабления в рационе.        Я умру, подумал Хуайсан. Он стоял в стороне от сквозняка, но его пробрало до костей. Я умру прямо в источнике. Буду лучше ходить с ранами, испачкаю все рубахи, штаны и простыни.        – Это какая-то пытка, – сказал Вэй Усянь за всех.        – Сочувствую, – сказал Лань Сичень искренне расстроенным голосом.        – Вообще нельзя греться? – уточнил Цзян Ваньинь, который старался стоять прямо, даже выпятил грудь, но кулаки сжимал и разжимал, гоняя, очевидно, кровь.        – Можно, – сказал Лань Сичень, – зачем же всегда терпеть. Вне источника – пожалуйста, я просто говорю, что это не лекарство. Но для улучшения самочувствия – конечно. Причем лучше всего – живое тепло. Без передачи энергии, она не слишком поможет, но близость живого тела интересным образом прогревает лучше всего. Камень, который вы принесли, подарок от жителей Фэньхэ, славно вас грел, я прав? – Ему закивали, а Лань Сичень продолжал. – Я нашел кое-что про те земли и их историю. Этот минерал, как оказалось, произошел когда-то из крови в самой первой, но не последней, к сожалению, войне между школами заклинателей в той местности. Так что он, своего рода, тоже тело, и тепло от него живое. Поэтому он прижился в людях и изменил людей так легко. Я на всякий случай не стану давать его вам… – Цзян Ваньинь и Вэй Усянь застонали в голос, и Лань Сичень заговорил немного громче: – Потому что неизвестно, как и от чего он возгорается и как в целом влияет на человека, который к нему не привычен. Он кажется довольно враждебным к плоти, которой не коснулось когда-то его пламя. Я не хотел бы испытывать его эффект на вас. А в источнике раны зарастут, и вы перестанете терять тепло через них. Медленное и неприятное исцеление часто истинное, а не временная мера. – Лань Сичень помолчал, приоткрыв губы. Покачал Лебин, другую руку заложил за спину, и стал похож на Лань Ванцзи, только Лань Ванцзи с кистью. – Засим не буду вас отвлекать от задания учителя.        Ему поклонились снова.        Где он ходит, подумал Хуайсан, усаживаясь на место, я думал, что, пока у нас занятия, он сидит в библиотеке, где его еще не отвлекают, а позже, когда случается наплыв учеников – и нас с Лань Ванцзи в их числе – уходит в более спокойное место. Впрочем, мы сиживали тут и утрами, и что-то его не было.        Кроме того раза, когда он сделал Лань Ванцзи внушение, и тот попросил прощения за заклятье.        Хуайсан качнул головой. Не помню, не было такого. Если и было, то – не важно. Даже глупо вспоминать.        – Цзэу-цзюнь считает, что старик Цижень недостаточно нас наказал, и хочет нас уморить, – сказал Вэй Усянь громким шепотом.        – Ерунда, – тут же сказал Лань Ванцзи.        – Сам подумай! Холодный источник!        – Вот и не ходи, – сказал Цзян Ваньинь, взявшись за кисть, – а я пойду.        – Тебе-то все средства хороши, а то будешь ходить с расцарапанной рожей всю жизнь, вот это жених, вот это счастье для кого-то!        – Ты!.. Эй, Нэ-сюн, тебе ближе, стукни его.        – И не подумаю, Цзян-сюн, вы оба больше меня, а ну как решите и сдачи через меня давать!        Цзян Ваньинь отодрал половину от листа для «воспитания» кисти, скомкал и прицелился. Вэй Усянь задергался, закачался в одну и другую сторону, чтобы всегда между ним и братом оставался Хуайсан. Хуайсан закрылся веером и съежился.        Лань Ванцзи смотрел на них, подняв кисть над тетрадью. Смотрел внимательно, а брови не сердитые.        Он отлично «играет с ребятами», подумал Хуайсан, цзэу-цзюню не о чем волноваться.        Метание бумажных шариков так и не началось, Цзян Ваньинь сказал: много чести! И вернулся к правилам. Вэй Усянь показал ему язык, потом потребовал у Хуайсана передать. Хуайсан передал, высунув кончик и тут же закрывшись веером. Цзян Ваньинь назвал его пособником. И свинкой, на которой доктора получше испытывают лекарства, прежде чем мазать их на людей. За что такие почести от цзэу-цзюня? Хуайсан ответил, что если и свинка, то особо приближенная, а кто бы отказался быть его ручным поросенком? Кому завидно почестям, тот может успокоиться тем, что все равно не подействовало.        Заговорили о ручных свиньях. А Лань Ванцзи был бы цаплей. Белее и глаже, чем та, что одиноко обитает в Юньшене, довольно нелепое создание. Или кем-то еще с белой шкуркой. Белым хорьком – за длину тела. Или белым кроликом – за нежность шкурки. У него довольно гладкие руки для того, кто столько упражняется с мечом.        Цзян Ваньинь сказал, что у свиней нюх, как у собак, если выдрессировать, они могут даже искать адептов темных искусств. Вэй Усянь сказал, что лучше свинья, чем собака. Цзян Ваньинь сказал, что не лучше. Просто другое. Вэй Усянь сказал, что за свиней все нормальные школы тебя засмеют. Выбрать животное-подельника – большое дело!        Лань Ванцзи писал, споро переворачивал страницы. Хуайсан старался тоже, и братья Цзян иногда отвлекались на тетради.        Так бы и сидел, подумал Хуайсан. Неужто мы допишем – и распадемся? Наказание дало нам отсрочку, но скоро ведь мы будем переживать его по домам, а потом и вовсе отбудем каждый к себе. А Лань Ванцзи останется.        Не хочу об этом, подумал Хуайсан. Нахмурился и написал два правила подряд.        Сама судьба дала нам отсрочку. Чего я хотел? Это временно. Больше я не стану ходить на ночные охоты, как я вообще додумался сам входить к незнакомому, от которого я не знал, чего ждать, кроме какой-нибудь подлости, господину, что было у меня в голове, когда я разговаривал с оборотнями, подходил близко к трупам, бродил по страшному лесу? Больше никогда, так что на охоте мы все не встретимся. На собрании заклинателей? Это не просто пир, нечего мне там особенно делать… И тут, в Юньшене – надолго ли? Если мы все четверо предназначены друг для друга – то почему не сошлись раньше?        Я – сошелся с братьями Цзян.        Не так, как на этой охоте, подумал Хуайсан. Сейчас все по-другому. Намного лучше, хотя и крайне опасно, они считают меня теперь притворщиком, когда я показываю им самую слабую свою грань.        Может, я один печалюсь об этом? Хуайсан оглядел товарищей украдкой. Вэй Усянь писал, высунув кончик языка в угол рта. Цзян Ваньинь – хмурясь и морща переносье. Лань Ванцзи – отточенными каллиграфическими движениями. Может быть, один я пытаюсь задержать мгновение, а Лань Ванцзи вздохнет свободнее, когда мы останемся только вдвоем. Я тоже хочу побыть только вдвоем, но мы и на охоте – бывали, никто у нас не отнял, хотя мы были с компанией. И братья Цзян – они же сами по себе, своей семьей, в которой есть еще и сестра…        Может быть, я так же смешон, как старик из стишка, который стремится задержать время?        – Что, Нэ-сюн, не пишется? – спросил Вэй Усянь.        – Я пытаюсь не спешить, а подойти со вниманием, ведь в этом и суть наказания.        – Кому ты рассказываешь, – сказал Цзян Ваньинь и потянулся. Покрутил головой.        Лань Ванцзи вдруг поднялся. Закрыл и подобрал тетрадь, книгу и кисть с тушечницей, ловко уместил все в двух руках.        Сказал, глядя зачем-то на Цзян Ваньиня:        – В Гусу Лань наказание для своих учеников – переписывать и стоять на руках. На террасе. Пока никого нет.        Цзян Ваньинь вскочил, вздернул подбородок.        – Что, ханьгуан-цзюнь, думаешь, никто тебе в этом не соперник? Для своих – значит, чтобы свои-то были сильнее, чем все остальные? А ну-ка! Кто дольше протянет?        Лань Ванцзи подождал, пока он похватает принадлежности, и повел его к лестнице, а потом наверх.        Ах, подумал Хуайсан, терраса, а я думал, она для любования горами. Он улыбнулся и тоже поднялся. Собирать ничего не стал. Спросил у сидящего Вэй Усяня:        – А ты что же, не пойдешь соревноваться тоже?        – А что мне соревноваться, и без того знаю, что выйду первый. Просто не хочу, не интересно.        – А посмотреть?        Вэй Усянь оперся на колени и нехотя вытащил себя наверх, словно строители городской стены воздели тяжелое сосновое бревно. Сказал ленивым голосом:        – Ну пойдем, ладно, так и быть.        Хуайсан опустил глаза и усмехнулся в веер. Вэй Усянь пошел неприлично близко к нему, а на лестнице и вовсе прилип. Сказал: может быть, это ты мое живое тепло, Нэ-сюн, погрей меня. Хуайсан сказал, что тот, с кем он целуется, такого не поймет и наподдаст Вэй Усяню за неприличие. Вэй Усянь сказал: вот ты какой, пугаешь своим ухажером. Хуайсан сказал: если ты тоже хочешь так, я буду рад выслушать, как только ты заведешь себе своего.        Наверху было теснее, чем внизу, они пробрались между полок и вышли меж узорных створок на террасу. На ней гулял ветер вышины, и Хуайсан поежился.        Соперники только изготавливались, стоя каждый над своим письменным прибором. Хуайсан принялся слегка обмахиваться, как созерцающий поединок бойцов богатый господин, который поставил на одного из них.        Поглядел на Лань Ванцзи. Подумал: спасибо. Неужели ты подумал то же, что и я, почувствовал то же, что и я? Горечь будущего расставания и радость недавно найденной компании. Воистину, мой особенный друг.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты