Кролик и вьюрок

        Хуайсан споткнулся и чуть не полетел носом в землю за порогом. Цзян Ваньинь шагнул вперед, но, конечно, не успел бы подхватить. Да и Хуайсан устоял сам по себе.         Сказал:         – Э… с добрым утром.         Поклонился Цзян Яньли, которая стояла у ворот, повторил: с добрым утром. Она ответила, держа платок близко ко рту. Промокнула под носом. Хуайсан шмыгнул и сам: утренний туман забирался внутрь носа и рта, увлажнял глаза, волосы и одежды. Охлаждал кожу, и поэтому, а может, почему-то еще Цзян Ваньинь был бледен, и Цзян Яньли, насколько Хуайсан мог разглядеть, тоже. Совсем не утренние люди.         Цветок из волос Цзян Ваньинь убрал, и браслета не было видно.         – Что, у тебя ночевал? – спросил Цзян Ваньинь и сложил руки на груди.         – Кто? – спросил Хуайсан в ответ и на всякий случай попятился обратно в дверной проем.         – Да кто-нибудь! Вэй Усянь! Или хотя бы ханьгуан-цзюнь, может, он его видел, они же должны были встретиться там где-то. Ну? Так что?         – Н-никто у меня не ночевал, Цзян-сюн, – Хуайсан раскрыл веер, приготовился закрывать лицо. На всякий случай неловко посмеялся. – Я был совершенно один. Но по твоему беспокойству понимаю, что Вэй-сюн не ночевал и дома.         Цзян Ваньинь покачал головой.         – Такого раньше не бывало, – сказала Цзян Яньли от ворот. Хуайсан обогнул Цзян Ваньиня и подошел к ней. Цзян Ваньинь сопел у него за спиною, и тоже подошел. Цзян Яньли продолжала: – То есть, случалось, что он уходил на ночь, но не в Юньшене. Являлся совсем поздно, да, но чтобы вообще не явиться…         – Понимаю ваше удивление! – воскликнул Хуайсан, – в Юньшене нечего делать и днем, не то, что ночью, где здесь можно так задержаться, чтобы забыть о времени? Разве что рыбалка, но ночью ничего не видно.         – Он не упоминал, что спустится в Гусу? – спросила Цзян Яньли. – Или хоть что-нибудь?         Хуайсан покачал головой.         Цзян Яньли сказала бледно: спасибо, я так и думала. Взялась за прут забора и оперлась.         Цзян Ваньинь тут же стал от нее сбоку и дал локоть опереться. Цзян Яньли проговорила несчастным голосом:         – Не поймите меня превратно, второй молодой господин Нэ, но я всегда волнуюсь, когда А-Сянь куда-то пропадает без слова. Особенно не дома.         – Потому что он во что-то ввязался, – сказал Цзян Ваньинь сквозь зубы, – наделал дел.         – Нам заранее очень стыдно, – сказала Цзян Яньли с таким выражением, что у Хуайсана сжалось в груди.         Неужели дагэ думает так обо мне, подумал он. Беспокоится каждый раз, когда я где-то на людях, что я позорю его там. Но ведь я не такой ужасный брат, я не следую, конечно, заветам, но и веду себя тихо, не начинаю ссор…         – Я очень понимаю, – сказал Хуайсан с чувством. – Неизвестность гнетет, а Вэй-сюн такой бойкий, что без присмотра… – Цзян Ваньинь нахмурился еще больше, а Цзян Яньли изломила брови, и Хуайсан быстро окончил: – Но ведь правда, в Юньшене нечего и натворить! Здесь никто не пьет и не играет на деньги, все благовоспитанно спят всю ночь. Самое худшее, что может быть – это он замерз на рыбалке, угрелся у костра и уснул, укрывшись ветками, представил, что в дальнем походе, а когда тело согревается, так сладко спится… возьмет и явится сейчас на занятия!         Цзян Ваньинь все хмурился. А Цзян Яньли кивнула и сказала:         – Спасибо. Да, в самом деле.         – Тем более, – продолжал Хуайсан бодрым голосом, – ханьгуан-цзюнь наверняка с ним сейчас или был раньше, он не позволил бы случиться ничему неприличному!         Цзян Яньли снова сказала: спасибо. Хуайсан слегка ей поклонился, прижав веер к груди. Когда не можешь сделать иного, постарайся успокоить.         Цзян Ваньинь отвернулся и буркнул: пора уже, идемте учиться.         Они неторопливо пошли, Цзян Яньли впереди. Хуайсан глядел на цветы в ее волосах и серьги, и думал: сама напросилась с братом? Не могла усидеть, ничего нет хуже просто сидеть и ждать вестей. Вряд ли Цзян Ваньинь сам ее ко мне поволок.         На пути попадались ученики, кто-то обгонял, кто-то просто стоял у дорожки и ожидал приятелей. Вэнь Цинь с братом вежливо поздоровались, Цзян Яньли сошла с дорожки и, как лодка, пристала к ним.         – Я так и знал, что так и будет, – процедил Цзян Ваньинь. Челюсть его раздалась, и если приложить усилие, ею наверняка можно перепилить шнурок, который отмерил на плоский узел и кисть на ручку зонта. – Так я и думал, что еще не все, не весь мы позор пережили, что сейчас он что-то устроит. Я надеялся, что он просто завалился к тебе! Пусть пьяный, ты б его пнул на пол, он бы там проспался, и все. Но нет! Куда можно пропасть в Юньшене?         – Не имею представления, Цзян-сюн, – сказал Хуайсан. На них иногда смотрели, и Хуайсан понизил голос: – но и ханьгуан-цзюнь не давал о себе знать вечером, обычно мы видимся вечером…         – Ханьгуан-цзюнь хотя бы не устроит ничего такого, за что потом его семью будут вспоминать нелестными словами! – сказал Цзян Ваньинь и крепко сцепил руки на груди. Они стали у стены, поодаль от ступеней в учебный дом. Цзян Ваньинь вглядывался в каждого вновь прибывшего ученика, Хуайсан следил за его взглядом и приглядывался сам. Нет ли знакомой заколки и развевающихся белых рукавов… – А этого я знаю. Так я и думал. Слишком тихо себя вел.         – Ничего еще не случилось, – сказал Хуайсан.         – Ты вот не знаешь, вот и молчи, Нэ-сюн!..         Грубо, подумал Хуайсан и принялся обмахиваться. Зевнул за веером. Ученики приходили и здоровались друг с другом, сбивались в компании. А от нашей осталась только половина, подумал Хуайсан.         – Я знаю, что ты это успокаиваешь, – сказал Цзян Ваньинь, глядя прямо перед собой.         Что-то где-то постукивало.         – То-очно? – протянул Хуайсан ноющим голосом. – Или мне надо все-таки тебя бояться?         – Не надо, – буркнул Цзян Ваньинь. Покосился. Вытянул руку из подмышки и взмахнул. – Но ты понимаешь? Что это не я придумываю, это так было уже тысячу раз. Я первый буду рад, если ничего такого, и он просто куда-то провалился и не может вылезти! В какую-нибудь расщелину, и его там придавило. Да хоть надрался и спит. На земле, дурак, простынет…         Стучало. Хуайсан опустил голову. Цзян Ваньинь отбивал сапогом по земле. Хуайсан поднял на него глаза. Цзян Ваньинь переступил и прекратил.         – Если они повстречались с ханьгуан-цзюнем, а может, даже были вместе с ним вечером, – проговорил Хуайсан осторожно, – то наверняка обошлось без неприличий. Ханьгуан-цзюнь присмотрел бы.         – Много он присмотрел, когда Вэй Усянь его напоил! Ярлык на спину – и все, не помеха, а то и втянет его во что-нибудь, как в тот раз.         Хуайсан передернул плечами. Сложил веер, взялся за оба конца. Сжал.         Цзян Ваньинь сказал:         – Да ладно. Не станет он опять. С ханьгуан-цзюнем-то все нормально. Они еще и не вместе, наверняка.         Хуайсан кивнул, не слушая, потом слова проникли в голову, и он кивнул еще раз. Выдохнул. Сказал как мог уверенно:         – Да. Ты совершенно прав. Вэй Усянь всего только провел ночь где-то, а про ханьгуан-цзюня ничего еще не ясно.         Они молчали до самого прихода учителя. Расселись.         Стол Лань Ванцзи пустовал.         Лань Цижень глядел на него секунду, потом посмотрел на дверь. Хуайсан обернулся тоже, но проем был пуст.         Хуайсан склонился над тетрадью и подумал: как быстро рассыпается уверенность, стоит привычному сбиться хоть на день. Мне настолько казалось, что мы неразделимы, и что каждое утро будем встречать вместе, все четверо, и сидение наше на уроках всегда будет длиться одним образом до самого расставания, что я забывал думать, как это приятно: до занятий и после быть с друзьями, сидеть в окружении друзей, а вон там, впереди и слева – юноша, который мне очень, очень нравится, и я могу весь урок разглядывать его спину.         Теперь Хуайсан разглядывал письменный прибор, стол и свой веер, серьги Цзян Яньли и дергающиеся локти Цзян Ваньиня.         На занятия ни Лань Ванцзи, ни Вэй Усянь таки не явились, и не встретили после.         – Я пойду искать, – сказал Цзян Ваньинь. – Уж я ему наподдам!         – Для начала нужно проверить по домам, – сказал Хуайсан, – если бы я вылез из расселины, где меня защемило, я бы не побежал учиться, а потащился бы спать домой.         Цзян Ваньинь кивнул и сказал: сходим и встречаемся тут.         То есть, мне без разговоров выдали искать Лань Ванцзи, подумал Хуайсан. Не то, чтобы я не хотел этим заниматься, но, кажется, вместе со знанием о твоей любви окружающие развивают и убеждение, что любовники друг за друга отвечают. Я отвечаю за кого-то, и его дела – мои дела… когда я не хочу даже своих!         Ладно, думал Хуайсан, взбираясь по лестнице к домам Лань, здесь уж в самом деле, я бы пошел и сам. И Лань Ванцзи принимает участие в моих делах, и я, может, могу немного – в его.         Посвящал бы он меня еще в свои дела. Я бы понял. Разве я бы возразил, если бы его закрутили заботы, и он не смог бы увидеться, как обычно?         А что ему меня посвящать, я разве помощник? Дагэ передо мною не отчитывается, куда идет и чем занят, да я специально делаю так, чтобы не услышать, иначе будет известно, что я осведомлен, и не выйдет уже сказать: я ничего не знаю, чтобы меня даже не трогали, потому что проще обратиться к кому-то другому. Ничего не знаю – ничем не могу помочь.         Да и волнений меньше.         Я сам создал у Лань Ванцзи такое впечатление, что не хочу волноваться, и поэтому нужно оберегать меня не только от забот, но даже от самого знания о них, думал Хуайсан, взбираясь на очередную площадку и обмахивая веером жаркое лицо. Много ли я его спрашивал, что он пишет в библиотеке? Много ли интересовался, что он делает, когда мы расстаемся, что поручает ему Лань Цижень?         Потому что стану спрашивать – решат, что я хочу помочь. А я не хочу. Я буду только мешать, обойдутся и без меня, всегда обходились, а мне оставьте мои пейзажи. Если бы нужно было написать картину или выбрать станок для веера, если бы именно такая моя помощь им бы пригодилась – разве бы я отказал? Но чаще всего требуется махать дао, или с кем-то ругаться, или идти в горы по заросшей дороге или даже без нее, нырять в гробницы, выходить на лодках в озеро, которое стало вдруг пожирать людей. В лучшем случае, нужно что-то писать каким-то скучным людям о других скучных людях. Или о чудищах, которых я боюсь. Ничего я не знаю.         Лань Ванцзи так и понял: я ничего не знаю и не желаю, и незачем меня этим мучить. Хорошо. Это очень хорошо, всегда я опасался, что супруга или супруг попытаются меня переделать. Или будут вечно недовольны. А тут такая удача, самый лучший на свете господин принял мое убеждение и очень с ним деликатен.         И я ничего не знаю, как и хотел, и ничем не могу помочь, если он вдруг в беде.         Если он в беде, сам ханьгуан-цзюнь, то какая от меня-то польза?         Беда бывает разная. Беда – это и ярлык подчинения, налепленный на плечо. И пьяный беспокойный сон, и нужен кто-то, чтоб тебя поймал и водворил обратно на постель.         Хуайсан поджал губы. Подумал: во-первых, Вэй Усянь бы не стал во второй раз. Получилось нехорошо, да и повторять одни и те же шутки – разве весело? Он скорее учинит что-нибудь новенькое.         Во-вторых, я еще ничего не знаю, может быть, они не вместе, и сейчас мы с Лань Ванцзи воссоединимся и пойдем искать Вэй Усяня вместе.         Когда дагэ уходит на охоту, частенько я не знаю, на кого и куда именно. Не спрашиваю его, чтобы не напомнить о своем существовании, а он и не говорит. А если кто-то его ищет по Нечистой юдоли, я не бегаю вместе с ними, потому что найдут и без меня.         И Лань Ванцзи тоже найдут без меня. Почему же я взбираюсь сейчас по этой бесконечной лестнице, думал Хуайсан, отмахивая на каждый шаг веером, чтобы втащить себя на ступеньку, потому что мне так сказал Цзян Ваньинь? В таком случае он будет отличным главою, все будут его слушаться.         Раньше будто мне никто не говорил пошевелиться.         Воистину, в любви меняешься.         Но главное – не забывать, кто ты есть и кто ты всегда был, и чего ты всегда хотел, иначе будешь несчастлив. Даже в любви. Был бы счастлив дагэ, если бы ради Лань Сиченя перебрался в Юньшень, носил белое, следовал правилам и оставил гневливость, а вместе с нею и Басю, и ночные охоты, войны и казни? И был бы счастлив Лань Сичень, это наблюдая?         Вот то-то же. Хуайсан взобрался на верхнюю площадку, согнулся и уперся в колени. Подумал: первый и последний раз. Раньше я поступал мудро, не влезая, и все разрешалось само собою, и сейчас разрешится, только я набегался лишнего.         Хуайсан оттолкнулся от колен, но не сделал тяжкого шага к домам, потому что перед ним стоял уже Лань Сичень, прижимая Лебин к груди.         – Я как раз хотел тебя найти, маленькая луна, – сказал он, когда Хуайсан поклонился. – Скажи, не в гостях ли у тебя провел Ванцзи эту ночь?         В животе стало пусто. Хуайсан выпрямился и ответил:         – Нет. И, как я понимаю, он не пришел ночевать домой.         Лань Сичень кивнул. Сказал:         – Это очень необычно.         – Его не было и на занятиях.         Лань Сичень распахнул глаза и губы, но скоро совладал с собою и сказал ровным голосом:         – Это тоже необычно.         – Вы не посылали его ни по каким делам? – спросил Хуайсан. – Может быть, он отбыл раньше, чем должен бы.         Лань Сичень покачал головой. Прошел мимо Хуайсана на лестницу и стал спускаться. Хуайсан отдулся и пошел за ним. Вниз много проще, да и Лань Сичень взял небыстрый темп. В Гусу Лань запрещено бегать. Вот и хорошо, подумал Хуайсан, потер себя по груди, ему невместно, но, будь Лань Ванцзи в настоящей опасности, Лань Сичень бы поторопился. Он еще как бегает, видал я, каким быстрым можно быть на таких длинных ногах.         – Откровенно говоря, я очень надеялся, что он просто меня не предупредил, что пошел к тебе и заночевал. Если это так, то я совсем не стану никого ругать, а наоборот, только обрадуюсь.         – Вы думаете, я скрываю?         – Я думаю, что молодежь не посвящает никого в свои дела, – сказал Лань Сичень. Наконец-то улыбнулся. Хуайсан выдохнул, и в боку перестало колоть. Лань Сичень продолжал: – И совершенно правильно, нежные дела любят некоторую тайну ото взрослых.         Какой вы взрослый, подумал Хуайсан. Давно ли сами скрывались от дядьки? Старшие братья делают вид, что они, раз поставлены Небом за нами надзирать, совершенно от нас отличны. Как бы не так.         Хуайсан вздохнул. Сказал:         – К сожалению, я честен, кому в голову придет обманывать вас, вы ведь всегда показывали нас своим союзником.         – Счастлив это слышать, – сказал Лань Сичень. Посветил улыбкой в сторону Хуайсана. – Еще счастливее я бы был, если бы точно знал, что вы ничего не придумали, как в прошлый раз, и не заставили Ванцзи делать того, что он не хочет.         – Цзэу-цзюнь! Это обидно. Как видите, я здесь, с вами, и сам не знаю, где Ванцзи!         – А молодой господин Цзян и молодой господин Вэй?         Что значит репутация, подумал Хуайсан, ты показал, как можешь поступить, и от тебя ожидают похожего. Не без оснований, ведь хулиган нахулиганит скорее, чем тот, кому это не интересно или кто боится. Я и сам боюсь, чтобы Вэй Усянь чего-нибудь не выкинул. Нет у него дел поважнее? Плел бы себе гирлянды из разлинованных цветов и мастерил из них браслеты, ожерелья и ленты на пояс своему милому.         – Молодой господин Вэй тоже пропал, но, возможно, уже нашелся, я не знаю, молодой господин Цзян как раз сейчас его разыскивает.         Лань Сичень покачал головой.         А как вы хотели, подумал Хуайсан, чтобы Лань Ванцзи дружил с юношами, которые способны его расшевелить, но при этом смирными и не доставляющими неприятностей. Так не бывает. Живость нрава и есть живость.         Надеюсь, Вэй Усянь в самом деле ничего не наделал, о чем потом будет жалеть он, если одолевают его когда-либо сожаления, и главное, Лань Ванцзи. Хотя он и не виноват, не был он виноват в той пирушке, а досталось все равно.         Они сошли с лестницы на дорожку. Хуайсан сказал: мы с молодым господином Цзян договорились встретиться у учебного дома. Лань Сичень кивнул без слов, а лицо его было пасмурное.         Ну прошу извинения, подумал Хуайсан, что не уберег. Для этого нужно быть вместе каждую минуту, но тогда придется жить его жизнью, жизнью заклинателя. Я ведь не заставляю его жить своей, сидеть целый день и писать, прерываясь на еду и прогулки, чтобы насытиться красотою, дать ей дойти внутри и вручить бумаге.         При чем тут заклинательство, он потерялся в Юньшене.         – Что могло произойти в Юньшене? – спросил Хуайсан негромко, потому что навстречу попадались ученики и слуги. – Как можно потеряться в Юньшене? Он ведь окружен стенами.         Лань Сичень помолчал. Потом сказал, кивком ответив на очередной поклон:         – Всякое бывает.         – Но ведь… – Хуайсан переглотнул и продолжал дрожащим голосом: – ведь здесь нет ни чудищ, ни ужасных злых мест? Здесь безопасно? Здесь вообще можно находиться безоружному и неумелому человеку?! Я ходил ставить силки, меня могли съесть, я тоже мог пропасть, и меня бы не нашли?!         – Маленькая луна, пожалуйста. – Лань Сичень остановился и повернулся к нему. – Юньшень – спокойное место. Скорее всего, мы волнуемся зря. Наш дом полон духовной энергии и происходящих из этого чудес, возможно, Ванцзи пошел исследовать одно из них и немного задержался по разным причинам.         Еще возможнее, что его потащил Вэй Усянь, подумал Хуайсан, покусывая губу.         – Цзэу-цзюнь! – Хуайсан чуть не прокусил губу, обернулся. Цзян Ваньинь торопливо подошел, поклонился Лань Сиченю. – Цзэу-цзюнь, не видали ли вы и не слыхали ли ничего о моем шисюне?         – Ах, значит, он не нашелся.         Цзян Ваньинь глянул на Хуайсана, обратно на Лань Сиченя и покачал головой.         Хуайсан сказал тихо:         – Ханьгуан-цзюнь тоже. Его не было дома.         – Я прошу прощения, если Вэй Усянь влип в неприятности! – воскликнул Цзян Ваньинь и снова поклонился, не жалея спины. – Он понесет наказание, я ему не спущу, только пусть появится, ноги переломаю!         Лань Сичень сказал ласковым голосом:         – Не стоит так сурово, ведь мы не знаем, что произошло. Пожалуйста, молодой господин Цзян, не стесняйтесь поискать молодого господина Вэя в любом уголке Юньшеня. Я поговорю с учителем и, скорее всего, позову нескольких учеников к вам присоединиться. Чем быстрее пропавшие найдутся, тем лучше, ведь у них должно быть время подготовиться к празднику. Нельзя его пропустить.         Цзян Ваньинь решительно кивнул, встряхнув пушистые, словно звериная шерсть к зиме, волосы.         Хуайсан сказал:         – Последний раз, когда мы виделись с ханьгуан-цзюнем, он направлялся в источник. И Вэй Усянь потом за ним.         Лань Сичень поднял брови. Крутнул Лебин, качнулась кисточка. Лань Сичень помолчал, потом слегка сощурился.         Улыбнулся. Сказал:         – Вот и славно, можно начать оттуда. Я поговорю с учителем.         Цзян Ваньинь и Хуайсан расступились, дали ему пройти.         – Ноги переломаю, – повторил Цзян Ваньинь сквозь зубы. – Попляшет у меня.         – Может, он и не виноват, до моего сведения тут довели, что в Юньшене много загадочных мест! Где может произойти все, что угодно!         – Вокруг Ляньхуа живет много разных духов, злых изгнали, а невредных зачем трогать, и много всяких мест, где надо думать, что делаешь. Обычное дело рядом с обителью заклинателей. Как будто в Нечистой юдоли и окрестностях не так.         – Так! Но там я все знаю! А тут нет! Я мог повстречаться с духом бамбука, который впитал книжные слова, и он бы проводил надо мною экзамен! А не сдай я его, а так бы и получилось – он бы меня стегал!         Цзян Ваньинь фыркнул. Хуайсан раскрыл веер, поднял к лицу и улыбнулся за ним. Подумал: вот так, сердитый ты мужчина, а первее этого – беспокойный мужчина. Беспокойся лучше обо мне, а с ними все будет хорошо. Это же Лань Ванцзи и Вэй Усянь, они никому себя не дадут в обиду. Тем более, это дом Лань Ванцзи, он знает тут каждый куст.         Цзян Ваньинь с Хуайсаном за кормой обошел учебный дом, что-то сказал опершейся на перила галереи Цзян Яньли. Она взяла его за рукав. Цзян Ваньинь взял ее руку, пожал. Хотел было уйти, но она шагнула вслед за ним.         Бледнее, чем утром, Цзян Ваньинь разгулялся, должно быть, яростные чувства гнали его кровь, а сестра что-то совсем на вид прозрачна, как легкий шелковый шарф.         Пошла, тем не менее, с братом.         Вот к кому точно не пристают с искусством меча и дао, подумал Хуайсан, а также с заботами школы. Любит варить суп – варит себе суп. Умно с ее стороны. А со стороны Цзян Ваньиня, который выхватил ученика Юньмэн Цзян и приказал собирать остальных и искать тоже, неумно: мог бы преувеличить болезнь. Но помогло бы ему? Или заставили бы все равно? С наследников другой спрос.         Я уже думал эту мысль. Хуайсан с силой зажмурился, поморгал.         Они шли к ручью, и дорожка скоро сменилась тропою, а тропа стала капризная. Цзян Яньли спотыкалась даже чаще Хуайсана, Цзян Ваньинь поддерживал ее под локоть. Бубнил: уж я ему, уж он у меня, вот что не сиделось дома, под самый конец надо было что-то устроить!..         – Ханьгуан-цзюнь наверняка не позволил случиться ничему предосудительному, – сказала Цзян Яньли.         – Если бы так!         Если бы так, подумал Хуайсан. Лань Ванцзи не то чтобы удается хорошо на нас влиять, скорее, наоборот, мы влияем на него, и не в лучшую сторону, ради нас он нарушил уже несколько правил, и у Вэй Усяня как-то получилось в прошлый раз завлечь его на пирушку.         Обманом. Надеюсь, он воздержится сейчас, Лань Ванцзи ведь не просто надзиратель, который портит веселье, но и наш друг. Надеюсь, они просто подрались, они охотно дерутся, стоит оказаться близко.         – Полез куда-то, – говорил Цзян Ваньинь, оглядываясь по сторонам. По сторонам были кусты, чуть подальше – деревья. Хуайсан сказал: я ставил там силки, ничего необычного не чувствовал и не видал. И не поймал ничего путного. Поэтому они просто шли мимо, к источнику, и Цзян Ваньинь говорил: – Нашел что-то, и надо было влезть, доковыряться, ему ж не сидится, дай выдумать себе какую-нибудь загадку и разгадывать ползать, а ханьгуан-цзюнь за ним, ну и все.         – Это правда, пытливых умов ничто не остановит, – сказал Хуайсан, обернувшись к Цзян Яньли. – Похвальное вообще-то качество.         – Я ему это качество засуну!..         – А-Чен, – сказала Цзян Яньли. – Еще ничего не понятно.         – А что там не понять! Как будто я просто так! Как будто раньше так не было!         Цзян Яньли промолчала, а Цзян Ваньинь, заведшись, начал рассказывать, и скоро Хуайсан был посвящен в несколько историй, где Вэй Усянь расследовал загадочное событие, большое или малое вроде пропажи пирожных из жареного черного риса и яблок в карамели, и загадка заводила его далеко от Юньмэна, и все его потом искали, а он всплывал, иногда и буквально, через день или два потрепанный и довольный собою. Довольный шорохом, который навел, и тем, что мы места себе не находили! И каждый раз: сами виноваты, что со мной не пошли. Вот увидишь, Нэ-сюн, и сейчас так скажет. Как будто у кого-то есть время на такие штуки! Делать больше нечего.         Цзян Яньли сказала: ты частенько бывал в этих предприятиях с ним. Цзян Ваньинь запыхтел, но возражать не стал. Хуайсан улыбнулся. Вот как – ходить со старшими родственниками, все тебе припомнят.         В источнике никого, конечно, не нашлось. Белели на берегу аккуратно поставленные сапоги Лань Ванцзи и чернели разбросанные Вэй Усяня. Ни одежд, ни мечей.         – Если бы они вылезли, они бы обулись, – сказал Хуайсан. Сложил веер, подпер нижнюю губу. Подошел к самому краю берега, заглянул в воду, но она плескала, и стоял над нею пар, и дна не было видно.         – Услышали что-то и разбежались, – сказал Цзян Ваньинь. Огляделся. – Нужно поискать следы.         – Они ушли, не обувшись? – спросил Хуайсан.         – Не было, значит, времени. Цзэу-цзюнь ничего не говорил про чудовищ?         – К-каких чудовищ?         – Любых! Откуда я знаю! Ему виднее!         – А-Чен.         Цзян Ваньинь сложил руки на груди. Вдалеке послышались крики: второй молодой господин Лань! Господин Вэй!.. Цзян Яньли прижала руки к груди и смотрела то вдоль ручья, в сторону криков, то на брата, то на зеленые берега.         Хуайсан подошел ближе к Цзян Ваньиню и сказал шепотом, так, чтобы сестра его не слышала:         – Я н-не хочу нагнетать, но, может, пошуровать на дне?         – Зачем?         – Найдем что-нибудь…         – Тут не утонешь, – сказал Цзян Ваньинь уверенным голосом. – Это не источник, а лягушатник, в Юньшене нет нормальной воды, по колено самое большее, какое-то издевательство. В этих ручейках не захлебнешься, даже если постараешься. Даже пьяному сложно. Да он и пьяный плавает отлично, еще и лучше, чем трезвый! И ханьгуан-цзюня бы вытащил, если уж что.         – Правда? – спросил Хуайсан.         – Правда.         Хуайсан потискал веер в зудящих ладонях. Подумал: хорошо. Хорошо. Да.         Они принялись ходить по берегу и искать следы, не нашли никаких, кроме своих, и ничего подозрительного, ни обрывков белой ткани, ни даже нитки. Цзян Ваньинь начертал в воздухе какие-то заклятья и отправил в разные стороны, но ничего не произошло. Хуайсан нашел только серые маленькие перышки, не стал и подбирать.         Они отправились вдоль воды, и Хуайсан все-таки вглядывался в нее на всякий случай.         В них, как в этот самый злосчастный ручей, влились ученики с лотосами на рукавах. Покрикивали: господин Вэй! Второй молодой господин Лань! Кричал и Цзян Ваньинь, и выходило у него громче всех, с большим чувством.         Что бы там ни произошло, будет ругань, думал Хуайсан, старательно глядя под ноги. В желудке развязался узел, и было немного пусто, но хотя бы не драл по спине мороз. Вокруг столько людей, сильных и умелых, и их много, и все, что нужно, сделают учитель, цзэу-цзюнь и Цзян Ваньинь. Я сообщил, дальше они.         Каково быть тем, на кого надеются такие, как я? Им-то самим надеяться не на кого, если ты цзэу-цзюнь или уважаемый Лань Цижень, если ты Цзян Ваньинь для своей шицзе – то тебе-то самому куда деваться?         Если ты Лань Ванцзи для меня. «Пусть высокий, сильный и умелый господин сам все решит». Это хорошо, когда он может что-то решить, а вот ему самому нужна помощь, и – что?.. Хуайсан вздохнул. Подумал невесело: и дагэ. Приятно, наверное, когда на тебя надеются, но когда сам не можешь ни на кого? Есть у него доверенные люди, конечно, но не так, как я на них, не в такой степени. У Лань Ванцзи есть сюнчжан, но не во всех вопросах можно вручить ему решения. Хуайсан шмыгнул носом. Передернул плечами.         И Цзян Яньли то и дело обхватывала себя за плечи и потирала. Прижимала платок к носу и рту, а потом к груди. Шла нетвердо. Не кричала вместе со всеми, прикрывала глаза от ора Цзян Ваньиня.         Хуайсан постучал того веером по плечу.         – Может быть, нам быть потише? Наши потерянные наверняка и так знают, что люди рядом. Нам надо бы, наоборот, слушать, чтобы они дали о себе знать, где они. Как ты полагаешь?         Цзян Ваньинь подвигал челюстью и гаркнул ученикам Юньмэн Цзян прекратить. Слушать.         В наступившем молчании, разбавляемом плеском воды, шелестом листвы и далекими криками других учеников, стало слышнее, как дышит Цзян Яньли.         Споткнулась. Цзян Ваньинь ее подхватил. Цзян Яньли промокнула испарину и прижала белую руку к худой груди. Рука-то под прижатым хваткой Цзян Ваньиня рукавом – словно вершина бамбукового стебля.         – Ну все, – сказал Цзян Ваньинь и с предосторожностями усадил ее на высокий камень. – Тебе нужно отдохнуть. Мы поищем вон там, – он ткнул ножнами куда-то выше в гору.         Цзян Яньли кивнула. Что-то тихо ему сказала, Хуайсан стал поодаль, чтобы не смущать, и не слыхал. Цзян Ваньинь выпрямился и сказал:         – Не волнуйся, шицзе. Я найду его. И ноги ему оторву!         Хуайсан пошел вслед за ним по прочь от берега и вверх.         Сказал:         – Как я понимаю, есть разные меры: оторвать ноги, переломать ноги, оторвать голову… что из этого выше? Что карает самый ужасный проступок? Я бы предположил, что оторвать голову, потом, по степени уменьшения вины и твоего гнева – оторвать ноги, потом переломать, это уже практически по-дружески, потому что переломы зарастают…         – Весело тебе? – спросил Цзян Ваньинь, повернувши к нему лицо с распахнутыми во гневе глазами.         – Я заполняю пустоту, которую временно оставил на своем месте Вэй-сюн. Похвальное умение: немного отвлекаться и отвлекать, потому что иначе…         – Не надо ничего заполнять. Обойдусь. А ты, если не хочешь искать – оставался б с шицзе. Вот ее развлекай. Стишки там почитай. – Цзян Ваньинь, крякнув, взобрался на валун, а Хуайсану пришлось обойти. Цзян Ваньинь его не подождал, пер вверх, не цепляясь даже за бамбуковые стебли за подмогой, а они перед ним расступались, как перед впершимся зачем-то в рощу волом. – Про пейзажи поговори.         – Почему же я не хочу искать? – пробормотал Хуайсан, когда хватило дыхания. Тропа стала ровнее, он обмахнулся веером. – Очень даже… Просто я уверен, что все разрешится благополучно, ведь столько людей ищут, например, ты, талантливый и… уф… – Хуайсан закатил глаза и на секунду остановился. Цзян Ваньинь почему-то остановился тоже, и Хуайсан докончил: – искусный заклинатель и надежный брат. Да и сами они не беззащитны, не могу представить, чтобы в Юньшене водилось что-то опасное, и поколения Гусу Лань ничего с этим не сделали.         – Отлично, – сказал Цзян Ваньинь. – Давайте все тогда отдохнем, пусть вон один цзэу-цзюнь ищет, если ему так надо.         Хуайсан замахал ладонью и веером, сказал быстро:         – Я не хочу ссориться! И не говорю, что надо относиться несерьезно. Но просто зачем предаваться унынию и страху, если можно…         – Вот и не предавайся, – сказал Цзян Ваньинь. – А чего переживать, да? Один я, как дурак опять, переживаю, надо же проще смотреть на вещи, кто смотрит на вещи проще – тот такой мудрец, знаешь, не теряет лица, а кто места себе не находит – тот нервный дурак и надо сдерживаться. Я только не понимаю, тебе вообще не подозрительно?         – Такая внезапная пропажа? Конечно! И я весьма взволнован и напуган побольше остальных, можешь мне поверить! Просто я точно знаю, что они найдутся, – сказал Хуайсан неопасным тоном, чтобы Цзян Ваньинь не подумал, что он ему противостоит.         А про себя сказал: они найдутся. Совершенно определенно. Что может произойти в Юньшене?         – А тебе нигде не колет, что твой дружок вдруг пропал вместе с этим, который может втянуть его во что угодно?! Что они там где-то вместе, одни, без тебя и без меня, что прямо не удержались, вместе куда-то убежали? Может, они и не потерялись, прекрасно они слышат нас, просто им нет дела! Погнались за чем-то интересным, а все остальное – да ну его. Есть вот в жизни интересное, а есть – все остальное. И твоего в это уволок, он же за ним бегает, что, первый раз? Почему ты не следишь за своим! Мне за моим не уследить, а ты-то мог бы! Сидят где-то в темноте, потеряли счет времени, забыли про всех и вся.         – Э… я, наоборот, рад, что они вместе, если это так и есть, ведь вдвоем намного лучше выбираться из неожиданной ситуации, чем одному.         Цзян Ваньинь шагнул к нему ближе, грудь в грудь, и от него тянуло, как от жаровни, около которой бросил нижнюю рубашку только что с себя.         – Ты притворяешься?         – А ты из ревнивых? – спросил Хуайсан искренне. Втиснул между ними раскрытый веер, как ширму, и немного отступил. – Я не думаю, что дело в этом.         – А в чем? Тебе-то хорошо, твой-то, может, и никогда такого себе не позволит, но только ты подумай, что и пить он себе не позволяет, да кто его спрашивает! А?!         Хуайсан старательно засмеялся. Цзян Ваньинь раздул ноздри, развернулся так, что хлопнул волосами по вееру, и полез по склону вверх.         Хуайсан затих. Сказал под нос: какая глупость. Полез следом, низко наклоняясь и отталкиваясь от колен. Сапоги скользили по палому листу, Хуайсан искал корешки и думал: как в страшном лесу. Только тут Юньшень, не надо путать. В страшном лесу случается страшное, в Юньшене никогда не пропадало учеников.         Откуда я знаю? Я не спрашивал.         У нас погибали на обучении. Даже не на учебной охоте, просто – на обучении, на упражнениях. Не справился с заклятьем, взялся за сложное, подвело тело, подвело ядро… Потому я и не хочу, и не хотел, потому что что может быть обиднее: погибнуть во цвете лет не от болезни или неожиданного, от тебя не зависящего нападения, а от того, чем мог бы и не заниматься.         Если я в опасности, то меня ищут, и я надеюсь на них. На кого надеется Лань Ванцзи? Что, если на меня? Не может этого, конечно, быть, но это несладко – когда что-то должен сделать, но не знаешь точно, что, и не знаешь, хватит ли сил, когда придет время, и не поздно ли уже… С ними все в порядке, что может случиться в Юньшене?         Что может случиться в Цинхэ? На улице живого и шумного городка? Мешок на голову – и прочь, вот что. Какое у дагэ было лицо… я теперь – дагэ, только я, в отличие от него, не могу нарубить всех обидчиков моего милого на удобные в суп куски, ничего я не могу, только волноваться и надеяться на кого-то, но все теперь в таком же положении, что и я: непонятно, что делать, и мы просто ходим, прислушиваемся и зовем, они не лучше меня, они тоже ничего не знают и ничего не могут, а значит, никто ничего не может, а вдруг уже поздно, неужели дагэ каждый раз чувствует себя так, как я сейчас, но нет, он знает свою силу, а у меня ее никакой нет… здесь не нужна сила, здесь нужно ходить и звать. А он и не надеется на меня, конечно, не единожды я показывал ему, что господин, который станет решать все наши проблемы – это он, а я буду ему благодарен. Почему я не учился музыке, почему я не могу сыграть на гуцине, и чтобы духи земли и воды послушались меня и указали путь. Потому что другие учились музыке, цзэу-цзюнь сыграет, Лебин призовет знающие сущности… до сих пор не призвала, потому что мы до сих пор ищем...         Они дали бы о себе знать за почти сутки. Юньшень не такой большой, чтобы до людей надо было еще идти. Если они в порядке и в сознании, то они бы смогли как-то показать, где они. Они оставили обувь. Что-то схватило их, они ничего не успели. Даже позвать на помощь.         Хуайсан ощупью нашел дерево, схватился за кору, а земля продолжала крениться.         Крепкая рука обхватила за пояс, и Хуайсан привычно привалился к плечу. Нашел ногами коварный палый лист.         – Ну, ну, ты чего, – сказал Цзян Ваньинь близко. Хуайсан поморгал медленно, и небеса и серьезное лицо на их фоне сплотились из размытых пятен в понятные картины. Цзян Ваньинь подождал, пока Хуайсан станет крепко, и отпустил его, и сказал, спрятав зачем-то руку, которой его поймал, за спину: – Иди, что ли, правда посиди с шицзе, будете друг друга успокаивать.         – Нет, – сказал Хуайсан.         Цзян Ваньинь глядел, щурясь, ему в лицо. Хуайсан поджал губы. Сердце билось, словно в застывшем мясном желе от крепкого бульона, и от каждого удара по ключицам в руки затекала слабость. Хуайсан достал платок из ткани Гусу Лань, промокнул шею и виски.         Подумал: и в самом деле, с Цзян Яньли мне место, раз ведем себя одинаково.         – Ничего с ними не сделалось, – сказал Цзян Ваньинь. – Это Юньшень. И ханьгуан-цзюнь. А про Вэй Усяня и говорить нечего, такого изворотливого типа еще поискать, ты еще не знаешь, из каких переделок он выпутывался.         Хуайсан переложил веер в левую руку, а правой взял Цзян Ваньиня за локоть и сжал. Цзян Ваньинь кивнул ему и полез по склону дальше. Медленно в этот раз, и оглядывался то и дело.         Спасибо, подумал Хуайсан его маячившей близко спине.         Я, очевидно, не могу сам себе быть уверенностью, потому что всегда вверял эту роль другим.         – Я давненько не видал Вэй-сюна таким. Никогда, точнее, не видал таким, как в эти дни, – сказал Хуайсан.         – Каким «таким»?         – Увлеченным, – сказал Хуайсан. – За неимением другого слова. Внимательным не ко всему подряд, а к одному предмету. Человеку. И я уверен, что, если уж заметил я, вовне, то у него внутри произошло что-то существенное. И, конечно же, сейчас он думает больше всего о том, как вернуться к своему шиди.         – Ага, – сказал Цзян Ваньинь без воодушевления.         Тропа взобралась и пошла вдоль отвесного склона ровнее, и идти стало проще. Хуайсан нагнал Цзян Ваньиня. Тот глядел в правую сторону, Хуайсан стал – в левую.         Сказал:         – Может быть, и скорее всего, произошло что-то, им неподвластное. И, значит, их пропажа ничего не говорит о том, что они о нас думают.         – Ага, это всегда так, – сказал Цзян Ваньинь. – «Ты тут ни при чем», «это к тебе не относится». Только постоянно как-то так получается. Что вот все, вроде бы, хорошо. А потом р-раз – и что-то случается. Не имеющее отношения. Просто так вышло. А я дурак, что принимаю на свой счет.         – Э… нет. Я что-то не так говорю? Я надеялся на другой результат.         – Да, что я брошу думать и успокоюсь.         – Например, – сказал Хуайсан легким голосом. Тошная слабость засела в ключицах, и голова теперь еле держалась на плечах, Хуайсан останавливал себя, чтобы не поднять руку ее придержать. Покосился на Цзян Ваньиня. – Было бы славно. Но я ценю, что ты не делаешь вид, что подействовало, только чтобы я удовлетворился, как поступают вежливые, но скрытные, и потому немного неудобные в обращении люди.         Цзян Ваньинь опять остановился, и опять поглядел на Хуайсана. Сказал:         – Я вижу, что ты хочешь. Со всей благодарностью за добрые или какие у тебя намерения – отстань. Сам все знаю.         Хуайсан поднял руки и сказал: я понял и отступаю, только не гневайся, сердитый молодой господин. Цзян Ваньинь усмехнулся на секунду.         Что ты знаешь, подумал Хуайсан, когда они продолжили путь. Что зря себя раздергал? Что вот сейчас все обернется не так, как ты надумал, и ты вроде как злился на пустом месте?         Почему-то же он верит, что Вэй Усянь не попал в переделку не по своей вине, а сам куда-то ушел, и что-то ему интереснее, чем плести бумажные гирлянды, и что он занимается с Лань Ванцзи чем-то неприличным, или что он там придумал. Или даже приличным, но все равно это обидно, когда в такой нежный момент, когда недавно у вас все впервые было, и ничего не должно быть на свете интереснее милого друга, тебе предпочитают кого-то или что-то. Ничего не сказав и не предупредив, словно забыл о твоем существовании, и что с тобою нужно считаться.         Почему-то он думает так, думал Хуайсан, раздвигая сапогом траву и вглядываясь в деревья. Крики долетали и сюда, сам Цзян Ваньинь крикнул пару раз. Хуайсан нашел еще одно перо, покрутил в пальцах и бросил назад. Подумал: почему я и не задумался, что Лань Ванцзи специально меня оставил, потому что я ему неинтересен, и обратился к тому, кто его вдруг увлек. А Цзян Ваньиню пришло это в голову про своего шисюна, и не берутся же такие мысли совершенно из ниоткуда. Бывало ли уже так? Может, не точно так, но похоже, в похожих ситуациях. Вэй Усянь не славен постоянством поведения. А славен, наоборот, увлекающейся натурой. И некоторой невнимательностью, которая, правда, в последние дни уступила место длинным взглядам и бумажным цветкам.         Но прежние опыты лепят нас, согласны мы или нет. Нравимся ли мы такими, слепленными ими, людьми себе или нет. Я хочу одного и не хочу другого, Цзян Ваньинь не боится одного, но опасается другого.         Не знаю, что тут поделать, подумал Хуайсан.         Это не задорное «не знаю», после которого меня оставят в покое. А довольно кислое.         – Я уверен, что есть этому всему какое-то объяснение… – начал Хуайсан.         – А как же. Оно всегда есть, – сказал Цзян Ваньинь неласково. Тень от скалы лежала на нем тяжко, будто он выкупался в темной воде и не успел высохнуть.         – …но то, что с нами вот сейчас, мысли наши – с нами. Это тоже наша действительность, что бы там с ними ни приключилось на самом деле. И, надеюсь, мы можем посочувствовать друг другу в этой действительности. Когда чифэн-цзунь долго не возвращается с охоты, и я не знаю, что с ним, волнения мои не исчезают только потому, что в какой-то момент выяснилось, что все хорошо. Они определенно были, и они остаются. И здесь так же.         – Да, да, я вижу, что ты на ногах не стоишь от переживаний.         – Где я не стою, там кое-кто готов меня подхватить!         Цзян Ваньинь глянул на него. Хуайсан покачал веером.         У Цзян Ваньиня коротко пополз в сторону уголок рта.         – А что делать, если ханьгуан-цзюнь не может исполнять эту свою обязанность? Заполняю, как ты говоришь, пустоту.         Хуайсан прижал веер к груди и поклонился.         Цзян Ваньинь отвернулся и пошел дальше. Хуайсан – за ним, глядя в темнеющую от собственных длинных теней рощу. Подумал: как сложно деликатно тебе сочувствовать, все будто мимо, а за большую прямоту ты меня погрызешь, как собака, которой больше нечем заняться, старый сапог.         Хуайсан теперь больше помалкивал, и они прошли вдоль скалы до самой задней стены Юньшеня и повернули назад. Цзян Ваньинь спустился в рощу, Хуайсан шел поверху. Стал покрикивать. Сам собою ускорился шаг. Они встретились с учениками Гусу Лань и даже Ланьлин Цзинь. Ученики Юньмэн Цзян доложили, что так ничего и не обнаружили. Цзэу-цзюнь ищет тоже, его видали около источника.         Опустится темнота – будет сложнее, думал Хуайсан, тиская веер. Что случилось, что их так долго не слышно, они вообще в Юньшене? Ушли за его пределы, Вэй Усянь – в Гусу за выпивкой, Лань Ванцзи погнался… Неужто они не нашли бы способа вернуться к этому времени? Послал ли цзэу-цзюнь кого-нибудь в Гусу проверить? Хотя бы осмотреть дорогу…         Он тряхнул головой, и оказалось, что стоит посреди очередной тропы в очередном тихом уголке Юньшеня, где нет ничего интересного, и стоит один, а Цзян Ваньинь шагает вниз по склону решительно, будто что-то увидал. Хуайсан припустил за ним, размахивая веером, чтобы устоять и не покатиться кубарем. Выбрался на дорожку и увидал, куда так стремится Цзян Ваньинь. Придержал шаг и слушал издали, как он, упав на нее сверху, будто снежная шапка с ветви, восклицает:         – Госпожа Вэнь!         Вэнь Цинь остановилась. Хуайсан остановился тоже, взялся за бок и слушал, отдуваясь, как Цзян Ваньинь – совсем другим, чем разговаривал с ним! – голосом спрашивает, ищет ли она ханьгуан-цзюня и Вэй Усяня. Вэнь Цинь замялась на несколько секунд и кивнула, глядя куда-то в сторону.         Не такой это сложный вопрос, подумал Хуайсан.         Поглядел на небо. Сов Вэнь не было видно. Пока, подумал он зачем-то.         А Цзян Ваньинь вдруг дернул головой, и в самом деле раздался возглас, да знакомым голосом, и Хуайсан выкатился на дорожку тоже. Откуда-то прямо из отвесной скалы послышалось:         – Цзи-сюн!         И из этого же склона, словно раздвинув его собою, выпали прямо на землю Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Разутые. Почему-то мокрые.         – Цзи-сюн! Я не специально, – сказал Вэй Усянь, оперся на меч и попытался встать, дернул руку, но руки у них оказались связаны белой лентой.         А на лбу у Лань Ванцзи розовая отметина, и ничего больше.         – Ну все, – сказал Цзян Ваньинь, приближаясь к ним опасным шагом. – Понятно. Нэ-сюн, гляди, успели уже обмотаться. Пока мы тут с тобой носимся, они что творят. Все! Не уследил, этот-то ясно, чего от него еще и ждать, а ты, Нэ-сюн!.. Да теперь уже и поздно. Все ясно!         При чем тут я, подумал Хуайсан ошеломленно. Внутри на месте страха звенела пустота.         – Цзян Чен! – воскликнул Вэй Усянь, радостно распахнув глаза и рот, и опять попытался встать, но только обтерся о Лань Ванцзи, животом о живот и бедрами о бедра. – Ха-ха, а ты тут какими судьбами?         – Уже никакими!         Вэнь Цинь подошла тоже. И Хуайсан. Сжал веер.         Подумал: они, вроде бы, целы, Вэй Усянь вполне живо барахтается. Хорошо.         Как я должен был лучше приглядывать?         Вэй Усянь, приговаривая: Цзян Чен, я тебе сейчас такое расскажу, ушам своим не поверишь, в очередной раз хлопнулся на Лань Ванцзи.         Тот выдавил:         – Слезай!         Вэй Усянь, наконец, поднялся, дернул Лань Ванцзи за связанные запястья, а тот размотал ленту и, повернувшись ко всем спиною, повязал ее.         – Такое собрание! Госпожа Вэнь, Цзян Чен, да еще и Нэ-сюн. Что вы тут делаете?         – Это я тебя спрашиваю, что ты делаешь! Где тебя сутки носило?! Ты знаешь, что сестра от волнения не спит, не ест?! Не найди мы тебя, пришлось бы сообщить в Ляньхуа!         Вэй Усянь забегал глазами. Из приоткрытого рта показывались зубы.         Лань Ванцзи глянул на Цзян Ваньиня. Спросил негромко:         – Прошли уже сутки?         Цзян Ваньинь ответил ему без прежнего напора:         – Да. Цзэу-цзюнь тоже ищет вас. Вы что, не понимаете, что все волнуются?         Лань Ванцзи потупился.         Хуайсан сжал веер, штифт впился в ладонь. Лань Ванцзи молчал. Вэй Усянь на него оглянулся.         Если бы объяснение было простым и невинным, разве стали бы они молчать?         Скажи что-нибудь, подумал Хуайсан.         Лань Ванцзи молчал. Смотрел на него.         Цзян Ваньинь зато не молчал, напирал:         – Ну и где же вы были?         Вэй Усянь замялся опять. Глянул в сторону Вэнь Цинь. Сказал, крутнув плечом:         – Расскажу, когда придем домой. Такая история, в пару слов не уложишься!         Наладился идти. Вэнь Цинь выступила вперед, став у него на дороге, и сказала:         – Постой. По вам видно, что вы побывали в очень холодном месте. И что же здесь есть?         Вэй Усянь оглянулся на скалу, словно в первый раз ее увидал.         Сказал складно:         – Мы сидели в холодном источнике, нас затянул водоворот и унес в очень холодную пещеру.         Лань Ванцзи смотрел ему в затылок. Сам молчал.         Перевел взгляд на Хуайсана. Поднял два пальца к плечу, покачал.         Хуайсан улыбнулся ему без веселья. Подумал: «все в порядке» не сходится с тем, когда и каким образом вы вдруг появились. И с тем, что ты молчишь. А Вэй Усянь так гладко говорит, я тоже говорил бы так, если бы дагэ меня допрашивал: совершенно неинтересная история. Которую, однако, не уложишь в пару слов.         – Как такое могло произойти в Юньшене? – не унимался Цзян Ваньинь.         Вэй Усянь досадливо цокнул языком.         – Не знаю, как, но произошло. Мы плыли долго, а потом так сложно было выбраться из пещеры!         Вэнь Цинь поглядела на скалистую стену без всяких проходов и спросила:         – А что там, в этой пещере, еще есть?         Лань Ванцзи открыл рот, но Вэй Усянь заговорил снова, загибая пальцы:         – Там есть лед! А кроме льда – холодная вода. А еще иней! Ну и местечко, скажу я вам, я там чуть не околел! – Он растер себя и натурально задрожал.         Обернулся к Лань Ванцзи, а тот почти незаметно ему кивнул.         Цзян Ваньинь вздохнул и сказал: ладно, дома поговорим. Надо сказать всем, что вы нашлись. Вэй Усянь встрепенулся: верно, дома! Греться! Набросился на брата, схватил за плечи и потащил прочь.         Лань Ванцзи, прихрамывая в одних носках, обошел Вэнь Цинь на почтительном расстоянии. Хуайсан шагнул за ним. Хотя Лань Ванцзи его не приглашал.         Они сошли с дороги на одну из троп, Вэнь Цинь порядочно отстала. Вэй Усянь обернулся, обнаружил, видно, это, и отпустил Цзян Ваньиня.         Сказал:         – Не могу пока домой. Передай шицзе, что со мной все хорошо. Пусть приготовит горячего супу! Цзи-сюн. – Он помахал ладонью, подзывая. И Лань Ванцзи, не глядя на Хуайсана, подошел к нему ближе. – Нам надо еще в одно место.         – В какое это место?! – спросил Цзян Ваньинь, заступив им путь.         – В такое! Ай, Цзян Чен, – Вэй Усянь поцокал и покачал головой, – давай все потом, я тебе все расскажу, обещаю, но сейчас нам срочно надо к цзэу-цзюню. И учителю, наверное. – Он похлопал Цзян Ваньиня по плечу и отодвинул с дороги. Ускорил шаг, и Лань Ванцзи за ним следом. Будто не хотели, чтобы за ними шли.         – К учителю, – повторил Цзян Ваньинь сквозь зубы. – Посмотри на них. Ну все. Все ясно. Ясно все! – крикнул он, но Вэй Усянь уже скрылся за изгибом тропинки.         И Лань Ванцзи вместе с ним. Ни слова, ничего. Понятно, что он не хотел говорить при Вэнь Цинь, но теперь-то? Ледяная пещера… Хуайсан глубоко вдохнул и задержал дыхание.         А Цзян Ваньинь пер вперед и говорил громко, не стесняясь:         – Придумали какие-то враки, как будто кто-то в них поверит. Что это у них за срочное дело у цзэу-цзюня и учителя? После того, как обвязались лентой? А то мы не знаем, что значит лента! И каково ее трогать! Ты-то что?! – Он резко повернулся к Хуайсану, и тот немедленно споткнулся. – Ты-то что тут? Что, доверяешь своему милому? Смотри, что из этого вышло.         – Я уверен, что есть какое-то объяснение.         – Только оно нам не понравится, – сказал Цзян Ваньинь тише, зато со мрачностью.         Буркнул встреченному по дороге ученику Юньмэн Цзян: нашлись. Скажи остальным. Скажи молодой госпоже Цзян.         Крики над Юньшенем стихли. Опускался вечер.         Хуайсан сжимал веер. Стал с силой хлопать себе по бедру и хлопал, пока Цзян Ваньинь не сказал ему прекратить.         Лань Ванцзи и Вэй Усянь пошли к дому учителя, и Цзян Ваньинь и Хуайсан направились туда же. Цзян Ваньинь говорил по пути: да что уж теперь. Побежали. Этот-то понятно, но ханьгуан-цзюнь!..         Глупости, думал Хуайсан. Но вот эти переглядки и это молчание. «Все в порядке». Почему же тогда я чувствую, будто – нет?         У дома учителя им пришлось ожидать. Цзян Ваньинь хрустел дорожками, нарезая круги по саду, как карп в пруду, а Хуайсан топтался на месте и то раскрывал веер, то складывал. Похлопывал себя по груди и животу, прижимал кулак над поясом. Ноги разом устали, и захотелось присесть, и стоять было сложнее, поэтому Хуайсан стал ходить тоже. Цзян Ваньинь гавкнул на него: что ты за мной таскаешься. Хуайсан ответил без сил: не за тобою. Сам по себе.         Они все-таки дождались. Лань Ванцзи и Вэй Усянь, уже обутые, вышли за порог, а в дверях мелькнуло голубое ханьфу и кисточка Лебин.         Вэй Усянь тут же завращал глазами, замахал рукавами, словно пытаясь отогнать их подальше. Сказал громким шепотом:         – Не тут, не тут!..         Лань Ванцзи шел за ним в молчании. Хуайсан показал ему веером: все в порядке. Вопрос.         Лань Ванцзи кивнул. Сказал:         – Не планировал отсутствовать сутки. Было неожиданно.         – Для нас тоже. Все… хорошо?         – Да. Срочное дело. Тайное.         Понятно, подумал Хуайсан. Кивнул. Горло почему-то сдавило. Это слезы облегчения, сказал он себе и приготовился сказать Лань Ванцзи, но тот обошел его у самого края лестницы, и Хуайсан остановился.         – Объясню. Но я должен взять обещание молчать.         – Э! Цзи-сюн! Если ты расскажешь Нэ-сюну, то и я тогда Цзян Чену, а то что это получается, на меня станут злиться, а на тебя нет?         – Я и так буду злиться, – сказал Цзян Ваньинь.         – И совершенно зря! Ты сначала послушай, это даже лучше, чем… да чем все! Но только никому!         – Будешь продолжать орать – узнает весь Юньшень.         Вэй Усянь похлопал себя пальцем по губам, потом сложил руки на груди и с важностью принялся спускаться. Сказал негромко, но с большим воодушевлением:         – Расскажу я, потому что Цзи-сюн из любой истории сделает сплошную скуку и официальное письмо. Так вот, мы правда сидели в источнике…         – Нет, – сказал Лань Ванцзи и остановился.         – Что «нет», когда сидели? Ты ударился головой? У тебя от холода повредились мозги, и ты забыл?         – Нет – не здесь. У меня. Установлю барьер, – сказал Лань Ванцзи и пошел по лестнице обратно вверх.         – Ну тогда и чаю заведи горячего. Эх, послать бы за шицзе и ее супом, как думаешь, Цзян Чен, она уже сготовила?         Хуайсан подумал глупо: Лань Сичень должен быть доволен, Лань Ванцзи зовет «ребят» в гости.         Выдохнул. Тронул руку Лань Ванцзи тыльной стороной ладони. Кожа была ледяная. Хуайсан сунул веер за пояс, растер руки и взял его пальцы. Лань Ванцзи сказал тихое: м. Руки отнимать не стал, а попытался засунуть холодную ладонь глубже Хуайсану в руку.                 На обрыв пришли притихшие. Собрались своей кучей, поодаль от остальных. Разложили бумагу и стали щупать друг у друга и меняться, выпрашивая уважительными словами.         Поругаться успели до того. Вэй Усянь грел руки о чашку и говорил: что ты все на меня рычишь, Цзян Чен, я же все тебе выложил. Вон, Цзи-сюн подтвердит. Я скучал по тебе, между прочим. А ты по мне? Какой-то ты не больно радостный меня видеть.         А что это ты скучал, говорил Цзян Ваньинь, который от чая отказался, а когда Лань Ванцзи, повинуясь долгу хозяина, все же его угостил, поставил чашку на стол и накрывал иногда ладонью, запирая пар. Не один же был.         Вэй Усянь на это смеялся: да уж не один! Обрел практически бабушку по совершенствованию! А, ты про Цзи-сюна? Ну так если бы не он, меня бы там разрезало струнами. Но думал-то я все это время о тебе! И зря, как вижу, раз ты вместо объятий накинулся на меня со скандалом. Ай, надо было там и оставаться! И ленту не развязывать, ходили бы сейчас нарядные, Цзи-сюн бы меня защищал, как своего Нэ-сюна, вот бы я горя не знал. Цзи-сюн, почему ты меня не защищаешь? Ленту долой – дружбу тоже?         Чепуха, говорил Лань Ванцзи.         А Цзян Ваньинь говорил: вот и сидите тут со своим Цзи-сюном. Фонарики тоже можете вместе клеить.         Чепуха, повторял тогда Лань Ванцзи настойчивым голосом.         Вэй Усянь, развалившись за столом, глядел на чайную чашку и делал задумчивый рот. И пойду, сам меня толкаешь, между прочим. А ты сам? Почему первое, что я увидел, с трудом избежав смерти и выбравшись на белый свет к тебе – ты с Вэнь Цинь?         Потому что, говорил Цзян Ваньинь. Без тебя сразу веселее, а ты думал, незаменимый? Очень мне надо было тебя искать, шицзе волновалась, а я нет, мы прекрасно погуляли с госпожой Вэнь, осмотрели красоты Юньшеня. И еще пойдем. Так хорошо, что случай нас свел, удачно получилось, я не упустил свой шанс. А? А теперь ты не рад, а что так, это ты меня все подначивал.         Вэй Усянь глядел на чашку и ничего не говорил. Выпил чай быстро, как вино.         Лань Ванцзи поглядел на Хуайсана. Изломил брови. Поднял веер, который выложил на стол первым же делом, до того еще, как завел чай. Показал: не нравится. Хуайсан быстро показал в ответ: тоже.         Подумал: нужен еще жест для «не хочу». Не хочу, чтобы они ругались, а Лань Ванцзи наверняка не хочет принимать на себя обязанность что-то с этим делать, неразговорчивому это тяжко.         Мне тоже тяжко, думал Хуайсан в вязкой тишине, они будто любят это более всего: подначивать друг друга болезненным образом, и кто первый обидится, тот – проиграл? Кто-то когда-то начал, и все последующее – ему в ответ, а его ответ – в ответ на эту обиду, и так оно и длится, наверняка они держат в голове каждый свой счет. Братьям это еще может сойти, но братья, которые показались друг другу голышом, должны уже думать, что говорить. А они дают друг другу повод и не могут его не ухватить, иначе нарушится у них привычное. Но от привычного они оба сидят сейчас надутые. Что стоило – не говорить неправдивых слов? Не дразнить? Хуайсан поглядел на Лань Ванцзи, который пил за рукавом уже вторую чашку и слышно отдувался. Вздохнул с нежностью. Подумал: как же прекрасно дружить с господином, который так осмотрителен в словах и говорит только то, что имеет в виду. Не зря неболтливость считается добродетелью.         Кто бы мог подумать, что Вэй Усяню обидно. Он же первый шутит над братом, над его будущими женами, над его предполагаемыми любовями. Своими же поцелуями шутит. Но после того, как что-то у них стало всерьез, да в свою сторону, должно быть, не так уже весело. Обидно, что обошли, и не в шутку, а как бы взаправду, откуда он знает, что не взаправду. Ко мне вон приходил допытываться, почему я выбрал дружить не с ним. А тут – драгоценный брат, которого нельзя оставить, сразу кинется в чужие объятия.         Что за нежное время, подумал Хуайсан и глянул из-под ресниц на Лань Ванцзи. Как мне повезло, что не приходило мне никогда таких мыслей.         Будут ли приходить, когда он отправится в длинное и опасное путешествие, а я останусь? И не один отправится, а с ними, Цзян Ваньинь, хотя Лань И не давала ему такого поручения, наладился немедленно с ними, как услышал историю. А Вэй Усянь весь расцвел, сказал: Герои Юньмэна сейчас исправят то, что напортили предки! Вот наш большой поход, вот наша слава! И Цзян Ваньинь будто бы улыбнулся тоже.         Потом началось.         Эх, вы, подумал Хуайсан и сказал: ни с какой Вэнь Цинь Цзян-сюн не гулял, он был со мною и волновался за тебя весьма и весьма. Лица, можно сказать, на нем не было.         Вэй Усянь воскликнул: ага! Ага! Засмеялся, наставив палец. Цзян Ваньинь чуть не запустил в Хуайсана чашкой. Лань Ванцзи сказал: драться запрещено. В моем доме. Выгоню всех. Цзян Ваньинь сел к столу боком. Вэй Усянь поигрался с пустой чашкой и перебрался к нему вместе со скамеечкой, ткнул плечом в спину. Еще и еще раз. Цзян Ваньинь сказал: отстань. Вяжите ленту обратно, давайте.         Вэй Усянь сказал: если меня не убивает музыкой, то зачем мне лента. Не нужна.         Привалился к Цзян Ваньиню так, что он согнулся, и они сидели в этом положении, пока Лань Ванцзи не сказал: пора. Пропустим.         К обрыву шли только поначалу одни, понемногу ручьи учеников с тропинок вливались в белую реку на дороге, и все они вылились в озеро над обрывом, и расселись компаниями.         Хуайсан поглядывал на братьев Цзян, которые не сказали друг другу лишнего слова. Может быть, и хорошо? Хотя бы не ругаются. Как не поругаться, все переволновались. Как мы с дагэ. Потом тоже ходим тихие. Ладно, пусть, оттают. Хуайсан показывал иногда Лань Ванцзи: все в порядке.         Вэй Усянь размешал в плошке клей, измазал пальцы и протянул к Цзян Ваньиню, тот шарахнулся, чуть не завалился на бок. Вэй Усянь потянулся к кистям, но Хуайсан хлопнул его веером по руке.         – Приклеишься, Вэй-сюн.         – Ай, тебе кисти всего дороже.         – Неправда. Всего дороже мне азуритовая пудра. Пожалуйста, не рассыпь.         Вэй Усянь тут же полез в ящик с красками. Хуайсан подумал: ладно. Почти что последний раз вместе, и все хотят порисовать. Разложил бумагу на войлочном коврике и сам. Листы он уже разрезал, только расписать и склеить. Придумать бы только, что, думал он, хотел вдохновиться сегодня, побродив по Юньшеню, и так и вышло, но в спешке и волнении, какое там. Хуайсан глянул на небо над обрывом, на склоны и деревья в воздушной дымке.         Лань Ванцзи соединял бамбуковые прутки в кольца, соизмерял с крышками фонариков и перетягивал расщепленною лозой. Он же захватил заготовленную провощенную рыхлую бумагу на топливо. Что за предупредительный господин.         – Что ханьгуан-цзюнь за предупредительный господин, – сказал Хуайсан вслух, – прекрасно подготовил нужное, да на всех.         – Ванцзи, – сказал Лань Ванцзи.         – А ты принес краски, – сказал Цзян Ваньинь.         Но сам ни их, ни кистей не брал, только когда Вэй Усянь говорил ему подержать и совал добытое из Хуайсанова ящика, чтоб освободить руки и выгрести новое.         Спросил, ткнув Хуайсану за спину, на перевязанные лентой рулоны:         – А там что? Хорошая бумага, себе приберег, чтоб не делиться?         – Хорошей бумаги у меня остатки, которые вы уже разобрали, остальное у молодой госпожи Цзян, надеюсь, она наслаждается.         Все они согласно обернулись к Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаню, которые возились с фонариком вместе. Цзян Яньли, кажется, писала. Хуайсан пригляделся: тонкой кистью, неужто контур, много труда она вложит в рисунок, успеет ли до темноты? Интересно, что там.         – Поглядите на них. – Вэй Усянь с трудом оторвал взгляд от зрелища. Сунул Цзян Ваньиню тушечницу, а сам принялся расправлять лист и кусать кончик кисти. Хуайсан дотянулся и побил его веером по колену. Вэй Усянь сказал: – Тиран. Вот он, суровый характер Нэ. Мы его не знали, потому что раньше не посягали на живописные инструменты, а теперь Нэ-сюн раскрылся во всей красе. Да все, не грызу! Вот ты зануда. И хитрец. – Вэй Усянь покачал кистью в сторону Хуайсана. – Отвлек меня! Что там у тебя, говорю?         – Излишнее любопытство не поощряется, – сказал Лань Ванцзи. Ловко скрутил пруток.         – Цзян Чен, представляешь, сколько нам это терпеть? Он нас занудит. Какое там Темное железо, вот главная опасность.         – Мгм, – сказал Лань Ванцзи, будто не возражая.         Хуайсан вздохнул. Потом еще раз. Обернулся, собрал свертки и встал. Сказал ноющим голосом:         – Я выбирал лучший момент, я не знаю, какой момент лучший, кажется, что должен быть какой-то, который подходит больше всего, торжественный, но раз уж так… какая разница, правда? – Он потряс плечами, выпрямил шею и протянул сверху вниз первый сверток с лиловой бусиной, нашитой на конец ленты, Цзян Ваньиню. Тот встал, отряхнул руки и взял. Хуайсан протянул свиток с красной бусиной – Вэй Усяню, и тот поднялся тоже, все держа кисть, взял одной рукой. Лань Ванцзи встал, словно распрямился упругий стебель. Принял обеими руками. Хуайсан выхватил веер, прикрылся до носа и пробормотал: – Это вам. На прощание. В честь наших приключений. Это можно наклеить на шелк и повесить так, или наклеить на станок, и будет веер, и его можно не носить, а поставить тоже… – Хуайсан помахал рукой и замолчал.         Собравшиеся развязали ленты, развернули плотную и волокнистую баншен-баньшу, между листами которой покоились пейзажи на листах в форме веерных экранов. У братьев Цзян – гора Яньшань над лесом с разных углов, от этого сама немного разная, но можно ее узнать. У Лань Ванцзи – озеро недалеко от злополучной деревни Фэньхэ.         Хуайсан сел на траву и загородился веером. Сердце стучало так, что чувствовали нижние зубы.         – Нэ-сюн мне как-то сказал, как раз по дороге вот туда, что однажды мне распишет веер какой-нибудь изящный, знатный и красивый господин. И так и вышло! – Вэй Усянь хлопнулся на зад, расправил пейзаж на коленях и стал разглядывать. Поднял глаза на Хуайсана. Кивнул.         Цзян Ваньинь тоже сел, и тоже рассматривал. Проговорил, едва размыкая губы:         – Похоже. Спасибо. – Откашлялся. Дернул головой, убирая прядку от скулы. Повозился. Повторил: – Спасибо. Буду вспоминать! А ты успел и зарисовать?         – Запомнил, – сказал Хуайсан. – Потом вот воспроизвел.         Цзян Ваньинь разгладил бумагу с почтением и нежностью. У него пишет сестра, и он хотел писать сам, подумал Хуайсан.         Лань Ванцзи сказал, все еще стоя:         – Прекрасная работа. Подарок со значением. Ванцзи благодарит.         Сел, подобрав ханьфу. Вэй Усянь сунулся к нему и стал сравнивать. Спросил, почему ему озеро. Хуайсан объяснил: они с Лань Ванцзи были на озере, а братья Цзян – больше в лесу.         – Если отдать это мастеру, он сделает веер? – спросил Цзян Ваньинь.         – Он попросит, наверное, еще обратную сторону. Но ты можешь сделать ее сам! Обвести такой же контур и начертать что-нибудь. Изречение или стихотворение.         Цзян Ваньинь кивнул с серьезностью. Свернул, проверяя, не смял ли, перехватил лентой и отложил подальше, на обрезки бумаги от будущих фонарных стенок. Сказал еще раз: спасибо.         Хуайсан вздохнул. Подумал: прощальный подарок. Они пойдут, а я останусь. Мы быстро решили именно так. Дождусь Мэн Яо, ну или мы сговоримся, чтобы встретиться на полдороги, и я пойду. Времена такие, что совсем одному сейчас небезопасно. Небезопасно и с ними идти домой, хотя нам некоторое время по пути – тоже. Еще хуже, с такой-то ношей. Это не учебная охота, не случай, который выбрал цзэу-цзюнь специально для меня. Тут я уж точно ничего не сумею. И даже чтобы отсрочить расставание, я не готов снова ввергать себя в эту жизнь. Это не моя жизнь. Мое – писать потом пейзажи тех мест на память отважным участникам.         Хуайсан поглядел на Лань Ванцзи, который тоже отложил подарок. Наклонился, спросил шепотом, закрывшись веером:         – Тебе понравилось?         Лань Ванцзи кивнул. Сказал так же негромко:         – Неловко принимать.         – Почему же? Мы были там все вместе, мы даже вместе притворились учеником художника и его сыном, и мы своими глазами наблюдали этот пейзаж.         – Неловко.         А больше ничего не добавил, и Хуайсан сел, в конце концов, прямо.         Подумал: расскажет, когда захочет, я расспрошу его, конечно, еще. Главное – успеть до расставания.         Я всегда ведь знал, что оно наступит. Я так ждал конца обучения, чтобы отделаться – и свобода. Считал дни. Как я не хотел в Юньшень, как сердился на дагэ. Как скучал по дому.         – Соскучились по дому? – спросил он.         – Да! – воскликнул Вэй Усянь, свернул-таки пейзаж и положил туда же, куда и Цзян Ваньинь. – А как же! Обязательно надо свернуть по дороге, погостить, дело такое долгое и напряженное, что нам понадобится хотя бы обновить припасы. Как и обещал, возьму вас на сбор водяных орехов! Тебе не понравится, Нэ-сюн, там нужна ловкость, что-то я думаю, ты свалишься за борт… ты вообще умеешь плавать? Ах, ты же и не идешь с нами. Ну, Цзи-сюн тогда.         – Суета.         – Кто не собирает, тот не ест орехов! Ишь! Суета ему, привык, что еду подносят просто так. Веселье в том, чтобы ее добыть! Охота, рыбалка! Все как надо. Ах, Нэ-сюн, а вот тебе понравились бы виды. Шицзе постоянно сидит в беседке, а беседка – на реку, на другой берег, и там закаты…         – Если ты заманиваешь меня в опасный поход, – Хуайсан понизил голос, – то между красотами Ляньхуа и собственной целостью я выбираю последнее. Правда, с большим трудом. Зачем ты нарушаешь мой внутренний покой и превращаешь его в смятение? Я бы хотел поглядеть, как собирают водяные орехи.         – И охотятся на сомов, – сказал Цзян Ваньинь. – И делают лотосовый шелк.         Хуайсан потребовал немедленно ему доложить, как же его делают, каков он выходит и ловко ли на него клеить картины. Или расписывать по нему самому? Как он впитывает краску, как ведет себя, ровна ли его поверхность, а что, если узор? Цзян Ваньинь бурчал: не знаю, не знаю я, не ткач и не художник.         – Мог бы быть художником, – сказал Хуайсан. – Для будущего главы школы это очень изящно. Показывает, что ты не чужд искусствам, а искусства – это хорошее воспитание и утонченность ума.         – Да ну, – сказал Цзян Ваньинь.         – Я, я буду рисовать картинки и украшать Ляньхуа! – Вэй Усянь вскинул руку, словно хотел, чтобы учитель его спросил.         – Ты уже начал, – сказал Цзян Ваньинь. – Никак не могут свести со стен и мебели.         – Ну вот, я оставил свой след. Эх, отвлекли вы меня. – Он передвинул тушечницу ближе к себе, разгладил лист и принялся писать, высунув кончик языка.         Хуайсан не стал наблюдать за неоконченной работой и занялся тоже. Начертал герб Цинхэ Нэ, как и положено, и остался доволен. Отложил этот лист за спину, и осталось три. Подумал: а нас четверо. Можно упустить себя, это будет скромно и потому мудро, но я и так ведь выпадаю из компании, они сейчас и много дней будут – отдельно, и я – отдельно. Будем, конечно, писать друг другу, но до писем ли им. А потом Лань Ванцзи вернется, и я его навещу в Юньшене, знающий разлуку Лань Сичень будет, конечно, способствовать. И он меня навестит. А у братьев Цзян – дом, Ляньхуа, дела. Они вдвоем и не разделены, как мы будем с Лань Ванцзи, и не будут так стремиться соединиться, как мы.         Хуайсан расправил один лист. Подумал: будем все рядом, все равно заполнять каждую грань рисунками – будет напыщенно, тяжело на взгляд, всегда должно быть белое, чтобы можно было дышать.         Он открыл баночки с готовыми красками, которые слуги намешали днем. Растер руки. Огляделся. Лань Ванцзи выводил слова, ровно даже без линейки. Вэй Усянь рисовал с увлечением. Цзян Ваньинь сидел, обхватив колени, и глядел мимо них, на сестру, которая старалась над листом.         Хуайсан взял чистую кисть, перебрался к Цзян Ваньиню ближе. Сказал:         – У тебя прекрасно получится. Стоит только начать, будет не оторвать. Если молодая госпожа Цзян занимается, то, наверное, способности у вас семейные. К человеку, который проводит время в беседке с видами, славно подходить за похвалой знающего. Покажи ей потом, ей понравится.         Сунул ему кисть. Цзян Ваньинь после некоторой борьбы взял.         – Что показать-то? – пробормотал Цзян Ваньинь, глядя на чистую боковину фонарика.         – Что ты хочешь изобразить? Что тебе нравится? Что приходит на ум?         – Ничего не приходит!         Вэй Усянь глянул на них. Пожалуйста, промолчи, если не можешь ободрить, подумал Хуайсан. Поощрять неуверенного, когда речь об изящных предметах – тонкая работа. Словно разводишь огонь из малой искры. Кто бы со мною так возился…         Мне никто и не говорил, что нечего мне этим заниматься, раз нет таланта, а вот у брата есть. И не видал я этого самого брата, у которого все выходит словно без усилий. Пламя само и разгорелось, не нужно было помогать. А тут…         – Смотри, – сказал Хуайсан, подобрал рукав, взял плошку и баночку, налил воды. Набрал краски, растворил. Отер кисть о смятый обрезок, набрал на край плошки еще краски, смочил кисть, набрал на середину растворенного цвета и густого на кончик. – Смотри, здесь густо, а здесь почти пусто. А теперь мы оп… – Он подтянул к себе обрезок побольше, двумя движениями изобразил лотосовый лепесток. – Раз и два, кончик к краям, можно вообще оставить вот так, с одной стороны краска, с другой вода… Раз и два. – Он изобразил второй. – Кисть не вверх, как при каллиграфии, а вот так, почти плашмя. Это ближний лепесток. А дальние от нас – просто контуры. – Хуайсан нанес несколько штрихов. Крутнул кисть в пальцах и вручил Цзян Ваньиню. – Главное, чтобы на разных частях кисти разная насыщенность. И чтобы не сухая, лепестки словно влажные. Давай. – Он подпихнул его руку к бумаге. – Все у тебя выйдет.         – А если нет? – спросил Цзян Ваньинь, глядя на бумагу, словно на врага.         – Что-то – выйдет, и это что-то будет лучше, чем ничего, потому что ты сотворил – что-то. Достигни невозможного, а? Как тебе такое?         Цзян Ваньинь поглядел на него растерянными глазами. Хуайсан подумал: что мне сказать еще? Мне никогда не приходилось уговаривать себя писать, да и другие не желали.         – Мне никогда не приходилось никого подбадривать, – сказал Хуайсан, – потому что никто со мною рядом как-то не хотел…         – Он вон, – Цзян Ваньинь дернул головой в сторону Вэй Усяня, – художник.         – Ну, он как-то и без меня. Ты бы тоже, конечно, справился и без меня. Ах, если хочешь знать мое мнение, всякий, кто хотя бы мельком хотел писать, должен хотя бы попробовать!         – Ну, твое-то мнение, конечно, такое, – сказал Цзян Ваньинь и снова принялся пялиться на лист. Стиснул зубы. Поднес кисть. Отнял обратно, не оставив следа. Сказал: – Я помню. В Цайи. Ты пытался у меня выведать, что я делаю. Для развлечения и искусства. Он, – он снова дернул головой, – рисует, на дицзы играет, а я…         А ты говорил мне, что надо все-таки иногда что-то делать, чего тебе, может, не так уж хочется, но что полезно, признано полезным. Чтобы дать людям хотя бы повод для уважения.         Не думал, что этот разговор остался со мною так полно, подумал Хуайсан. Было ведь много подобных бесед с другими, и они слиплись и истончились, как чересчур растянутое тесто.         Хуайсан потер лоб запястьем. Сказал:         – Я от дагэ не нахожу большой похвалы пейзажам. Потому что не это ему надо во мне поощрять. А других он хвалил, да хотя бы цзэу-цзюня за игру на всем подряд. Это не значит, что я плохо пишу. Просто те, кому мы наследуем, воспитывают в нас только то, что должно. А других похвалят за все, что они там придумали, потому что какая разница, какими они получатся, какие они люди, не им будет вверено наследие. Это не значит, что одни талантливее других. Это значит, что свое занятие, для своего удовольствия, надо выбирать, никого не слушая.         – А тебя – слушая?         – Меня – да, – сказал Хуайсан. – Я склонен полагать, что у всякого хоть мало разумного господина такое занятие – это живопись.         Цзян Ваньинь хмыкнул. Снова поднес кисть к бумаге, но держал ее такой напряженной рукой, что не получилось бы никакого штриха, кроме дрожащего прямого. Хуайсан взял его за запястье и сказал: расслабь. Плашмя. Прижал. Потянул руку к бумаге, направил, помог вовремя отнять, чтобы лепесток получился лепестковой формы. Сказал:         – Вот видишь.         Цзян Ваньинь потряс головой и принялся отдуваться, словно только что положил десяток врагов.         Хуайсан отсел от него. Поглядел немного, как Цзян Ваньинь ковыряется в плошке с разведенной краской. Подумал: не показал ему, как рисуют коробочки. Ну ладно, в следующий раз.         Вэй Усянь тоже косился, но ничего не говорил и носом в работу не лез, и вообще будто бы был занят своим рисунком, и не первым, уже два листа сохли на траве вокруг.         А Лань Ванцзи, конечно, окончил первым, и теперь складывал и склеивал фонарик.         Хуайсан омочил свою кисть и оглядел собрание. Подумал: все мы различны, у всех разные корни, но все мы переплелись за это время ветвями, и ароматы наши смешались, и наша листва будет лежать на одной земле. Так тому и быть.         Лань Ванцзи – упругий и стройный бамбук, верный себе, но гибкий там, где нужно, и в этом его сила тоже. И польза тем, кто окажется в бамбуковой роще.         Цзян Ваньинь – изогнутая узловатая сосна, красота и ритм в форме. Буквально щетинится иглами, но смола ее – ароматна и целебна.         Вэй Усянь – развесистая ива, ветви плывут по воде и стелются по ветру. Если ты будешь ловок, поймаешь ее тень, и в жаркий денек будет приятно.         А я сам… Хуайсан потрогал кончиком кисти губы.         Набрал краски, написал цветок ириса поярче, второй побледнее, и несколько бутонов, и изломанные листья.         Хуайсан оглядел произведение и подумал: давненько я не писал деревьев и цветов так кучно. Цветов – вообще довольно давно. Ну ладно, понадеюсь на такт милых друзей в эту минуту, а фонарик все равно сгорит.         Цзян Ваньинь тоже уже склеивал. И Хуайсан взялся, начал с чистых боковин.         Вэй Усянь закончил последним, но показать решил первым.         – Цзи-сюн, гляди, это ты! – Он повернул фонарик красноглазым кроликом к ним. Хуайсан хихикнул в ладонь, подумал: в самом деле, похоже, то ли глаза, а то ли нос. То ли белая шкурка. Вэй Усянь повернул фонарик и показал круглого, круглее, чем ему положено быть природой, канареечного вьюрка с золотым пером. – А это Нэ-сюн, по-моему, замечательное сходство. Ты же такую птицу притащил на церемонию приветствия? Я тогда сразу понял, что мы с тобою сойдемся. – Он крутнул фонарик, показал сторону, по которой плыл длинный и сердитый на морду карп. – А это Цзян Чен. Потому что… помнишь, да?         Цзян Ваньинь кивнул. Ах негодники, подумал Хуайсан, у вас так много своего, тайного от нас, из темных далей детского прошлого, а нас вы не посвящаете.         Но карп – это, конечно, прекрасно. По легенде чужих земель, карп становится драконом, достигнув небесных ворот.         Себя же Вэй Усянь изобразил черной длинной цаплей, и снова – с заметным внешним сходством, хотя цапля явно была глаже и статнее. Вэй Усянь долго глядел на Хуайсана, а потом и прямо сказал: птичник, скажи про птиц.         Хуайсан похвалил.         И похвалил лотос Цзян Ваньиня первым. Цзян Ваньинь аккуратно перенес с черновика на фонарик и прибавил к одному цветку еще два, а внизу изобразил мясистые листы в оборках, а один даже с дырами, как они и бывают на воде. Хуайсан сказал:         – Прекрасная наблюдательность.         А Вэй Усянь обхватил брата за плечо и заявил:         – Я так и знал, что рано или поздно ты последуешь моему примеру! Только теперь все будут говорить, что это обучение Гусу Лань сделало нас культурными. А мы всегда такими были! Всем утрем нос, вот этим в первую очередь.         Он указал на Хуайсана и Лань Ванцзи. Хуайсан ахнул и прошептал: предательство. Вероломство. Каждый за себя, значит, да?         Лань Ванцзи же не стал показывать всем, но, когда Хуайсан попросил, повернул к нему. Хуайсан прочел вслух:         – «Мой друг, нам с тобою расстаться настало время: мы оба по службе скитальцы в странствиях частых»… О. О-о. Да. – Хуайсан вдруг всхлипнул и прикрылся веером. – П-прекрасный выбор.         Достал платок и за веером же промокнул глаза, и высморкался так, чтобы не было очень слышно. Сказал ровным голосом: прекрасные строки. Очень подходят.         – Цзи-сюн как обычно. Погляди, что ты наделал! Что это за стихи такие ужасные?         – Про разлуку.         – Мог бы выбрать что повеселее! И мы не разлучаемся же как раз… ну, только с Нэ-сюном. – Вэй Усянь вздохнул. Почесал висок палочкой для клея. Сказал: – Ну да. Будет уже не то.         – Да и не развлекаться мы идем, – сказал Цзян Ваньинь. – Нэ-сюн, ты лучше покажи, что у тебя получилось.         Хуайсан закивал и показал сторону фонарика с росписью. Открыл рот объяснить, но Вэй Усянь выкрикнул:         – Четыре! Четверо! Это тоже мы! У меня четыре животных, у тебя четыре растения. Великие художники мыслят одним манером!         – Великий уже, – сказал Цзян Ваньинь. – Величайший.         – Держись меня, тоже станешь таковым. Ха, я знаю, кто бамбук. Цзи-сюн! У него и на веере бамбук. А? Правильно?         Хуайсан кивнул, и Вэй Усянь продолжал гадать, и на удивление назвал все точно.         – Ирис, – сказал Лань Ванцзи. – Почему?         – Я давно уже упражнялся писать его. Он означает изящество, нежность и красоту в одиночестве. – Хуайсан прерывисто вздохнул. – Сейчас это уже не так ко мне подходит, но умение-то осталось.         – Мы быстро разберемся с этим Темным железом, и приглашаем тебя в Ляньхуа, – сказал Вэй Усянь. – Все соберемся. Да?         Все сказали вразнобой: да.         Ученики понемногу начали вставать, помогали друг другу зажечь бумагу и свечи, кто принес их. Компания обернулась к обрыву и небу над ним и тоже приготовилась.         – «Когда меж морями есть верный друг у меня, соседом мне будет он и на краю земли. Стоим на распутье, себя за слабость кляня, негоже, чтоб слезы из глаз у мужчин текли!» – прочитал Хуайсан продолжение, глядя, как фонарик с первыми строками плывет в небо в числе прочих. И расплывается, и небо тоже, и все сущее дрожит, потому что скитальцам настает время расставаться. Заклинатели идут туда, где зло и несправедливость, чудища и людская подлость. Долг зовет их в странствия.         А я остаюсь.         Хуайсан проморгался. Поглядел на Лань Ванцзи. А Лань Ванцзи посмотрел на него.         Не знаю, что и загадать, подумал Хуайсан, я давно, в самом начале еще решил, что попрошу Небо помощи, чтобы дагэ не вздумал отправить меня на обучение в Юньшень снова, а теперь думаю – ужели это было бы плохо? Теперь я пожелал бы вернуться к этим горам, ручьям и тропинкам, к библиотеке и дому Лань Ванцзи. К самому Лань Ванцзи. Хуайсан сцепил руки на веере, зажмурился и сказал одними губами, потому что друзья стояли рядом, и даже шепотом им было бы слышно: вернуться в Юньшень, встретиться всем вместе еще раз. Чтобы дагэ меня любил. Чтобы Лань Ванцзи меня любил. Все остальное у меня как будто бы есть.         Я сам отстоял, чтобы у меня все было, и значит, нужно так и продолжать. Чтобы быть счастливым, чтобы все хорошо складывалось. И, значит, даже если нелегко сейчас расставаться, я поступаю правильно, не изображая из себя заклинателя и не вторгаясь в этот поход.         Вот что я еще пожелаю, подумал Хуайсан, чтобы у них все вышло с этим Темным железом легко и безопасно, чтобы они быстро возвратились.         Лань Ванцзи смотрел на фонарики молча. Что-то бормотали братья Цзян. Ученики вокруг принялись хихикать и хлопать в ладоши. Сгущался вечер.         Братья Цзян сорвались с места и побежали к сестре. Хуайсан дернулся было с ними спросить, что она написала, он не заметил, какой фонарик ее, но остался.         Подумал: когда меж морями есть верный друг у меня… Пусть это останется навсегда.         Он достал из рукава влажный платок и держал наготове.         Проговорил:         – До чего ты прекрасно и с мыслью подобрал стихотворение. Я понимаю, что у тебя был выбор между этими строками и теми, что более деликатно касаются нашего положения, о празднике, о сезоне, с легкой подоплекою грусти, с нежным намеком, и никто бы не осудил такого выбора, так все делают, кто боится, что его обвинят в излишней чувствительности и прямоте. Но ты не побоялся, и в этом видна большая твоя к нам любовь. Стихи на случай, я твердо уверен в этом, должны хорошенько этот случай отражать, и приглашать нас своею, да, прямотою и ясностью, живостью переживаний честно испытать то, что мы хотим но, возможно, это неприлично. Так бы и страдали внутри и отдельно… вы и так сдержались, конечно, один я… – Хуайсан помахал платком, охлаждая, приложил под глазами. Отдулся, словно сделал дело большого напряжения. – Отличные строки, в этом больше вкуса, чем в тончайшем намеке, метафоре, которую поймут – и?.. Иногда стихи, как и картины – это ворота, через которые чувства наши получают выход. Повод показаться. Поэтому не всегда я против что стихов, что картин, где все одним честным слоем, человеческий опыт к человеческому опыту, без посредства пышных метафор. – Хуайсан прерывисто вздохнул. Повернулся к Лань Ванцзи. Лань Ванцзи глядел на него, не скрываясь. Хуайсан кивнул. – Прекрасный выбор.         Лань Ванцзи кивнул тоже, сказал: мгм.         Обернулся к темнеющему понемногу небу. И Хуайсан тоже стал смотреть на небо. Стал к Лань Ванцзи поближе, и Лань Ванцзи качнулся вбок и стал рядом, рукав к рукаву. За спиною понемногу расходились ученики. О чем-то щебетали и смеялись девушки, а потом разошлись тоже, а может быть, просто замолчали, Хуайсан не оборачивался, чтобы поглядеть. Невозможно отвести взгляд от такого просторного неба, какое видно со склонов Юньшеня, если, конечно, ты не засел в зарослях.         – Ванцзи повел себя неприлично, – сказал Лань Ванцзи.         – Ну что ты! Наоборот, я же говорю, и говорю искренне, что так лучше, это очень заботливый способ дать мне, например, основание пролить слезы расставания. – Хуайсан старательно шмыгнул носом. Потер руку Лань Ванцзи тыльной стороной ладони. – Надеюсь, тебе не показалось это совсем уж несдержанным поведением. Несдержанное, быть может, но для этого есть причина!         – Нет. Раньше. Пропажа. Обеспокоил сюнчжана. Обеспокоил Хуайсана.         Хуайсан показал веером: все в порядке. Раскрыл его и принялся неторопливо обмахиваться. Сказал:         – Ты не виноват, ты не по своей воле. Когда зовут предки – как можно отказаться? Тебе вверили такое важное дело. Я горд, что ты станешь исполнять его. Мои мысли станут путешествовать с тобою, и я, когда доберусь до дома, стану просить у предков Нэ тебе защиты. Вам всем в пути.         Лань Ванцзи мотнул головой. Повторил:         – Обеспокоил Хуайсана.         Да ты мне не веришь, подумал Хуайсан, когда я говорю, что все в порядке. По мне видно, что что-то не так, что я затаил обиду? Это не обида. Совсем это другое чувство.         Хуайсан вздохнул и сказал:         – Если тебе показалось, что я чем-то встревожен, то совсем не твоим исчезновением. То есть! – Хуайсан замахал веером. – То есть, конечно, я очень волновался, когда все стали бегать и искать вас, еще бы, ведь ты… – он понизил голос, – юноша, который мне дорог. Но теперь все выяснилось, и все в порядке, и я тревожусь только о вашей дороге. И о нашем расставании. Печалюсь им. Разве это странно? Я знаю, что мы еще встретимся, возможно, даже все вместе с нашими друзьями, но что-то будет уже по-другому. Ах, позволь мне грустить о том прекрасном времени, которое почти уже подошло к концу! Немудро цепляться за уходящее, но кто особенно мудр в наши годы?         Лань Ванцзи медленно кивнул.         Хуайсан вздохнул опять. Закрыл глаза и постоял так, открыл снова и стал глядеть на пейзаж, будто видел его впервые.         Подумал: вот отличная композиция для очередного памятного веера. Или зонта.         И еще подумал: вручу ему на окончание похода. Точно! Чтобы, разобравшись с этой неприятностью, он вернулся в этот день, в нашу мирную пору, и мы продолжали с этого момента. А я буду ждать, и буду в это время не вполне жить. Как когда приходят вести, что что-то у дагэ не ладится, а потом долгое молчание.         А я ко многому уже привычен, подумал Хуайсан, многое я уже знаю, и не нужно мне открывать его заново. Как быть с заклинателем, обещанным опасной жизни. Как оставаться в стороне от этой жизни, но все же – вместе.         Я поблагодарю дагэ за это лично. Мы скоро увидимся.         Хуайсан вдохнул полной грудью и сказал:         – Как хорошо.         Лань Ванцзи сказал согласное: мгм. И добавил:         – Приглашаю встретиться. Нынешним рассветом.         За что, подумал Хуайсан, я же переписал все правила… ну, почти. Я же хорошо себя вел.         Улыбнулся сам себе и сказал:         – С радостью. Мы встретили с тобою уже один рассвет. – Загородился веером от пейзажа, который мог подслушать, и сказал вполголоса: – Когда ты меня проводил до дому. Ах, и еще! Когда выходили на ночную охоту. Так получается, что рассветы у нас обрамляют что-то значительное. Да, конечно. Я очень хочу с тобою встретиться.         Лань Ванцзи кивнул. Сказал:         – Для значительного.         Хуайсан опустил глаза к вееру и стал разглядывать его. Подумал: если спрошу сейчас, приходить ли мне снова без штанов, собью момент. Лань Ванцзи спрашивает не таким тоном, чтобы уточнять подобное. И праздник, фонарики, не место тут таким словам, хотя Пастух и Ткачиха покровительствуют любви. Но, с другой стороны, если я явлюсь в штанах, а значительное Лань Ванцзи имел в виду именно то самое, то придется разуваться, чтобы снять, а разуваться при нем… вдруг обнажится ступня…         Почему не пригласить меня тогда сегодня вечером, на ночь? Гораздо было бы ловчее. А на рассвете начинается его день, до того ли. Хуайсан поднял веер ко рту и заранее зевнул. Повел плечами. Подумал: вот и славно, вот и лягу пораньше, чтобы выспаться, а оставшиеся правила намалюю уже после ранней встречи. Без правил уважаемый Цижень меня, может, и не выпустит из Юньшеня, сам станет у ворот и будет проверять каждого, отработаны ли у них все взыскания. У кого нет – того завернет назад и заставит слушать всю науку с начала.         Да он сам хочет избавиться от нас поскорее, подумал Хуайсан. Покачал головой в такт мыслям, вытянул прядки. Интересно, на какое бы место он поставил нас в списке самых прилежных наборов? Мы старались! Напоили его любимого племянника насильно, конечно, да и Вэй Усянь в целом… но хуже он сам и мы вместе, чем Цансэ-санжень? Или все-таки тише? Он еще и не рассказывает нам историй предыдущих лет, наверняка же мы в сравнении с другими не такие докучливые.         Хуайсан открыл рот спросить Лань Ванцзи, как тут было в предыдущие годы, ведь кто лучше всего знает о нарушениях порядка, чем он, но тут за спиною раздался топот и голоса, ученики, которые остались пообниматься напоследок и полюбоваться природой, побежали, Лань Ванцзи крутнул головой, как сова, и уставился туда, куда они хлынули.         Дернулся. Остался на месте.         Хуайсан подхватился сам, помахал ему веером.         – Пойдем, пойдем же быстрее, там что-то происходит!         Лань Ванцзи догнал его в два шага, а потом и перегнал. Вот так, подумал Хуайсан, глядя на его спину уже впереди, не нужно отказываться от себя, обязанностей и жизни ради меня. Мой любимый надзиратель за порядком.         И я от своей не стану.         Вбежали прямо в свалку. Где же «Толпятся. Не пойду», подумал Хуайсан, когда Лань Ванцзи врезался в гомонящих учеников, как нож в гороховый пирог, и заколка его замелькала среди других. Подбежал к столпотворению следом, подпрыгнул, но было ничего не видно, и Хуайсан заработал локтями и полез вперед, выкрикивая: не надо драться! Успокойтесь! Всем ведь влетит! На него, вроде бы, не замахивались, но Хуайсан на всякий случай прикрывал голову одной рукой.         Вылез, наконец, к основному действу. Цзян Ваньинь держал Вэй Усяня за локти сзади, Вэй Усянь пытался пинаться и кричал: я его убью! Дайте его сюда! Я ему еще наподдам! Лань Ванцзи говорил раз за разом, и громче каждый раз: Вэй Ин. Вэй Ин! Вэй! Ин! И пытался удержать его за плечо. А с другой стороны бился в руках учеников Ланьлин Цзинь Цзинь Цзысюань с разукрашенной щекой и выкрикивал: давай! Попробуй! Хуайсана выпихнуло вперед, чуть ли не к ним, и вдруг толпа наперла ему на спину, Хуайсан раскинул руки, уперся сапогами и заголосил, и сам почти не слышал что, потому что вокруг орали громче него.         Подбежала запыхавшаяся Цзян Яньли. Замерла на секунду, оглядывая поле битвы, подошла к дергавшемуся брату, взяла его за плечи, заговорила: А-Сянь. А-Сянь… повторяла и повторяла. На четвертом или пятом разе Вэй Усянь стал нормально, стряхнул руки Цзян Ваньиня. Запахнул ханьфу.         Толпа перестала налегать на Хуайсана и с крика перешла на умеренный гул.         – Что происходит? – спросил Лань Ванцзи и взял меч так, чтобы был на виду.         Ученик с лотосом на рукаве тут же доложил:         – Молодой господин Цзинь оскорбил молодую госпожу Цзян и отказался от брака, а молодой господин Вэй вступился за свою шицзе.         По толпе, будто они не знали до того, прошел вздох. Выдохнул и Хуайсан, подумал: вот напасть. Сейчас начнется. Уже началось. Ничего себе Вэй Усянь вступился: у Цзинь Цзысюаня синяк во всю щеку и разбита губа, а сколько еще они друг другу насовали там, где сейчас не видно. Или не успели, их сразу растащили… Ай как неудачно.         Неудачно для Цзян Яньли, которая, втягивая поминутно носом, отвернувшись ото всех, поправляла на Вэй Усяне ханьфу и расправляла ему волосы. Сглатывала и пыталась дышать. Хуайсан покачал головой. Кто-то за спиной у него попер вперед, Хуайсан снова раскинул руки, затряс веером: не надо, тихо, хватит.         Лань Ванцзи пока что не приказывал никому проследовать получить палок.         – А-Сянь, – сказала Цзян Яньли на удивление твердым голосом. – Идем домой.         Взяла Вэй Усяня за руку и повела за собою, не взглянув в сторону Цзинь Цзысюаня больше ни разу. Цзян Ваньинь же зыркнул на него так, будто сам сейчас кинется, но пошел за сестрой.         Ученики Юньмэн Цзян потянулись за ними гуськом, пролезая через собрание и пихая Хуайсана плечами и ножнами. Хуайсан отошел ближе к Лань Ванцзи.         Ученики Ланьлин Цзинь помалкивали. Остальные зрители тоже.         – Разойтись, – сказал Лань Ванцзи. – Не продолжать драки.         – Ханьгуан-цзюнь! Вы это так и оставите? – воскликнул кто-то с золотистой заколкой.         Лань Ванцзи повторил:         – Разойтись.         И пошел вперед сам. Ученики Гусу Лань последовали за ним. Хуайсан глядел то на них, то на оставшихся. Сказал:         – Такой громкий скандал, да замешаны знатные господа, тут разберется, пожалуй, только учитель. Ханьгуан-цзюню невместно назначать наказания на месте в таких сложных случаях.         – Ничего в этом случае нет сложного! – сказала ученица Цзинь Цзысюаня, которая вечно говорила и с ним, и за него. – Вэй Усянь напал на молодого господина Цзинь.         Молодому господину Цзинь уже подали платок к разукрашенной физиономии.         Хуайсан распахнул глаза и рот, прижал веер к груди. Сказал с придыханием:         – Я не видал сам, но какой ужас, если так! Ни с того, ни с сего! Вот наглец, безо всякого повода…         Девица глянула на своего господина и ничего не отвечала.         – Да не без повода, – сказал из-за спины Хуайсана ученик с эмблемой, которой Хуайсан не успел разглядеть, а голоса не помнил. – Сказано же: оскорбил его шицзе. Где это видано – отказываться от помолвки вот так, при всех? Еще и назвал ее простой да недалекой.         Хуайсан ахнул со всем чувством, сказал: да ты что, да не может быть, как можно! Воистину, такое щекотливое дело, чувствую, не обойдется без вмешательства учителя, а то и еще кого похуже. А нам лучше разойтись, пока и нас не привлекли как участников!         Взял за локоть и оттащил говорливого ученика в сторону, спросил: братец, ты видал, как все было, слыхал точно? Расскажи? На них налипли еще, и так толпа распалась окончательно, остались только золотые заколки, но и они, подождав, тронулись к домам.         Как же так, думал Хуайсан, выслушивая уже вторую, противоречивую первой версию, как все вскипело. Вот уж теперь учитель нас запомнит, вот это мы ему подарок напоследок.         И Цзян Яньли подарок. Если свидетели говорят правду, то вышло очень обидно. Нужно спросить Вэй Усяня, что он слышал. И если все так и есть, как говорят, то сказать ему, что ничего удивительного – рассердиться. Я бы, может, в драку не полез, думал Хуайсан, да никакой умный человек бы не полез, Цзян Ваньинь вон сдержался, хотя это его родная сестра, и с какой бережностью он усаживал ее на камень еще этим днем, и с какой нежностью говорил ей отдохнуть… Все равно. Если он терзается, то долг дружбы – его ободрить.         Если же он не раскаивается, то долг дружбы – его усовестить. И долг доброго знакомства за вкусным супом – как-то утешить Цзян Яньли. Хотя вряд ли ей сейчас до чужих людей.         Столько забот с этой дружбой! Ни минуты покоя. Хуайсан поспешил по тропе, загребая рукавом. Подумал: и Лань Ванцзи тоже много забот. Столько беспорядка, столько порядка надо наводить. Надеюсь, он даст мне знать, если завтрашней нашей встречи не суждено состояться, иначе я должен буду заподозрить, что его снова унесло в источник.                 Лань Ванцзи вытряхнул из рукава полотно, оно раскрылось само собою и легло на траву. Хуайсан зевнул, прикрывшись веером, и пробормотал: как в очередной раз внимательно.         Лань Ванцзи первым стал на колени на край полотна. Что-то в нем было иное, чем обычно, Хуайсан глядел слезящимися от зевоты глазами и не понимал.         Думал: надо было ложиться сразу спать, но как, когда такие волнения. Он объяснил это Лань Ванцзи: не мог уснуть, ворочался, решил встать и окончить правила, за всей беготней не успел. А теперь все в порядке. Лань Ванцзи кивал. Хуайсан говорил ему еще: пожалуйста, не принимай на свой счет.         Лань Ванцзи отвел его на скалу, где они любовались луною и звездами, где Лань Ванцзи сыграл ему и духам завораживающую мелодию. Теперь скала выглядела беднее, и цвета были не так глубоки, как ночью. Белый мелок, думал Хуайсан, это черный глубок. В темных цветах тонешь, в светлых тонах паришь, они держат тебя на плаву. Они полны, черный же пуст, хотя на листе все наоборот, белый – отсутствует, темный – существует, и, скорее всего, твердый, камень или кора сливовой ветки.         Хуайсан в очередной раз зевнул, затряс головой. Опустился на полотно на колени тоже. Поглядел на Лань Ванцзи, выпучив глаза, как мог, чтобы показать бодрость.         Лань Ванцзи глядел на него и слегка двигал губами, словно отщипнул по пути от ветки листок и пытался тайно его прожевать.         Хуайсан сел на пятки, опустил плечи и сказал, чтобы начать беседу с чего-нибудь:         – Говорят, что господин Цзинь и господин Цзян прибудут так скоро потому, что следует обсудить, что делать с помолвкой, а не чтобы выдумать Вэй Усяню самое жестокое наказание. И я склоняюсь с этим согласиться. С наказанием справился бы и учитель, будто это первая драка на его памяти. И на твоей!         – Не первая, – сказал Лань Ванцзи.         – Ну вот. – Хуайсан обмахнулся веером, поглядел на розовеющее с одного краю небо. Вернул взгляд на розовеющего с одного краю Лань Ванцзи. – Ах, надеюсь, все разрешится лучшим образом! Знать бы только, какой из них лучший. Молодая госпожа Цзян была так расстроена, может, и лучше бы ей было без такого грубияна. А то что, Вэй-сюн так и будет на него кидаться все следующие десятилетия, пока они в браке? Но вдруг ее обидело больше всего именно то, что он не хочет женитьбы. Может, она рада была, что будущее ее определено таким образом? Может, он ей мил, из-за нежеланного стала бы так? Что сказал несправедливые слова – конечно, больно, но вот что не желает жениться. Ее слово против ничего бы не значило, а вот его – это уже выход. Как ты полагаешь?         – Молодой господин Цзинь ведет себя некрасиво. Неприлично.         – Да, да, это совершенная правда. Но хуже того – что будет с вашим походом, раз прибывает господин Цзян? Вэй Усянь, допустим, старший его ученик, его отпустят, а Цзян Ваньиня теперь? Наследник, другое дело, он не может просто ходить, где хочет. Как цзэу-цзюнь не сам ведь пошел, а доверил тебе. Как Цзян Ваньинь скажет, куда собрался? Уйти в поход и оттуда уже послать письмо, где ты и что, намного легче, а тут могут и запретить. Я всегда так делаю, ухожу, а спрашиваю потом… не спрашиваю, а пишу, где. И выслать денег, ха-ха, когда заканчиваются. – Хуайсан посмеялся сам себе, обмахнулся веером. Спросил опять: – Как ты думаешь?         – Как сложится, так сложится, – сказал Лань Ванцзи и переступил коленями по полотну. Руки на ханьфу сжимал с напряжением.         – Я что-то не то говорю? – спросил Хуайсан без страха. – Я это могу сейчас, сознание немного не на месте. Так что прошу извинения заранее.         Лань Ванцзи мотнул головой. Снова переступил коленями.         Слушает ли он меня вообще, подумал Хуайсан, или ему не до того? Я болтаю, а вдруг он хочет мне что-то сказать, но нужно набраться решимости, а я тут с беседами. Хуайсан опустил веер и спросил на всякий случай негромко:         – Что случилось?         Лань Ванцзи выдохнул, раздув ноздри, и сказал, глядя в полотно:         – Ванцзи повел себя неприлично тоже.         – Тоже?         – Некрасиво. Неуважительно. Как молодой господин Цзинь.         – Ты отказался брать кого-то в жены?         – Нарушил. Нужно было по-другому. Сначала уважить Хуайсана.         Хуайсан помолчал. Потом все-таки сказал:         – А-а?..         Лань Ванцзи неловко, как гусь на земле, наполз на коленях на полотно глубже. Хуайсан подобрался к нему тоже, и они встретились посередине полотна. Лань Ванцзи добыл из-за пазухи свернутую белую ленту. Хуайсан оглядел его и побил себя веером по губам. На голом лбу Лань Ванцзи разгладился даже отпечаток от серебряного облачка.         Лань Ванцзи склонился и протянул ленту Хуайсану на обеих ладонях. Сказал:         – Ванцзи сожалеет. Первым должен был Хуайсан.         Хуайсан положил веер рядом с собою и принял ленту. Попробовал шелк между пальцами. Сказал:         – Какая разница, кто потрогал первым случайно… это ведь было случайно?         – Вынужденно.         Хуайсан кивнул. Взял ленту у увесистой эмблемы, а концы развернулись и легли ему на колени, и слились с ученическим ханьфу. Хуайсан подумал: белое на белом, белое солнце на белом небе, белая луна в светлейшей ночи, различить можно только по неуловимой тени по краю.         – Я польщен, – сказал Хуайсан. – Ты… точно ли хочешь?         – Так спокойно. Хорошо. Что бы ни произошло, буду знать.         Хуайсан снова потер ленту, она шевельнула хвостами, словно волшебный белый сом длинными усами.         – Вы сами готовитесь ко дню с утра, или принято, чтобы супруги помогали? Повязывать ленту, например.         – Супругам можно, но не вменяется. Можно родным. Близким друзьям, если никого рядом, а сам немощен. – Лань Ванцзи протянул руку и пальцами, едва показавшимися из длинного рукава, коснулся колена Хуайсана. – Женихам.         Одевать кого-то каждый день, даже ленту повязывать, делать что-то не для себя – очень это похоже на какое-то излишнее служение, и как бы я раньше от него бегал. А теперь – это Лань Ванцзи.         – Я буду, значит, готовить тебя ко дню каждое утро, – сказал Хуайсан, расправил ленту и приблизил ее ко лбу Лань Ванцзи. Тот выпрямился и закрыл глаза. Хуайсан улыбнулся, привстал, оперся ему на плечо и прижался сначала губами ко лбу, мазнув носом по гладко причесанным волосам. Прижал ленту эмблемой на место поцелуя и попытался ощупью завязать, закусил губу, встал на колени, подполз ближе, перегнулся через Лань Ванцзи и затянул под кичкой. Спросил: – Не туго?         – Лучше бы не желал.         Хуайсан сделал петлю, потянул за конец, пряча узел под нее. Вот так. Сел обратно, поправил ленту. Посмеялся. Сказал:         – Лучше переделай, чтобы не позориться! Символическую часть мы с тобою исполнили. Но я научусь, обещаю. Я правда хотел бы заниматься этим каждый день. Или чем-нибудь заниматься каждый день с тобою. Просто сидеть, пока ты занят своими делами, и я бы занят своими… в библиотеке, как у нас получалось поначалу, помнишь? С тобою рядом все как-то лучше.         Лань Ванцзи кивнул. Хуайсан взял веер и показал: целоваться. Лань Ванцзи привстал теперь сам, взял Хуайсана за плечи и вжался губами в лоб тоже, а потом прихватил нос и губы.         Вот оно, думал Хуайсан, приоткрывая рот ему навстречу. Значительное. И в самом деле, важное событие, не жаль и встать в такую рань.         Что со мною стало, что я сказал бы себе, если бы увидел, как оставляю все убеждения, и самые стойкие вроде «не следует вставать рано, если можно не вставать» ради юноши.         А ради чего и кого еще? Будет у тебя любимый юноша, да такой, как Лань Ванцзи – будешь счастлив, вот и вся история. Ради счастья можно постараться.         Но Хуайсан все равно скоро зевнул прямо в поцелуй. Сунул веер между лицами, пробормотал извинения. Сказал: утреннее солнце меня плавит, как льдинку.         Лань Ванцзи сел на полотно, сведя ноги странно, ступня к ступне, и разложив под ханьфу колени. Распахнул рукава. Хуайсан улыбнулся: так делал дагэ, когда садился прямо на циновку на полу, лучшая получалась люлька, долго я в нее влезал. Хуайсан устроился к Лань Ванцзи спиною, ноги того оказались у Хуайсана под коленями. Лань Ванцзи обнял его одним рукавом за грудь, а другим загородил от светлеющего неба и первого луча, который обогнул гору и спешил с ними познакомиться.         – Можно подремать, – сказал Лань Ванцзи.         Хуайсан влюбленно вздохнул, проговорил:         – Ты самый лучший. Я буду повязывать тебе ленту каждый день. И еще что-нибудь… приду тебя проводить, конечно… утром… вы же уходите утром…         Лань Ванцзи обхватил его поперек груди крепче и прижал спиною к себе, и сердце его отдалось Хуайсану в лопатки.         Хуайсан погладил его руку. Подумал: я тоже не хочу расставаться.         Но я точно знаю, что мы еще встретимся. Я все для этого сделаю.         В конце концов, чтобы любить, и любовь твоя что-то значила, не зазорно постараться. Даже немного поменяться. Потому что, когда ты был прежний, ты был один. А я больше не хочу быть один, думал Хуайсан, глядя, как через белый рукав, словно через полог вокруг богатой кровати, пробивается солнце, мне понравилось так, как есть. Друзья и любимый. И нравится, как с ними есть… столько работы, конечно… нужно обязательно только проснуться, проводить… и сейчас не буду засыпать надолго, не пропущу драгоценные мгновения…         Хуайсан развернулся в объятиях Лань Ванцзи боком, и он придержал его одной рукой под спину, а другой прикрыл голову, которую Хуайсан устроил у него на плече.