Сезон дождей

Усиление ливня сопровождается мощным грохотом по черепичной крыше. Удивительно, как тут всё не сгнивает при таких частых дождях. Чимин постепенно восстанавливается и больше времени проводит в сознании. Правда, пределы своей небольшой больничной комнаты он покинуть не смог бы даже при сильном желании — после полученных в пути травм, боль в ногах и руках всё ещё его сопровождает и раны требуют постоянного ухода. Ещё Чимину скучно. Он ежедневно перекидывается парой слов с ворчливой лекаршей, стреляет злобным взглядом в Намджуна во время его ночных обходов и на этом всё. Чонгук же не навещал его несколько дней. Негодование печёт в районе желудка юноши. Ему не нравится доверчивость младшего и дружелюбие к местным. И так как этого у мальчика не отнять, Чимину нужно скорее выбираться из больничного крыла. Дожидаясь лекаря, Пак долго смотрит на забинтованные кисти, не решаясь взглянуть, что скрывает марля. Немного поразмыслив, он хмурится и начинает медленно разбинтовывать левую руку, которой по ощущениям досталось больше. Обычно во время перевязок он отводит взгляд, потому что не знает, какие эмоции у него вызовет увиденное, а при постороннем человеке меньше всего хочется показывать свои слабости. Без предупредительного стука, шаркая ногами, в комнату входит старушка, привычно пахнущая травами. Юноша не успевает полностью развязать марлю и рефлекторно кладёт правую ладонь поверх замотанной кисти. Это, конечно, не остается незамеченным, о чём говорит громкий цок женщины. Она нерасторопно приземляется рядом со спальным местом мальчика, тянет свою сумку ближе и как обычно достаёт лекарственный набор. — Зачем развязал? — спрашивает лекарша и взглядом указывает на руки мальчишки. — Не ваше дело, — не скрывая недоброжелательного настроя. — Можешь не рассказывать, но любому, даже самому храброму человеку иногда нужно с кем-нибудь поговорить, — она поднимает на него многозначительный взгляд. — Я знаю, что твой дружок не навещал тебя. Чимин сжимает зубы, чувствуя, как гнев поднимается в груди. Он не хочет говорить о Чонгуке, не хочет признавать, что его отсутствие ранит сильнее, чем увечья на руках. Раскат продолжительного грома не позволяет ему съязвить в ответ. Усиливающийся дождь тарабанит по всей крыше. Женщина протягивает руку, ожидая, что Чимин покажет ей повреждённую кисть. Юноша колеблется, но в конце концов сдаётся — боль уже невыносима. Когда повязка спадает, он видит свою кожу: воспалённую, покрытую струпьями и следами верёвок. Это всё ещё выглядит ужасно. — Дерьмо… — шепчет он, отворачиваясь. — «Дерьмо» — это если не лечить. А так — просто шрамы. Будешь помнить цену, которую отдал за непослушание. Чимин резко поворачивается к ней, горящими от злости зрачками прожигая дыру. — Я никогда не преклонюсь перед варварами, чего бы мне это ни стоило. Лекарша вздыхает, нанося мазь. — Гордость — это роскошь, которую ты здесь не можешь себе позволить.

***

Юному Чону никак не удаётся выкроить время для встречи с Чимином вот уже который день. После первых уроков с учителем ему не удалось встать пораньше, а после занятий он был слишком потрёпанный, чтобы показаться Паку. Тот наверное беспокоится. Или злится… Но на кого? На жителей поместья или самого Чонгука? — Тот калека из лечебницы долго ещё планирует прохлаждаться? — с презрением спрашивает Бёнхон на утреннем построении. В ярости Чонгук сжимает кулачки до белых костяшек, подавляя в себе желание запротестовать против слов учителя. Это ничего не даст, кроме наказания для самого Чона и возможно, даже Чимина. За эти дни юноша усвоил главный негласный урок: внешне всегда нужно выказывать подчинение. Неважно, что тебе говорят и чем заставляют заниматься — просто подчиняйся. Чонгук ловит на себе строго вопрошающий взгляд учителя. Оказывается вопрос был адресован ему. — Он пока восстанавливается, — робко, но слышимо произносит юноша. Да, он усвоил и это правило. Бёнхон, похоже, способен выдрессировать даже пугливую лань, если это будет необходимо. Вот и Чонгук оказывается умеет громко и четко говорить. — Раны заживают, но ему ещё тяжело держать палочки для еды. — Руку, которую он поднял на господина, следовало отрубить, — в интонации учителя нет эмоций, но его слова ощущаются как холодное железо, медленно разрезающее плоть. — К этому выродку и так проявили милосердие. Чтоб завтра стоял здесь со всеми. Губы Чонгука дрожат, но он лишь кивает и опускает взгляд. Как можно быть таким? Словно они все и не живые люди вовсе, а вещи, которые можно ломать и выкидывать. Тренировки тяжело даются. Мысль о том, что Чимин может не выдержать такой нагрузки, заставляет его сердце сжиматься. После вечернего построения мальчишки расходятся на отдых, а Чонгук стоит ещё некоторое время на месте, не решаясь двинуться. Оставлять Чимина в неведении нельзя. Нужно передать ему приказ учителя. Постараться донести, чтобы тот слушался и не дерзил. Прикинув такой план в голове и проигнорировав урчание в животе, Чон быстрыми шагами направляется в сторону больничного крыла. Увидев приоткрытую, как ни странно, дверь, Чонгук осторожно заглядывает внутрь. Чимин сидит на краю матраса, то ли разматывая, то ли заматывая бинты на руке. Его лицо бледное, но сосредоточенное. Он не сразу замечает долгожданного гостя и Чонгук успевает разглядеть, как губы Пака искривляются от боли, когда тот слишком резко дергает повязку. — Чимин, — шепчет младший, переступая порог. Юноша вздрагивает и быстро поднимает голову. Глаза, обычно живые и насмешливые, теперь полны усталости. Но в них мелькает что-то теплое, когда он видит Чонгука. — Наконец-то, — хрипло произносит Пак. — Уже думал, ты забыл дорогу. — Прости, — Чонгук кидается на пол, обнимая сидящего Чимина. — Я не забыл, — шепчет, прижимаясь лбом к его плечу. — Никогда бы не забыл. Чимин сперва замирает, но затем его руки медленно обвивают Чонгука в ответ. Он вздыхает, его пальцы слегка дрожат, вцепляясь в ткань одежды младшего. — Знаю. — Учитель приказал, чтобы завтра ты присутствовал на тренировке, — выдыхает Чон, отстраняясь, чтобы взглянуть ему в лицо. Пак закатывает глаза. — Чимин, пожалуйста… — Чонгук хватает его за запястье и тут же испуганно ослабляет хватку, вспомнив о ранах. — Не зли его. Просто… Сделай вид, что слушаешься. — Как ты? — Чимин приподнимает бровь. В его голосе нет насмешки, только усталая горечь. — Я не такой, я так не умею. — Если не подчинишься, он убьёт тебя! — почти кричит младший, но тут же осекается, боясь, что его выпроводят за шум. Он понижает голос до шепота. — Ты думаешь, мне легко смотреть на это? Видеть, как они… Как они… Юноша замолкает. Чимин смотрит на него и его выражение лица смягчается. — Ладно, я постараюсь, — обещает старший, а затем что-то вспомнив, снова хмурится. — Ты же не ходил ужинать, да? — дождавшись неуверенного кивка, он добавляет: — Иди поешь, завтра утром увидимся. Живот младшего отзывается, как бы соглашаясь с предложением. Чонгук напоследок снова заключает старшего в объятья и, коротко попрощавшись, быстро выскальзывает в коридор, оставляя Чимина одного — с его болью, его упрямством и его обещанием, которое Пак вряд-ли сдержит.

***

Чимин проснулся раньше на пару часов. За окном, как всегда, неистовый ливень. С таким положением дел, побег становится почти невозможным. Юноша хмурится, отбрасывая эти мысли. Нельзя просто взять и бездумно убежать. Нужно изучить местность, понять куда направиться, чтобы скрыться, знать какие опасности могут ожидать, да и провизией в дорогу запастись. Конечно же, перед побегом хотелось бы уничтожить ухмылку с лица Мина и прикончить его, но Пак трезво может оценить: чтобы провернуть такое, потребуется куда дольше времени, чем он может себе позволить здесь оставаться. Юноша небрежно скидывает с себя одеяло и потягивается, похрустывая суставами. Он надевает бесцветную одежду, которую вчера принесли, умывает лицо в тазу с водой и недовольно вздыхает видя в отражении воды себя. Усталость впечаталась в цвет его кожи, а пережитый ужас читается в собственном потускневшем взгляде. Он встряхивает посуду и отражение искажается, пряча изъяны. Видит ли Чонгук тоже самое в Чимине? Такое заметно только если знаешь человека, как самого себя. Любящий взгляд ни за что не упустит столь печального изменения. Грубая ткань неприятно трет кожу у шеи. Чимин ослабляет завязки решая, что рукава лучше засучить и подвязать выше запястий. В мыслях возникает образ матери, заботливо поправляющей его одежду перед тем, как он выбежит на улицу. Каждый раз она это делала. Проверяла, что сын опрятно одет и целовала в макушку. Иногда в лоб. Реже в щеки, потому как Чимин возмущено вытирался. Не из брезгливости конечно. Дело было в смущении. Он считал себя слишком взрослым для таких нежностей. В носу щипает, горло сдавливает смесью разных чувств. Мальчишка шмыгает носом и поднимает лицо к потолку. Беспокоясь о потере Чонгука, ослепленный своей злостью, он совсем забыл, что грусть ему не чужда. У него отняли то, чего отнимать у детей нельзя. Варварски, грубо и беспощадно. Слезинка скатывается к уголку глаза. Чимин снова шмыгает носом и вытирается о рукав, услышав шаги в коридоре. Дверь в комнату отворяется со скрипом, а Намджун входит с неизменно благородной осанкой. — О, так ты уже готов, — отмечает он довольно, увидев одетого и умытого юношу. — Тогда иди за мной. Позавтракаешь, а потом пойдешь учебно-тренировочное крыло. Чимин молча кивает, чем сразу порождает в слуге настороженность. Пак Чимин не из робких. Он демонстрирует это каждый день, что находится здесь. Нож ему не нужен, у него есть язык, чтобы резать. И характер, чтобы вызывать в других желание задушить его. Мальчишка либо сломался, либо что-то затевает. Второе более вероятно. Намджун замечает и подозрительную послушность, когда Пак без возражений идёт за ним. — Не то что бы я беспокоился, — решает высказаться старший слуга. — И у меня нет иллюзий на твой счёт, — он прочищает горло прежде чем продолжить. — Ты ненавидишь нас, а я не доверяю тебе. Я говорю с тобой открыто, без масок и ожиданий, — они сворачивают в другой коридор. Чимин выглядит так, будто и не слушает вовсе, плетётся за слугой и смотрит перед собой в пустоту, но Намджун всё равно не замолкает. — Не замышляй ничего. Это в наших общих интересах. У меня нет желания разгребать последствия бессмысленных действий. А тебе нет смысла быть наказанным за то, чего сделать все равно не удастся. Я об этом позабочусь, поверь мне. Разговор заканчивается, когда они добираются до столовой. Чимин никак не реагирует на слова слуги. Он их слышал, но отвечать не было желания. Намджуну стоит отдать должное. Говорит откровенно, без лживой улыбки и наивных надежд. Он с Чимином предельно честен: «Тебе плевать на всех, а всем плевать на тебя. Только проблем не доставляй». На кухне суетятся повара, вступив в спор между собой. Завтрак господину скоро подавать, а они не могут прийти к общему решению: украсить блюдо розмарином или кунжутом. Чимин проходит дальше, в сторону пустой столовой. Он пришел раньше всех и осматривается, взгляд всё время соскальзывает в сторону входа, ожидая появления Чонгука. Юноша занимает место в дальнем углу для лучшего обзора. На кухню его пока не пускают ни за едой, ни за тем чтобы поглядеть. — Эй, ты! — небрежно доносится от повара. Чимин, до этого рассматривавший перевязанные запястья, поднимает только взгляд. — Помоги ей отнести завтрак господина, — указывает он на служанку, которая суетливо обходит поднос со всех сторон, не зная как лучше поднять. Чимину есть, что ответить этому идиоту. Начиная от «не хочу» и заканчивая «пусть горит в преисподней ваш господин». Не хотелось бы конечно начинать утро с конфликта, будто он даже не старается сдержать обещание данное Чонгуку. К тому же, ему выпал шанс увидеть путь к логову. Он молча встаёт, подходит к столу и берёт кувшин с напитком. Служанка же поднимает поднос, кивает ему и они оба выходят в коридор. Если бы девушка не шла перед ним, он подумал бы, что идёт в одиночку, настолько у неё тихие шаги. И быстрые, кстати. Оно и понятно, здание такое большое, что пока дойдёшь, всё остынет и тогда голова расстанется с шеей. Или какое у них наказание следует за подобную ошибку? Нос юноши улавливает аромат приготовленного мяса, доносящегося с подноса девушки. Он сильнее вдыхает и во рту сразу скапливаются слюнки, а желудок неприятно сжимается. Если бы еду нёс он, точно безвольно урвал бы себе кусочек. В стремлении отвлечься, Чимин смотрит на кувшин, который держит двумя руками и глаза вдруг начинают искриться в озарении. Яд. Надо добыть яд. И в следующий раз, когда из него снова сделают доставщика еды, он отравит либо блюдо, либо напиток. И если повезёт, он воочию увидит томную смерть дьявола. Они останавливаются у массивной двери и стража подзывает мужчину в возрасте. Он пробует по кусочку каждого блюда, неспешно смакуя, потом подносит чашу к кувшину. Чимин наливает, мысленно ругаясь на свою наивность. Разумеется Юнги не станет принимать пищу без предварительной дегустации. Через время мужчина одобрительно кивает, двери открываются и девушка вместе с юношей проходят внутрь. Теперь они стоят внутри, с опущенными головами, в ожидании, когда им разрешат всё разложить. И Пак Чимин не был бы собой, если бы дерзновенно не поднял свой взгляд. Дворец, хоть и небольшой, не пылал ни роскошью, ни бедностью, но то что сейчас перед собой видел Чимин олицетворяло результат многочисленных грабежей и нападений. Средоточие всего особняка — покои господина, мерцающие в разного рода богатствах. Пак сам себя перестал осознавать, засмотревшись. С потолка свисает огромная железная конструкция, на которой горят свечи, стены увешаны картинами, написанные явно не корейскими художниками. Там же висят мечи, в углу находятся доспехи с необычным рифлением. Большее внимание привлекают стол и кровать, такая мебель свойственна европейским народам. — Нравится? Эта самодовольная интонация. Бегающий по покоям взгляд юноши застывает на Юнги, одетого в ткани высокого качества с золотыми вышивками. Он выглядит почти как император. — Ты что здесь делаешь? — доносится второй, уже недовольный голос. — Зачем ты привела его в покои господина без разрешения? — Намджун сразу же переключается на девушку. Та теряется, бормоча что-то про повара. — Не волнуйся, Намджун, он теперь наш. Мы должны проявлять доверие, — приторно лживо произносит Мин. — Положи кувшин на стол, — тяжело выдохнув, указывает старший слуга, одаривая Чимина предупреждающим выражением лица. На столе разложены приборы, отличающиеся от привычных палочек для еды. Интересная расписная посуда, а ещё стулья. Юнги, похоже, любитель экзотики. Всё это время он с любопытством наблюдает за юношей, который всеми силами старался не выказывать удивления. Господин умеет ухмыляться не только губами, но и взглядом. Он видит в Паке эту смесь негодования и замешательства. Даже некоторую беззащитность в неожиданно увиденном. Чимин необычный. И характером, и наружностью. Но что особенно привлекательно — он необычен в противоречии своей мягкой, почти нежной внешности с волевым, упрямым темпераментом. Это бросается в глаза сразу. Этот юноша воин в облике ангела. Любопытно, что из него получится в будущем. Когда стол был накрыт, Юнги уселся за ужин. Одной бровью он подал знак Намджуну и тот приказал служанке с Чимином удалиться. Их не поблагодарили, не предложили присоединиться. В семье Пака подобное поведение посчитали ли бы оскорбительным. Сейчас это происходит не в его привычном кругу. И он в положении прислуги. В его родных краях со слугами обращались как с равными. Чимин здесь себя даже слугой не чувствует. Скорее уж рабом. Без права голоса и выбора. На подходе к кухне, стали доноситься звуки посуды и мальчишеских голосов. Пройдя в столовую, Чимин понимает, что все места заняты, судя по брошенным вещам, а у чана с едой выстроилась огромная очередь. Юноша, ведомый стадным инстинктом, не думая ныряет в толкающуюся шумную кучку. Не хотелось бы остаться без еды. Рост Пака не позволяет разглядеть в толпе Чонгука, даже на носочках. Басистый голос повара не прекращает ругать и угрожать. Чимин злобно кого-то пихает, когда его слишком сильно начинают стискивать вокруг. Он шипит, кряхтит, но наконец добирается до еды. Он берёт блюдце и протягивает над булькающей жидкостью. Повар оценивающе приподнимает бровь — он вроде бы раньше не видел этого светловолосого среди тренирующихся: непонятно новоприбывший он или местный служка. Мужчина устало хмыкает, щедро зачерпывает суп и переливает в посуду мальчишки, подзывая следующего. Но Чимин не отходит. Несмотря на нарастающее недовольство сзади, он упрямо стоит на месте и протягивает второе блюдце. — А ты часом не обнаглел?! — взрывается мужчина. — Это для моего друга. Он опаздывает и может остаться без завтрака, — объясняет Чимин. — Пошёл вон отсюда! — повар, с раскрасневшимся лицом, замахивается черпаком. Чимин отскакивает в сторону, спотыкаясь о подбежавшего к нему Чонгука. Мягкая улыбка трогает лицо старшего, когда он понимает, что это Чон, который своими большими глазками заботливо осматривает его. — Хён, с тобой все хорошо? Я уже взял порцию и ждал тебя в конце столовой, — он побежал в сторону кухни сразу, как услышал ругань повара. Это было рефлекторно, будто у Чонгука уже в инстинктах засело, что если где-то конфликт, то там непременно окажется и Чимин. Старший с улыбкой ворошит ему волосы свободной рукой, затем опускает на плечо и вместе с ним шагает в столовую.

***

Внутренний тренировочный двор в лужах и грязи из-за ливня. Тёмно-серые облака не пропускают и тонкой солнечной лучинки в эти проклятые земли. Словно здесь живёт скверна, не имеющая прав на свет за свои деяния. «Наверняка так оно и есть», — думает Чимин видя, как проигравший в бою юноша, получает хлесткую пощечину от победившего соперника и падает от силы удара, хватаясь за алеющую часть лица. Основная часть тренировки уже прошла и они приступили к спаррингу. Бёнхон приказал разделиться на пары и сесть в два ряда друг напротив друга. Чимин с Чонгуком оказались вдвоём. Просто инертно притянулись, не раздумывая. Не хотелось бы конечно биться на кулаках друг с другом, но Чимин за время тренировки успел прискорбно оценить, что Чонгук на данный момент самый слабый из них. Нельзя допустить, чтобы кто-то из мальчишек пытался самоутвердиться за его счёт. Гораздо безопаснее им быть в одной паре. Чонгук не сможет навредить Чимину, а тот в свою очередь не будет драться в полную силу. Пак поддастся ему, ведь Бёнхон пока ещё не в курсе способностей Чимина и считает его слабаком, которого пришлось выхаживать. Он не заподозрит притворства. По придуманным учителем правилам боя, победивший бьёт по лицу проигравшего. По идее, это якобы должно укрепить дух проигравшего, вынудить быть сильнее, ведь проигрывая в драке, в которой тебя уже побили, ты вынужден получить вдобавок еще и наказание. Это должно заставить проигравшего в следующем бою быть более ожесточенным и выгрызать себе победу любой ценой. «По-варварски», — считает Чимин, объяснив Чонгуку свой план, в котором забыл учесть кое-что очень важное. Наступает их очередь. По команде учителя, юноши осторожно занимают позиции. Одежда просырела до нитки, стала тяжёлой и липнет к телу. Чонгук, помня план, старается атаковать, но его удары робкие, несобранные. Юноша не припомнит, чтобы ему когда-либо приходилось драться с Паком. Даже в шутку. Даже будь Чонгук сильнее, он не смог бы серьёзно ударить человека которого любит. Он миролюбив сам по себе, а к близким у него особый трепет. Особенно, когда из близких у него остался один только Чимин. Тот легко парирует атаки, имитируя лёгкую борьбу. Возможно с другим соперником ему крепко досталось бы, ведь он ещё восстанавливается, пытается беречь кисти. Он намеренно пропускает выпады младшего для убедительности, наблюдая в широко раскрытых глазах того испуг за каждый нанесенный удар. Через пару минут заметив, что младший запыхался и чувствуя собственную одышку, Чимин искусно поддаётся, позволяя Чонгуку повалить себя на слякоть. Дождь хлещет прямо в лицо, заставляя щуриться. Он видит над собой бледное, растерянное лицо Чона, чувствует его трясущиеся руки, помогающие ему встать. — Чего ждешь? — раздаётся ледяной голос Бёнхона. Он стоит неподалеку, скрестив руки на груди. — Правило для всех одно. Ударь его. Чонгук замирает. Он смотрит на Чимина, в глазах которого ни страха, ни упрёка — только твёрдое, призывное требование. Но он не может. Поднять руку на этого человека, на единственное, что у него осталось, было всё равно что ударить себя самого. Его пальцы лишь судорожно сжимаются в кулак у бедра. В глазах не борьба, а настоящая паника. Чимин, видя этот паралич, в этот миг понимает, что именно упустил в своём плане. Он учёл всё: свою выносливость, силу Чонгука, необходимость убедительно поддаться. Но он забыл учесть сердце Чонгука. Его мягкость. Его преданность. Ту самую черту, за которую Чимин его ценит и которая сейчас грозит обернуться катастрофой. И прежде, чем он успевает что-то сказать, сделать — резко повернуть голову, взглянуть на учителя, — происходит это. Бёнхон, наблюдавший с каменным лицом, встав между ними, поворачивается и ладонь, твердая и тяжелая, со всего размаха врезается в бледную щеку Пака. Он не бьёт Чонгука, который ослушался. Он бьёт Чимина. От неожиданности юноша валится с ног обратно в лужу. Удар пришёлся с такой силой, что у него на секунду потемнело в глазах. Звон в ушах заглушает все остальные звуки — и шум дождя и громкий, судорожный вдох Чонгука. Щека вспыхивает огнём, волнами расходясь по всему черепу. Юноша пытается подняться на локоть, но мир вокруг плывёт. Над ним возникает тень Бёнхона. Учитель смотрит не на него, а на Чонгука, который стоит, окаменев, с лицом, искаженным ужасом. — Жалость — это слабость, — голос доносится словно сквозь толщу воды. Спокойный, назидательный. — Посмотри, к чему это привело? Из-за твоей слабости, он пострадал сильнее, чем мог бы. Твой удар был бы милостью. Мой — стал уроком. Уроком для вас всех. Чимин не может подняться. Голова раскалывается, мир плывёт. Он проиграл, чтобы защитить Чонгука. А Чонгук не смог ударить, чтобы защитить его. И в итоге Чимин получил в десять раз хуже. И виноват в этом был… Чонгук? Его слабость? Бёнхон наклоняется к Чимину, все ещё лежащему в луже. — Вставай. И запомни: в следующий раз, когда тебе придётся проигрывать, убедись, что твой партнёр сильнее тебя духом. А иначе страдать будешь ты. Он выпрямляется и обводит взглядом остальных мальчишек, замерших в немом шоке. — На сегодня достаточно, — объявляет он. — Убирайтесь. Чимин сквозь туман видит, как Чонгук, наконец, срывается с места, падает перед ним на колени в грязь, его лицо искажено ужасом и таким всепоглощающим чувством вины, что его почти физически можно ощутить. — Хён… Прости… Я… — Чонгук захлебывается, его руки витают в воздухе, боясь прикоснуться и причинить еще больше боли. Щека Чимина уже неимоверно распухла, губа разбита. Головокружение отступает, оставляя после себя холодную пустоту и жгучую боль. Грязная одежда неприятно прилипает к телу, а волосы к лицу. Дождь не прекращается и ни Чонгук, ни другие не видят его слёз. Но сам Пак их чувствует, они горячими капельками скатываются с уголков глаз и стекают по лицу, смешавшись с дождём. Юноша вяло принимает помощь Чонгука, опираясь на него, когда встаёт, и голова снова начинает идти кругом. Младший подхватывает его за пояс, одну руку закидывает себе на плечо через шею и медленно ведёт его в сторону купальни. Его прикосновения осторожные, полные вины. Он хочет услышать хоть что-нибудь от Чимина, но не решается что-либо сказать сам. Мысль в голове вызывает ещё большее чувство вины: Чимину наверное попросту больно говорить. Они проходят мимо выходящих из купальни мальчишек. Некоторые смотрят на них двоих с пренебрежением, потому что считают их самыми слабыми в группе, другие с затаившимся страхом, что в следующий раз пострадает их собственная шкура. Юноши проходят в помещение с каменным резервуаром и деревянными тазами. Никого больше нет. Пока они плелись со скоростью черепахи, остальные ополоснулись и побежали ужинать. Чонгук усаживает старшего на каменный выступ, а сам бежит за водой, тряпкой и быстро возвращается. Он опускается на колени, смачивает кусок ткани и виновато пожимает губы, ничего не говоря, будто это он в ответе за температуру воды. Чимин окунает кончик пальца в таз и совсем не удивляется. Конечно, он и не ожидал горячих источников. Чон аккуратно тянет руку с тряпкой к его лицу, на котором уже высохли слёзы и оставили после себя лишь солёное жжение на коже щеки, но Чимин медленно поднимает свою руку и перехватывает его запястье. Хватка слабая, но настойчивая. — Не надо, — хрипит Чимин. Собственный голос кажется ему чужим. — Оставь, — он поднимает на него уставший, требовательный взгляд. — Это не твоя вина. Понял? Чонгук с ним не согласен. Он подвёл его, проявил слабость и подставил Чимина под удар. Обида застревает в горле, не давая словам вырваться и он молчит. — Я сам, — с той пощечиной из тела будто весь дух выбили и у Чимина не осталось сил, чтобы следить как и что он говорит, поэтому возможно светловолосый звучит в целом грубовато и обиженно. — Ты тоже должен искупаться, — уже более ласкового добавляет он. Младший послушно кивает, приносит ещё один таз и тряпку. Он встаёт чуть поодаль и начинает раздеваться, мельком поглядывая в сторону Чимина, если вдруг у того снова закружиться голова или станет плохо. Бёнхон не пожалел вложенных сил, аж отпечаток ладони вырисовывается. Чимин медленно, с трудом, стягивает с себя промокшую, грязную одежду. Движения механические, лишенные живости, какой-либо энергии. Сил не хватает даже удержать одеяния, которые просто развязавшись, оказываются кучкой у ног. Он стоит к Чону спиной и тот видит худые плечи, бледную кожу, тонкую шею, которую при желании здешние мерзавцы могут сломать. Его хён силён духом, но его тело слабее перед властью взрослых мужчин. Он дрожит, когда холодная вода касается кожи. Моет туловище, ноги и с тяжелым выдохом, делает паузу. Потом промывает между ног, от чего в миг покраснев, Чонгук больше сосредотачивается на своём купании. После очередной передышки, Чимин шипя умывает лицо, а пострадавшие части просто промакивает тряпкой. Мурашки бегут по телу Чонгука, когда Чимин в конце купания разматывает грязные, влажные бинты на запястьях. Он видит бурое, неровное месиво, прилипшее к марле. Чимину приходится дополнительно всё смочить, его плечи напрягаются и чуть приподнимаются, когда ткань тянет за собой корки. Вода в тазу становится мутно-розовой. Он отжимает тряпку, его пальцы слегка подрагивают. Юноша не издает ни звука, но по тому, как напрягаются мышцы на его спине и резко втягивается воздух через нос, когда ткань отрывается с прилипшей кровью, Чонгук понимает — ему очень больно. Больнее, чем от резкой пощечины. Однако, куда страшнее выглядят темные борозды, оставшиеся после верёвок. Уродливые и неаккуратные. Чимин ни разу не пожаловался во время тренировки, несмотря на то, что это был первый день после лазарета. И он сдержал обещание. Но из-за нерешительности Чонгука, ему всё равно досталось. Больше нельзя такого допускать. Младший заканчивает первым, вытирается и одевает сухую, чистую одежду. Он смотрит на Пака, который медленно, но тоже уже одевается. — Хён? — Иди первый, мне нужно перевязать руки, — усталость сочится в его интонации. Больше всего на свете он сейчас хочет оказаться на спальных матах. Чонгук не спорит, соглашается. Лучше он сейчас сходит за ужином, а то потом не останется. Никто для них откладывать порции не станет. Он забирает грязную одежду, свою и Чимина, чтобы по пути оставить их в прачечной, и торопливо уходит. Чимин же, просидев в тишине ещё какое-то время, встаёт и двигается в сторону комнат. Чон сумбурно рассказал, как туда добраться, так что Пак примерно понимает куда идти. Он плетётся по широкому коридору, ближе к стенке. Его плечи напряжены, руки скрещены и прижаты к животу, неосознанно пряча травмы на кистях. Тело покрыто мурашками после купания, потому что в помещениях холодно. Солнце давно не грело эти земли. Когда он добрался, в комнате его ждала лекарша, успевшая разложить все свои мази и микстуры. — Намджун попросил осмотреть твои кисти и заодно щёку, — прохрипела она не подняв взгляда, продолжая заниматься своими склянками. Раздражение промелькнуло внутри Чимина. Насколько же тут быстро всё доносят. Но оно быстро сменилось щемящим облегчением. Кисти невыносимо зудят после купания, хорошо что эта женщина пришла. Юноша опускается перед ней на матрас и протягивает руки ладонями вверх. Женщина, видя этот кошмарный вид, осуждающе вертит головой и цокает. — Эти раны нельзя мочить. Ты хочешь, чтобы они загноились? — она притягивает поочередно его руки ближе к себе и удаляет остатки прилипшей марли с помощью специального инструмента. Чимин пропускает мимо ушей её укоры. Сил язвить в ответ у него нет. Он втягивает воздух сквозь зубы, пальцы дрожат, но руки он не отдёргивает. Терпит. Старуха замечает, что его норов поутих. Бёнхон с учениками не жалеет своих ладоней, она это знает. Не раз выхаживала мальчишек. Щека этого юноши не самое худшее, с чем она имела дело. Она заканчивает с кистями, очистив их, наносит заживляющую мазь и накладывает повязку. С таким отношением шрамы в итоге будут уродливые. Лекарша аккуратно притягивает Чимина ближе к себе за подбородок и поднимает свечку к его лицу, чтобы осмотреть. Удар был сильным, судя по тому, как проявляются очертания ладони. — Кости целы, — она заставляет его открыть рот, проверяя. — Зубы тоже. На поврежденную щёку наносится охлаждающая мазь, которая по заверению женщины, должна снять воспаление и боль. Чонгук приходит с похлебкой как раз к моменту, когда она заканчивает. Темноволосый робко здоровается с ней и проходит в комнату, слыша её наставления: — Не позволяй ранам воспалиться, — она складывает лекарства обратно в свою сумку. — Если загниют, придётся лишиться рук, а господину не нужны те, кто не может держать оружие. От этих слов у Чонгука, присевшего с едой рядом со старшим, внутри всё холодеет. Женщина с таким спокойствием говорит, словно это обыденное дело. — Спасибо, — шепотом доносится от Чимина. Боль в скуле заметно притулилась, а кисти почти не зудят. Осталась только усталость. — Ты умеешь быть вежливым? Видимо, ещё и головой ударился, — со смешком кидает женщина, скрываясь за дверью. После всего пережитого за день Чимину и есть не хочется. Боль постепенно отходит, на её место приходит обида и злость. Его никто никогда не бил, а Бёнхон это сделал с такой легкой дозволенностью и с такой силой, будто намеревался отправить его под землю. Пак чувствует трещину на своей гордости. — Чимин, — зовёт его младший, с протянутой ложкой похлебки. — Тебе нужно поесть, разреши мне помочь, — Чонгук хочет сделать хоть что-нибудь для него. Поесть надо. Пак понимает, что раскис. В больших, блестящих от слезинок глазах Чонгука читается вина и, чтобы позволить ему её искупить, он нешироко отрывает рот и принимает помощь младшего. Чонгук не виноват ни разу. Чимин не обижается и уж точно не злится на него. Это дело рук варваров, жестоких и циничных, поймавших юного Чона в сети жестокой манипуляции. — Завтра, — наконец подаёт голос старший, — ты будешь драться со мной, если нас поделят на пары. И ты ударишь. Чонгук вздыхает. — Я не… — Ты ударишь, — Чимин смотрит прямо, не терпя возражений. Его лицо бледное, немного опухшее с одной стороны. — Его удар хуже. Твой — я выдержу, а его — нет. Ты должен ударить убедительно, понял? — Хорошо, — кивнув, тихо соглашается Чонгук, после чего Чимин, игнорировавший протянутую ложку у своего рта, довольный ответом, наконец съедает последнюю порцию с рук младшего. Темноволосый уносит посуду и вернувшись помогает Чимину удобно уложить маты. Тот ложится первым, лицом к стенке, а Чонгук, укладывается рядом, накидывает на них обоих одеяло и задувает свечку — теперь темнота ему не страшна. Он прижимается к старшему ближе, в поиске толики уюта и безопасности. Чимин ощущает его дыхание на задней поверхности шеи, чувствует тепло, когда Чонгук осмелев, пододвигается вплотную и перекинув руку через его талию, обнимает. Напряженное тело Чимина расслабляется, а разум успокаивается. Он укладывает свою ладонь поверх ладони младшего на своём животе и быстро засыпает под его сопение.